Уголёк

Этот город никогда не успокоится. По его грязным закоулкам, по вонючим мусорным бакам, по серым детским площадкам всегда будет ходить несчастье.
Очередная пропажа.
Эдуард Спилфейк поставил молоко на место и громко хлопнул дверцей холодильника. Посетители магазинчика испуганно уставились на Эда, после чего отвернулись и направили свои продуктовые тележки подальше от нервного законника.
-Невозможно служить добру и быть таким злым одновременно, - ехидно заметил продавец, знавший Спилфейка ещё со школьной поры, а это без малого уже сорок лет.
- Знаешь, что ещё невозможно? – эмоциональнее, чем хотелось бы, ответил Эдуард. – Жрать каждое утро хрустящие, сладкие хлопья, когда на тебя с пачки молока смотрит пара «оленьих» глаз. У них там на заводе что, каждый день собрание «Выбираем самую грустную рожу пропавшего ребёнка»?
Одна из проходивших мимо матерей злобно глянула на Эда, притягивая ближе к себе сына и мысленно обливая детектива дерьмом. Спилфейку было плевать, его обливали кое-чем похуже и в реальности.
- Не шути над бедой, Эд. Не к добру это, - продавец отвёл глаза и стал пересчитывать жвачки на кассе – глупое и пустое занятие, но дома мужчину ждала жена и три дочери, так что не стоило лишний раз испытывать судьбу. 
 Спилфейк всё прекрасно понял и не стал развивать тему. Дети пропадали всегда. Это был словно страшный, но нерушимый закон жизни. Иногда их находили, иногда нет, кто-то возвращался домой в виде бездыханного тела, а кого-то, спустя несколько лет поисков, заменяла в гробу тряпичная кукла.Полиция ничего не могла сделать с исчезновениями, так что не Эду винить людей в излишней суеверности. Еженощно большинство семей возносили молитву тому богу, в чьё расположение верили больше всего: «Защити дитя наше, как щит защищает воина. Дай силы нам, как хлеб даёт силы путнику усталому. Спаси кровь нашу, как вода спасает заплутавшего в пустыне. А коли не милостив будешь и кару нашлёшь ужасную – помилуй рабов своих преданных, пусть душа к тебе уйдёт навеки, но тело возвратится нам». Расплатившись за пятилитровую коробку дешевого вина, детектив вышел в сумрачную пустоту парковки.

Конец октября в Эрендвиле всегда был самым лучшим временем в году: температура наконец-то приходила в норму, люди больше не страдали от удушающей пыльной жары, но и для сырой холодины было рано. Старая машина не хотела заводиться, и Эдуард устало откинулся на спинку сиденья, вдыхая свежую прохладу из приоткрытого окна. Звонок мобильного сбил детектива с мысли о выпивке.
- Алло.
- Эд, это Натан. Лизе опять плохо. Мы в четырнадцатом участке.
Спилфейк бросил телефон в бардачок и пару раз глубоко вдохнул, чуть прикрыв свои, выцветающие к старости, глаза. Лиза, Лиза... Когда же ты перестанешь быть для всех обузой. Эд с сожалением погладил коробку вина, он уже представлял как сделает первый глоток и кислое полусухое затушит пожар в его желудке, а если очень повезёт, то утром Спилфейк не умрёт от изжоги, но пьяных в участок пускают только как заключённых, а не как сотрудников. «Сдохни, сдохни, сдохни...» - крутилось у Эдуарда в голове, но он тут же себя одёрнул. Каким уродом надо быть, чтобы желать человеку смерти, потому что по его вине не можешь выпить? Самым распоследним, алкозависимым уродом. Лиза такого не заслуживала, а вот Спилфейк вполне, и всё же он терпел себя в этом мире чёртову кучу времени.
Машина наконец-то завелась, давая такой выхлоп в салон, что полицейский закашлялся, мысленно прикинув: чтобы самоубиться в этой колымаге не нужно даже дополнительных приспособлений, достаточно ехать с закрытыми окнами.
Эрендвил погружался в темноту. Подступающая ночь вязко заливала город своим телом, наполняла грязный воздух запахами поздних растений и гнилых объедков. Сонмы рабочих тянулись по улицам, то и дело пропадая в дверных проёмах своих квартир. Эд припарковался у четырнадцатого участка и вошёл в здание. Ему не нужен был специальный пропуск, ему даже не приходилось доставать свой значок – благодаря Лизе его узнавали во всех местных полицейских участках, больницах и детских садах. Натан сидел возле допросной, видимо внутрь ему запретили заходить, а может быть он и сам этого не захотел. Когда Эдуард взялся за ручку двери, Нат даже не шелохнулся, только усталый взгляд его подёрнулся лёгкой дымкой извинений. За восемнадцать лет вынужденного сотрудничества все слова были сказаны, вина и прощение стали формальностью, на которую не стоит тратить звуки. Лиза, Лиза, когда же ты уже перестанешь быть проблемой. Эд вошёл в комнату и сел за стол напротив преступницы, протокол с места преступления он взял у дежурного, быстро прочитал и спрятал в карман брюк. Женщина не взглянула на детектива, её склонённую на бок голову скрывали длинные растрёпанные волосы, а тело раскачивалось из стороны в сторону. Спилфейк положил руки на стол и взял ладони женщины в свои, он еле подавил желание брезгливо сморщиться, от преступницы резко несло мочой.
- Лиза, - позвал Эд, надеясь вернуть, скрытому за волосами, взгляду хоть немного осмысленности. – Лиза, ты слышишь меня?
- Они должны были уехать. Почему они не уезжают? – женщина продолжала качаться, глядя куда-то в сторону, её тёплые пальцы то и дело вздрагивали в руках Эда.
- Лиза, посмотри на меня, это очень важно. То, что ты сделала – серьёзное преступление.
- Они тут умрут. Все умрут. Всегда умирают. Я знаю как их спасти. Я хочу им помочь.
Раскачивания тела стали быстрее, ладони женщины сжались в кулаки и грязные ногти впились в свою же плоть. Спилфейк сильнее обхватил чужие запястья, не скованные наручниками.
- Я знаю, Лиза. Ты желала им только добра, но нельзя брать чужих детей и увозить их из города.
Женщина повернула голову и её красные заплаканные глаза впились в детектива, словно пожирая весь его облик.
- Ты не понимаешь, Эд, - Спилфейк думал, что голос Лизы сорвётся на фальцет от переживаемых эмоций, но он наоборот стал глухим и низким, почти утробным, совершенно чужим.
- Я понимаю, Лиза.
- Они никого не ищут. Делают вид, что так и надо. Никому нет дела, - лицо женщины исказилось брезгливой гримасой, будто это не она похожа на вонючую бездомную, запертую в комнате, а все те, кто ходят вне этих стен. Эдуард наклонился ближе и сочувственно посмотрел на Лизу.
- Мы ищем, правда. До самого последнего и более того. Выкладываемся по - полной, делаем что можем. Даже когда надежды больше нет, мы продолжаем искать.
- Но никого не находите! – вдруг закричала женщина. – Глупые и ленивые идиоты! Вам на них плевать! Вы не знаете, не понимаете, а ведь она была моим ребёнком!
- И моим тоже! – злобно рыкнул Эд и вскочил со своего места.

Восемнадцать лет Лиза только и делала, что жалела себя, а все вокруг ей помогали. Когда Карен пропала, знакомые то и дело причитали: «Ах, бедная Лиза, потеряла ребёнка. Для матери нет ничего страшнее этого. Несчастная, несчастная Лиза, как тяжело ей теперь. Какое ужасное горе её настигло». А как же он? Карен ведь была и его дочерью, и он любил её не меньше, а может даже больше Лизы. Почему никто не говорил как несчастен он? Пока Лиза рыдала и принимала утешения, Эд каждую секунду искал Карен. Он не ел, не спал, постоянно то опрашивал людей, то сам объезжал город, пока не падал от истощения. Восемнадцать лет все плясали вокруг несчастной Лизы, забывая о нём, и Эдуард это терпел, но упрёки от бывшей жены переходили все границы, ведь ей ли не знать, что он страдал не меньше её.
Спилфейк быстро шагал по комнате, стараясь унять злость. Грязная, растрёпанная, психически не здоровая Лиза всё равно не поймёт, почему он сорвался. Когда детектив повернулся к женщине, та смирно сидела на стуле, крепко обняв себя за плечи. Взгляд её снова потерял осмысленность, а с губ слетали какие-то невнятные звуки. Эд подошёл поближе, чтобы понять смысл бормотания, но это оказалась всего лишь песенка, которую Лиза сочинила для Карен, пока та была с ними.
-Чёрная кошка, прыг да скок, легла на бочок, как уголёк, - пела женщина, всё больше и больше отдаляясь от реального мира.

Эдуард вытер вмиг вспотевшее лицо и вышел из комнаты, не взглянув на Лизу. Она больна, все это знают, врач подтвердит диагноз и вместо тюрьмы она вернётся в лечебницу. Спилфейку тут больше нечего делать – старый приятель из этого участка быстро закроет дело, не доводя его до суда. Натан всё так же сидел напротив двери, когда Эд вышел, он вопросительно посмотрел на детектива и тот утвердительно кивнул. Этот короткий диалог без слов означал примерно следующее:

«-Лиза попадёт в тюрьму?

-Нет, всё улажено».

Нат опустил голову и облегчённо выдохнул, хотя подниматься со стула не спешил. Спилфейк не винил его. Проблемы с психикой у Лизы начались через два года после пропажи Карен, ещё два года Эд пытался быть хорошим мужем и надёжной опорой, но в конце концов не выдержал и подал на развод. С тех пор за Лизой присматривал Натан, её брат, у которого кроме неё семьи не было. Четырнадцать лет наедине с сумасшедшей, возможно такие вот моменты перед допросной – лучшее, что случалось с Натаном за год.

Эдуард ушёл не прощаясь. Уже сидя в машине, весь мокрый от начавшегося дождя, Эд одной рукой набирал номер приятеля, а другой пытался вскрыть коробку вина. Пальцы дрожали и никак не могли ухватиться за кольцо крышки, и чем дольше длилось промедление, тем сильнее рот наполнялся слюной, в ожидании первых глотков. Наконец крышка поддалась, а в трубке послышалось:
-Привет, Эд!
- Привет, повиси минутку.
Детектив бросил телефон на колени и жадно принялся пить из коробки. Вино переливалось и тихо булькало, разбрасывая свои капли на сиденье и рубашку Эда, но он не обращал на это внимание. Его жажда была слишком сильной, бесконтрольной и утолить её мог только алкоголь. Оторвавшись от коробки, Эдуард рыгнул и немного отдышался, в телефоне нетерпеливо покашляли.
- Алло. Привет ещё раз. Прости, что заставил ждать – неотложное дело.
- Лиза?
Спилфейк облегчённо вздохнул. За свою жизнь ему не раз приходилось просить для себя и других, но он так и не научился деликатно к этому переходить, а тут такая удача – приятель сам обо всём догадался.
- Да, Лиза. Она в твоём участке. В этот раз всё хуже, чем обычно, но не смертельно. У неё в личном деле указан номер лечащего врача, пусть его попросят дать заключение.
- Хорошо. Я прочту протокол и гляну, что можно сделать.
Эд на секунду онемел, а затем принялся с силой бить в сиденье. Протокол! Лиза вывела его из себя и он забыл вернуть протокол, так и оставив его в кармане брюк.
- Послушай, я... Хм.. Я вынес протокол из участка. Случайно.
- Ну так зайди и отдай его, - раздражённо бросили в трубке.
Детектив посмотрел на свою, залитую вином, рубашку и представил как от него сейчас несёт.
- Я не могу. Я уже далеко отъехал и сегодня у меня дела по работе.
Приятель на том конце телефона замолчал, прошло несколько напряжённых минут, прежде чем он снова заговорил.
- Хорошо. Давай так: я улажу дело вне системы сегодня же, но ты кое-что для меня сделаешь. И поверь, тебе это очень, очень не понравится.
Эд почувствовал как на лбу выступил пот, хотя в салоне автомобиля было прохладно, а живот скрутило нервной судорогой. Человек по ту сторону телефона не имел привычки напрасно пугать, а значит от Эдуарда понадобится что-то действительно дерьмовое. Спилфейк прикинул что лучше: завалиться в чужой участок подшофе или согласиться на странную просьбу. На самом деле Эд всё давно решил, он ни под каким предлогом не вернётся в здание, не столько из-за выпивки, сколько из-за Лизы.
-Хорошо. Что ты хочешь?
-Подежурь завтра за меня на Карнавале.

«Carnaval de la muerte» был народным праздником, проходившем в Эрендвиле с незапамятных времён. Все знали, что в этот день Эд берёт выходной и не выходит из дома, с тех пор как в детстве одна из таонганок чуть не увела его вместе с собой на костёр. Спилфейк прикрыл глаза и улыбнулся, облегчённо вздыхать он постеснялся. Последние десять лет страх перед Карнавалом Смерти притупился, Эд уже не боялся, что как зачарованный пойдёт к жертвеннику, а выходные брал скорее по привычке и просто потому, что ему претило веселиться там, где жила настоящая, дикая боль.
- Я согласен. Только уладь дело с Лизой сегодня.
- Не волнуйся – уже выезжаю. Спасибо, Эд. Я знаю чего тебе это стоит.
«Нет, не знаешь» - подумал Спилфейк и закончил разговор.

Дорога домой заняла не больше сорока минут, когда Эдуард открыл дверь своей квартиры, в нос ему тут же забрался запах свежего яблочного штруделя. Когда коллегам приходилось заходить в гости к Эду, специально он их никогда не звал, они неизменно удивлялись чистоте и порядку, царившем в доме детектива. По мнению многих – разведённый, не молодой мужчина с нервной работой, просто обязан жить в чём-то среднем между хлевом и помойкой, а потому незваные гости сначала пару минут неловко топтались в прихожей, раздумывая не перепутали ли они квартиру. Спилфейк всегда снисходительно приглашал людей присесть и предлагал воду – запить шок. На самом деле у Эда не было ни сил, ни времени на уборку, поэтому он нашёл милую пожилую женщину, которая дважды в неделю делала это за него, а в придачу ещё и готовила. Денег на это уходило много, но в пределах разумного, и детектив искренне не понимал, почему другие пренебрегают таким очевидным решением своих бытовых проблем. Бросив ключи на столик у двери, Эдуард прямиком пошёл на кухню, в левой руке у него болталась начатая коробка вина. На столе стояли приготовленное рагу и штрудель, рядом лежала записка с пожеланием счастливого праздника. Эд выбросил бумажку в мусорку и сел ужинать. Тарелка с едой пустела медленнее, чем стакан с вином. Ближе к полуночи детектив пошёл в спальню, чтобы по обыкновению отключиться на кровати, пока головокружение от выпитого не перешло в рвоту.

Ему снился Карнавал, тот самый, из его детства: родители не хотели пускать его на площадь, чтобы он не видел сожжение таонганок. «Декларация о защите жизни и смерти» была принята всего десять лет назад и многие не могли привыкнуть к тому, что каждый имел право не только на публичную жизнь, но и на публичную смерть. Родители Эда старались оградить сына от травмирующих зрелищ, пусть и законных, но в тот Карнавал Эдуард проявил самостоятельность и сбежал из дома на праздник. На площади была толчея, люди кругом кричали, веселились или наоборот были недовольны. Маленький Эд растерял весь свой бунтарский дух и пытался просто выбраться из толпы, но ему это плохо удавалось, как вдруг люди сами разом расступились. По освободившемуся проходу шли женщины. Нет, это теперь, своим взрослым умом, детектив понимал, что они шли, но тогда ему казалось, что они плыли, плавно рассекая воздух. Движения каждой были такими грациозными, нереальными, что хотелось потрогать хотя бы подол нежно-голубого платья, чтобы понять – иллюзия это или нет. Эдуард, завороженный прекрасным зрелищем, протянул руку в странном порыве и таонганка взяла его маленькие пальчики в свои горячие ладони. Мальчик послушно шёл за ней, надеясь, что этот восхитительный миг единения с волшебной жрицей продлится чуточку дольше, пока кто-то из толпы отчаянно не закричал. Магия момента пропала и Эд понял, что стоит у самого жертвенного помоста, на который уже входила женщина. Он хотел убрать свою руку из ладони, но та сжалась, крепче держа мальчика.
-Не бойся, великий Талог не причинит тебе боли. Огонь пожрёт тебя, но ты даже не почувствуешь это. Жертва будет принята и красный бог возродится, чтобы сразиться с чёрным Дарлогом на рассвете.
Голос таонганки был спокоен, как у человека, уверенного в своих словах, она потянула ребёнка сильнее, но Эд вдруг осознал, что это всё значит и громко заплакал. Люди из толпы схватили его и оттащили от безумной женщины, но та даже не повела плечом, а просто медленно пошла к своей смерти. «Жертва будет принята...» - крутилось в голове у Эдуарда, когда сотни чужих рук проталкивали его подальше от помоста. В тот год жертвенные костры пылали особенно жарко.

Спилфейк встрепенулся и закашлялся, будильник громко звенел, отгоняя сон и страшные воспоминания. Детектив неловко поднялся с постели, тяжело дыша, во рту стоял кислый привкус вчерашнего вина, а глаза болели от утреннего света. В ванной, стоя под прохладными струями воды, Эд составлял план действий на сегодняшний день. Сначала душ, потом кофе и таблетки от головы, поездка в участок, чтобы договориться с шефом о замене, позвонить Натану и узнать как Лиза, пообедать чем-нибудь лёгким, чтобы не стало плохо в толпе, приехать домой, переодеться и заступить на службу. Никаких заминок, никаких воспоминаний, только рациональное распределение действий во времени. Спилфейк вышел из душа бодрый и решительный, именно сегодня он покончит со своими детскими страхами навсегда.

Правда, чем ближе становился вечер, тем быстрее таяла решительность Эда, он никогда не считал себя трусом, но сейчас боялся. Всё было бы намного проще будь это страх чего-то конкретного: змей, пауков, толпы, но у чувства детектива не было ни имени, ни лица, это было просто стойкое ощущение неотвратимости конца, но что именно должно было закончиться - Эд не понимал. За целый день Спилфейк так и не смог позвонить Натану, сначала были проблемы на работе – шефу всё никак не удавалось договориться с начальником четырнадцатого участка о замене, потом собственные тревоги вытеснили мысли о других людях. С другой стороны, что может случиться с Лизой? Её же выпустили из-под ареста, а значит она либо спит дома под дозой лекарств, либо уже в клинике, под присмотром опытных медсестёр. Восемнадцать лет Эдуард первым делом беспокоился о Лизе и только потом о себе, но сегодня всё иначе, Эд не хотел, чтобы к его тревоге примешивалось что-то ещё.

Спилфейк заехал домой и принялся искать новую рубашку, старая пошла пятнами пота на спине и под мышками, детектив выглядел измученно и нездорово, не столько из-за страшного предчувствия, сколько из-за желания выпить. Переодевшись в свежую одежду, Эд выскочил из дома даже не взглянув в зеркало, нельзя было оставаться в квартире дольше, чем нужно, ведь холодильник наверняка хранил в себе пару бутылок пива.

Почти все жители Эрендвила и окрестностей собрались сегодня на огромной центральной площади. Несмотря на своё название, Карнавал Смерти вдыхал в город больше жизни, чем какие-либо другие праздники. Местные жители и туристы переодевались в своих любимых персонажей и расхаживали под носом друг у друга, стараясь сильнее вжиться в роль. Из-за обилия людей на площади, кругом стояла духота и шум. Полицейские бродили среди масок, держа в одной руке стакан с холодным лимонадом, а другой поглаживая дубинку на поясе, чтобы в случае чего вмешаться и остановить конфликт. Спилфейк сейчас тоже был одним из таких блюстителей порядка, ему пришлось одолжить дубинку на полицейском складе, потому что свою он давно сдал за ненадобностью: в повседневной работе он носил с собой пистолет, а ни на какие другие праздники, кроме Карнавала, детективов патрульными не ставили.
Вечер смиренно уступал своё место ночи и людей становилось меньше, кто-то устал от многочасового веселья, кого-то друзья утаскивали домой вусмерть пьяными, а кто-то просто не хотел оставаться на заключительную часть программы Карнавала Смерти. Эдуард, сначала забывший о своей тревоге, снова уловил в себе внутреннюю дрожь, ему очень хотелось уйти, но чувство долга и желание перебороть себя, словно приковали детектива к месту. Постепенно на площади осталась только треть толпы, но Эд всё равно разочарованно сплюнул, в его детстве на сожжение таонганок приходило намного меньше людей, то ли у многих проснулась тяга к культу Талога, то ли жажда зрелищ пересилила сострадание.

Спилфейк вспомнил, что ему говорили родители об этих женщинах и их боге: культ Талога был известен давно, но, как и другие ответвления от официально признанных религий, быстро растерял всех своих последователей и зачах, второе дыхание ему дала «Декларация о защите жизни и смерти». С тех пор как люди получили право распоряжаться своей смертью, мир всколыхнула волна новых и старых верований, человеческое жертвоприношение стало доступным, как никогда. Значительно увеличилось и количество преступлений, связанных с подделкой самоубийств, поэтому каждый случай публичной смерти тщательно проверялся полицией. Эд знал, что его родители особенно ненавидели культ Талога за то, что его проповедники в открытую призывали отдавать свою жизнь их богу и часто ходили по домам, раздавая всем свои красные книги. Только в зрелом возрасте Эд прочёл в документах родителей, что у него была родная тётя, сестра матери, которая поддалась на уговоры и стала таонганкой, её сожгли в тот год, когда Эдуарду исполнилось два. Спилфейк не мог понять, как кто-то, совершенно здоровый и не отчаявшийся, соглашался на собственное сожжение. Каждый год во всём мире проходит больше сотни праздников и ритуалов, где последователи Талога предают своих жриц огню, неужели так много женщин только и ждут, чтобы умереть? Эдуард был не единственным, кого волновали эти вопросы, культ Талога постоянно проверялся на предмет махинаций с заявлениями о самоубийстве и психическое воздействие на личность, но ни разу подозрения не подтвердились. Всем таонганкам было больше двадцати одного и они уверяли, что добровольно подписывали документы, во всяком случае так говорили те, кто был ещё жив.

Окружающие люди резко замолчали и это сбило детектива с мыслей, он удивлённо заворочал головой, пытаясь найти причину произошедшего и вдруг остолбенел, Эду показалось будто его сердце перестало биться, а к горлу подступил комок из салата, съеденного на обед. По проходу, образованному толпой, шли таонганки. Их наряды легко развевались, словно по площади гулял ветерок, на самом же деле Спилфейку казалось, будто воздух застыл. Девушки шли глядя только вперёд, на помост со сложенными на нём погребальными кострами. Позади них, в красном одеянии, шёл проповедник, который после пафосной короткой речи зажжёт факел и предаст огню этих несчастных жриц. Эд покачнулся, ему стало нестерпимо плохо: голова пошла кругом, а живот наполнила непонятная резь. Детектив прикрыл глаза и медленно задышал, глубоко вдыхая запахи толпы, он попытался придти в себя и на какой-то миг ему это удалось, но когда он открыл глаза – мир чуть не перевернулся у него под ногами: одна из таонганок ласково погладила мальчика из толпы и тот пошёл за ней, красный проповедник делал вид, что ничего не замечает. Спилфейк ринулся сквозь толпу, громко ругаясь и толкая людей локтями, жгучая, неудержимая ярость переполняла его, заглушая даже пробирающий до костей страх. Всё как тогда, таонганка снова хочет взять с собой ещё одну жертву, только теперь на месте Эда другой ребёнок.
-А ну отпусти его, ты, сумасшедшая тварь!- Эдуард подскочил к жрице и, не удержавшись, дал ей пощёчину. Голова девушки откинулась от удара и она выпустила руку ребёнка.

Толпа пришла в себя и неодобрительно загудела, осознав, что чуть не стала свидетелем детоубийства. Гневные крики быстро набирали силу и проповедник начал буквально толкать таонганок на помост, явно боясь, что церемония пройдёт не по плану. Эд прижал к себе ребёнка, пытаясь высмотреть в бушующей массе людей его родителей, но тех нигде не было. Речь о восхвалении Талога быстро закончилась, сокращённая до пары минут из-за возрастающего волнения вокруг. Проповедник привязал таонганок к столбам над кострами и поджёг специально приготовленную жидкость под ними своим факелом. Пламя вспыхнуло так быстро, что последователю Талога пришлось отскочить в сторону, уж он-то не собирался сегодня приносить себя в жертву. Эд посильнее прижал к себе мальчика, заставляя того уткнуться лицом ему в рубашку, да и сам детектив прикрыл лицо, лишь бы не видеть этот ужас. Он ожидал громких, пугающих криков боли, но вокруг стояла гнетущая тишина, даже те, кто до этого недовольно орал – резко стихли, поражённые кошмарным зрелищем.

По площади начал разноситься запах горелой плоти, от которого некоторых стало тошнить прямо на землю. Спилфейк уже хотел попробовать увести ребёнка с площади вслепую, лишь бы оказаться подальше от этого места. Он убрал руку от лица, чтобы совсем чуть-чуть оглядеться, но его взгляд помимо воли упёрся в таонганку, которую он ударил. Она заживо горела, корчась и извиваясь от боли, насколько ей позволяли путы, все остальные таонганки устремили взор в небо, но эта жрица смотрела конкретно на Эдуарда своими маленькими, полными ужаса, изумрудно-зелёными глазами.
«Как у меня в молодости» - вдруг подумалось Эду и острая, страшная догадка пронзила его сердце, узнавание возникло где-то далеко, на периферии сознания и воспоминаний. Эдуард издал дикий вскрик и метнулся к помосту, оттолкнув мальчика, но пламя взметнулось вверх, пожирая предоставленные ему тела, и всё, что осталось Эду – предсмертная песнь таонганки:
«Чёрная кошка, прыг да скок, легла на бочок, как уголёк».

КОНЕЦ