Глава 29
Пока они собирались с духом, Тилька стоял перед тканью, на которой лежало тело Кальвера на восьмом этаже в центре зала, и слушал невидимого спутника:
— Мое тело. Я чувствую его здесь. Я буду более полезен своему брату в осязаемой форме. Поможешь? — довольно громко спросил Дагад, чем изрядно напугал пухленького мунлана, тот попытался не подать виду, но все же нервно выдохнул, поглаживая рукой часы брата через стрейчевую ткань.
— Извини, я просто привык к тому, что меня никто не видит, кроме Теней, — виновато уточнил гоблин уже более тихо.
Церемония прощания почти закончилась, дальше все последуют в зал для кремации и останутся там еще на три часа, а за это время можно будет осмотреться и оценить обстановку.
Он старался отвлечься размышлениями о деле, попутно глотая слезы, но когда увидел короб, полный рыхлой земли, с которой мунлан смешает прах брата и посадит семечко, покрытое тканью очертание разломанного и вновь восстановленного умельцами лица, Тилька не выдержал. Он прикрыл рот рукой, силясь не повторить движение второй.
Гоблин ощутил неловкость и поежился. Чтобы отвлечься, решил прогуляться по залу и изучить гостей столь внезапного, а, может, и нет, события. Вместе с тем он силился найти в окружающих хоть каплю поддержки для Тильки, попутно поднимая голову выше, чем обычно, и пытаясь всеми силами не опустить взгляд.
Под его ногами ходили Тени, изголодавшиеся по чужой адхайне, они хотели снова стать живыми, наполненными. Некоторые существа в комбинезонах неловко перемещались по кабинетам с распахнутыми настежь дверьми из красного лакированного дерева.
Пройдя к одной такой мимо шпиля, Дагад ощутил родственную связь, желание прижаться к бугристой поверхности, буквально слиться с ним, и, кажется, общую настороженность.
Дагад обернулся и осмотрел с ног до головы каждого, кто находился рядом с подавленным мунланом, и понял, как все обстоит.
Тилька вкратце рассказал о ситуации на Почте и о возможных союзниках Кальвера, но ни на кого из присутствующих надежды не было. Они почти все с особым вниманием поглядывали на антропоморфного гостя, следили за его действиями, никто не был по-настоящему охвачен скорбью.
И именно тогда, когда он понял, что его спутника, возможно, убьют здесь, появилось привлекающее на себя все внимание нечто. Золотые ленты, струящиеся из лифта, мягко обвили мунлана за туловище, руки и ноги, подняли над землей и утянули бледного, напуганного пуще прежнего Тильку.
Он ощутил тот же ужас, как когда Додо выпустил свою силу в музее, и подумал, что сейчас его так же, как Дагада, безжалостно разорвут.
Но, неожиданно, его пухлое тело в рубашке и черном жилете с серебристыми узорами, темно-синих штанах и черных туфлях вжали в себя крепко-крепко и через несколько приятных теплых мгновений отпустили, так же осторожно поставив на мраморный пол, прямо перед разъехавшимися дверями лифта.
— Додо, — роняя слезы растерянности и счастья, пробормотал Тилька, от осознания коленки прошибло дрожью.
Словно завороженный, он рассматривал окровавленного голого гоблина, и дойдя глазами до выпирающих костей таза, хохотнул, закрыл лицо руками и засмущался, как маленький ребенок.
— Ты совсем голый, знаешь? — насмешливо заявил мунлан, вытирая слезы и утопая в переполняющих его чувствах. — Ты знаешь, как мне было страшно? За тебя и без тебя, а? — обиженно заявил он, но Додо смотрел на него немигающим пустым взглядом, что совсем сбило с толку падкого на яркие эмоции Тильку.
— Это не Додо, мунлан. И он не желает никому зла. Мне очень жаль, — процедили сквозь зубы, чтобы через минуту усталый вздох потонул в визге свиней на убой.
— Брат! — радостно крикнули за спиной у мунлана.
Дагад подбежал к лифту и, проскользнув внутрь, вежливо поклонился, чтобы восхищенно продолжить:
— А ты стал еще более жестоким и грозным, любимый брат. Я знал, ты вырастешь сильным воином и сможешь о себе позаботиться.
Тираду проигнорировали и мягко подвинули в сторону Тильку, держа его за плечо горячей, покрытой кровью рукой.
— Постой. Кальвер оставил тебе записку, может, ты ее поймешь. Он не оставляет такое просто так, — слова заставили гоблина обернуться и молча протянуть вторую грязную, в красно-коричневых разводах ладонь.
Тилька заторопился и достал сложенный пополам белый листочек, аккуратно положив его в грязь и засохшую кровь.
— «Настоящая в музее. Восьмой этаж. Шпиль. Тело», — прочитал тот и через мгновение ощутил прилив сил со стороны лифта, да такой мощный, что Дагад, напитавшись адхайне всласть, наконец, проявил свою осязаемую форму и потащил брата за локоть, подводя того к шпилю.
— Уничтожь его, только осторожно, там мое тело, — коротко сказал Дагад и отошел на безопасное расстояние.
В глаза Огора вернулось нечто осмысленное, живое, когда он увидел своего младшего брата, и гоблин, получив надежду на встречу даже просто с тем, что осталось от Дагада, послушался.
Тилька подошел уже к плавающей руке, обглоданной временем, и прищурился. Золотые нити полностью опутали шпиль, изнутри послышался хруст тысячи драгоценных камней. Мелкие трещины выглядывали из кокона, чтобы через несколько секунд опасть раздробленными кусками бетона на мраморный блестящий пол.
Нити растаяли и обратились облаком, на которое упало тело. Запах мертвой плоти, гнили и гноя ударил в ноздри присутствующих.
Тилька закашлялся, Огор прикрыл нос тыльной стороной руки и отошел на несколько шагов назад, а Дагад улегся прямо на облако, чтобы рука и адхайне младшего в семье слились с его телом.
Мунлан хотел было отвернуться, но, увидев сзади искромсанных гостей похорон и изорванную в клочья одежду, мигом пересилил себя, чтобы не заплакать от такого сильного едкого запаха разложения и не потерять лицо в собственной желчи и желудочных соках.
Огор же часто-часто задышал, словно ожившая кукла, он очнулся, схватился за голову и упал на колени.
— Мне надо... мне надо убить... мне надо... так надо... — мямлил гоблин, полностью получив контроль над собственным разумом и постепенно приходя в себя.
Наваждение, заставляющее гоблина из сказок забыть о чувствах к своему народу, своей культуре, своей семье и корням, отступило, когда в ходячем, разваливающемся трупе Огор наконец увидел своего маленького брата.
Он все такой же, каким гогблин его помнил. Крошечный, низенький, с пухлыми щеками и мягкими чертами лица, все такой же добрый и чувствительный.
— Он уже не наш брат, — сказал Додо песку, но Огор его услышал. — Он радовался твоей жестокости. Я ее не одобряю, но не могу не согласиться с отцом. Мы чудовища, и даже брат, такой нежный и ласковый в наших воспоминаниях, стал монстром с извращенным пониманием мира, — продолжил гоблин, ловя ступнями прохладную волну. — Мы должны прекратить это. Твой брат — ходячий труп. А это не жизнь, верно?
— Это не жизнь, — монотонно вторил ему Огор, совсем потерянный в сомнениях и навязанных отцом предназначениях.
Они оба, сломленные судьбой, стояли на перепутье. И оба осознали, как все это закончить.
«Настоящая в музее».
Такая же чароитовая сфера, артефакт с возможностью удерживать адхайне, а вместе с ней и память, заложенную в крови мира, покоилась на постаменте под прозрачным стеклянным куполом рядом с пятиконечной звездой и наконечником стрелы.
В чароите хранилась дикая энергия, отец рассказывал Огору, что будет, если соединить малейшую каплю личной адхайне существа с дикой кровью мира, и даже гоблины не выдержат такого мощного животного потока необузданного золота. Дикая кровь разорвет их, как случилось с Дагадом в момент ее выхода через рассечение.
— Отец настроил сферу на гоблинов. Верно? — грустно озвучил общие мысли Додо.
Ветер накрыл его тело черным песчаным одеялом, ютившийся под ним гоблин смахнул слезы мокрой рукой и прижал ее к сердцу, чтобы успокоить дрожь в конечностях под глубокие быстрые толчки о грудную клетку.
— Наш брат мертв. Правда ведь? Он давно умер. Это не наш брат, — сжимая и разжимая кулаки, шептал Огор, рассматривая мрачное серое небо внутри их общей головы.
— Давай уже закончим с этим.