Пролог. Случайный объектив
Город выдыхал усталость долгого дня. Воздух, еще хранящий тепло осеннего солнца, начинал пропитываться сырой прохладой надвигающихся сумерек, неся на себе тяжелый букет запахов: жареного масла с уличных ларьков, выхлопных газов, влажного асфальта и едва уловимой, горьковатой сладости увядающих где-то в скверах хризантем. Хуа Чэн прислонился спиной к шершавому, прохладному камню старинной арки - порталу, отделявшему крикливую, пеструю торговую улицу от тишины узкого переулка. Дорогой фотоаппарат, матово-черный, почти бесшумный хищник, безвольно висел у него на ремне через плечо. Пальцы, привыкшие к точным настройкам, к фиксации мгновений, сейчас лишь машинально перебирали кольца объектива. Очередная «охота» завершилась впустую. Ни одно из мелькавших перед его острым, аналитическим взглядом лиц не зацепило, не вызвало того едва заметного внутреннего толчка, что безошибочно шептал: «Вот он. Снимай». Усталость, не физическая, а та, что копилась веками в самой сердцевине души, гнала его прочь - в стерильную тишь студии, где можно было утонуть в эскизах, в шелесте дорогих тканей, пытаясь выткать неуловимое, вылепить из глины воздуха призрак утраченного лика.
Он уже сделал шаг в сумрак переулка, готовый раствориться в нем, как всегда растворялся, когда краем глаза уловил движение, резко выбивавшееся из пестрой, кричащей толпы. Соломенная шляпа. Широкополая, небрежно поношенная, с легким изломом поля, она прикрывала лицо владельца, оставляя видеть лишь упрямую линию подбородка и тонкие, сжатые в легкой задумчивости губы цвета бледной розы. Что-то в этой небрежной попытке спрятаться, в этой безмолвной защите от назойливого мира, заставило сердце Хуа Чэна сжаться знакомой, изматывающей болью - болью восьмисот лет безутешного поиска. Рука с камерой поднялась сама собой, почти против воли, движимая древним инстинктом, сильнее разума. Объектив, холодный цилиндр стекла и металла, нашел цель, плавно увеличил изображение. И мир перевернулся.
Он.
Не имя. Не черты лица, которые за века могли исказиться в памяти, как рисунок на мокром песке. Нет. Это было ощущение. Чистота линии высоких скул, невероятная, почти фарфоровая бледность кожи, контрастирующая с густыми, темными ресницами, и главное - взгляд. Даже скрытый глубокой тенью широких полей, он излучал ту самую, узнаваемую сквозь тысячелетия, тихую, непоколебимую доброту, ту внутреннюю силу, смешанную с вечной, непонятой миром печалью, которую Хуа Чэн искал во всех перерождениях, во всех мирах, сквозь кровь и пепел забвения, сквозь реки времени. Пальцы, всегда такие твердые и уверенные, дрогнули. В этот миг порыв ветра, внезапный и озорной, словно насмехаясь над хрупкостью человеческих надежд, сорвал проклятую шляпу с головы молодого человека и понес ее прочь, легким парусом, прямо к арке, где стоял онемевший Хуа Чэн.
Движение было отработано за доли секунды - не мыслью, а инстинктом воина, защищающего святыню. Он поймал летящую шляпу, ощутив под пальцами шершавость соломы и прохладную гладь шелковой подкладки - красной, как капли крови на снегу, как вспаханная земля после битвы, как единственный цвет в его вечном трауре. И вот уже сам Источник его вековечной тоски, растерянный, с развевающимися на ветру темными, шелковистыми волосами, подбегал к нему. Глаза... Боги, его глаза! Большие, ясные, цвета темного, теплого янтаря, смотрели на Хуа Чэна с неподдельным смущением и искренней благодарностью. В них не было ни искры узнавания. Только вежливость и та самая, сводящая с ума своей невинностью, глубинная печаль, которую он знал как свои старые шрамы.
- Простите... Моя шляпа... - голос был тихим, немного глуховатым, словно его владелец не привык повышать тон или редко использовал его по назначению.
Хуа Чэн протянул головной убор. Его собственные пальцы были ледяными, будто выточенными из мрамора.
- Вам повезло с ветром, - произнес он, заставляя голос звучать ровно, нейтрально, без той бури отчаяния и безумной надежды, что клокотала внутри, грозя разорвать грудь. - Хотя... возможно, это мне повезло. - Слова сорвались необдуманно, обнажая слишком много.
Молодой человек - Се Лянь, имя всплыло в сознании Хуа Чэна мгновенно, как будто высеченное там изначально, - смущенно улыбнулся, водружая шляпу на голову. Улыбка осветила его лицо на миг, но не смогла развеять тень печали в уголках глаз. Его взгляд, быстрый и осторожный, скользнул по безупречному крою дорогого шерстяного пальто Хуа Чэна, по матовому корпусу камеры, по серебряному кольцу на его длинном пальце, по уверенной, но скрытой, словно сжатая пружина, силе во всей его позе.
- Спасибо. Я... я очень благодарен. - Он явно чувствовал себя не в своей тарелке рядом с этой воплощенной уверенностью и неоспоримым богатством, как дикий цветок, выросший у подножия неприступной скалы.
- Се Лянь, - произнес Хуа Чэн, не спрашивая. Имя прозвучало на его губах как молитва, как давно забытое заклинание, как ключ, поворачивающийся в заржавевшем замке вечности. Юноша вздрогнул, широко раскрыв глаза, полные чистого изумления. «Откуда вы...?»
- Угадал, - солгал Хуа Чэн легко, с легкой, едва заметной улыбкой, которая лишь подчеркнула глубину печали в его единственном видимом глазу. Глаз этот, цвета старой меди, смотрел пристально, неотрывно, впитывая каждую черточку, каждую микроскопическую эмоцию на этом лице, которое он видел во сне и наяву больше восьми столетий. - Твое лицо... уникально. Идеально для камеры. - Он достал визитку из внутреннего кармана. Черный матовый картон, лаконично: «Хуа Чэн» и номер телефона, вытесненные холодным серебром. - Я дизайнер. Ищу лица. Твое... меня заинтересовало. Если не против насчет фотосессии - звони. До выходных. - Он вложил карточку в ладонь Се Ляня, избегая прикосновения к его коже, боясь, что от одного касания его тысячелетний контроль рухнет.
Се Лянь взял визитку, словно она была раскаленным углем или ядовитым цветком. Его тонкие пальцы слегка дрожали.
- Ох, я... я не думаю, что подхожу. Я обычный студент... Филология. Никак не модель. - Он покачал головой, шляпа слегка съехала набок, придавая ему вид нелепо трогательного, испуганного зайчонка. - Не думаю, что умею позировать.
- Обычность - понятие иллюзорное, - парировал Хуа Чэн, чувствуя, как стальная хватка самоконтроля начинает ослабевать под напором безумной радости и невыносимой боли. Он боялся напугать, спугнуть эту хрупкую, только что найденную птичку обратно в небытие. - Визитка у тебя. Решай. - Он кивнул, коротко, резко, и повернулся, растворяясь в темноте переулка быстрее, чем того требовали приличия. Ему нужно было уйти. Сейчас. Пока он не схватил этого юношу за плечи и не закричал в лицо осеннему ветру, в лицо равнодушным звездам, в лицо восьми векам ожидания: «Ты ли это? Ты ли наконец-то? Помнишь ли ты хоть что-то? Помнишь ли меня, своего Сань-Лана?»
Он шел, не видя дороги, глухой к городскому шуму. В ушах звенело. В груди бушевал ураган. Он нашелся. Он жив. Он здесь. И самое страшное: Он не помнит. Ничего. Эта мысль была как нож, вонзенный в самое сердце восьмисотлетней надежды. Но даже боль была сладкой. Потому что он нашел его. Снова.