Интерлюдия Амадея

Маленький кирпично-цветочный Хакелиц пытался походить на далёкий Берлин, за последние годы превратившийся в фабрично-кабаретную клоаку. Старые кованые вывески сменились электрическими, слепящими жителей по ночам нервным мерцанием; бывшие мастерские стали пристанищами для местных любителей горячительных напитков; а из полуподвальных помещений даже днём слышались энергичная музыка и весёлый смех.

Автомобиль Альбрехта лениво плёлся по улицам. Он пыхтел и трясся, привлекая внимание любопытствующих горожан; но, как показалось Эль, большинство взглядов было приковано не к автомобилю, а к раскрасневшемуся от напряжения комиссару и ней самой, — поэтому она подняла воротник пальто повыше и, спрятав в нём лицо, уставилась на свои сапоги.

В прошлый раз она этого не заметила, однако, в отличие от других улиц Хакелица, на той, где располагалась чёртова швейная мастерская, стояла могильная тишина. Альбрехт завёл автомобиль за четырёхэтажный жилой дом и не без труда остановил его у газетного киоска, владелец которого незамедлительно выскочил наружу и, принявшись трясти пухлым кулаком, гневно завопил:

— Все в этом городе слепые, что ли?! Не видишь, куда свою тарахтелку ставишь? Думаешь, мне есть дело, что ты комиссар? Вчера другой был, завтра тоже кто-то новый приедет! Я тебе права подъезжать к киоску не давал!..

Пока Хессель пытался утихомирить разошедшегося торговца, Эль осторожно выглянула из-за угла и посмотрела на мастерскую. Ставни были наглухо закрыты, на двери криво висела табличка — судя по всему, сообщающая о временном отсутствии хозяина.

Стараясь не вслушиваться в набирающие обороты возмущения, Эль повернула голову и отшатнулась, увидев в открытом, несмотря на прохладную осеннюю погоду, окне подвального этажа бесполое землистое лицо. Из-за растянувшихся в стороны бесцветных губ показались жёлтые зубы, и человек, продолжая хищно улыбаться, наполовину высунулся на улицу. При ближайшем рассмотрении он оказался обычным, явно нездоровым стариком, коих в Хакелице было больше, чем красных черепичных крыш.

— Кого ищешь?

Эль решила рискнуть.

— Портного Видеманна знаете?

— Калле*-то? — Старик причмокнул. Длинные заскорузлые пальцы постучали по мокрой брусчатке. — Не шибко хорошо. Да его мастерская прямо через дорогу, сходи туда, а здесь почём зря не околачивайся! Ещё и с полицаем.

— Мне не нужен сам Карл, — терпеливо ответила Эль. — Просто хочу кое-что о нём разузнать.

Ввалившиеся глаза старика заблестели.

— Сколько папирмарок** дашь?

Эль оглянулась на Хесселя, который, сдавшись под напором торговца газетами, занимался тем, что отгонял автомобиль на другой конец улицы, и понизила голос:

— Зависит от качества информации.

— Ну, я тебе особо ничего ценного не сообщу, — на удивление честно протянул старик. — Но совет дать могу. Если нужно что-то узнать о Калле, обратись-ка к старушке Nadelfrau. Найдёшь её под крышей. — Он указал вверх указательным пальцем. — Она с Видеманном якшается, сколько себя помню, да только не признаётся, что какие-то тёмные делишки с ним проворачивает.

— Как её зовут?

— Все Nadelfrau*** и называют. — Острые плечи двинулись под зашуршавшей, давно не стиранной рубашкой. — Но если хочешь попытаться втереться к ней в доверие, назови Труде. Не думаю, правда, что это поможет...

Эль протянула ему свёрнутые в трубочку купюры. Треморная рука неожиданно проворно схватила их. Окно закрылось, за ними заколыхались драные серые занавески.

Выпрямившись, Эль оглянулась на остановившегося позади Альбрехта. Бедный комиссар, еле вышедший живым из неравной словесной схватки с владельцем газетного киоска, вытирал вспотевший лоб платком и растерянно хлопал глазами, будто не до конца понимая, что с ним только что произошло.

— Что-то удалось разузнать, пока я там...

— Пока вас там, как мальчишку, распекал какой-то торгаш? — поддела его Эль. — Да, удалось. Один из милых жильцов этого дома подсказал, что нам нужна некая старушка Труде, которая мало того что знакома с Видеманном, так ещё и, вероятнее всего, принимает участие в его забавах. Как — пока не знаю, но выбить из неё правду — вопрос времени. Причём, надеюсь, недолгого...

Она шагнула к обшарпанной двери.

— Вы пойдёте туда одна? — недоумённо спросил Альбрехт. — Или мне...

— Одна, — отрезала Эль. — Вы сами как думаете, Труде обрадуется, если у неё на пороге возникнут сразу два незваных гостя? Сама я ещё смогу постараться её уболтать, а вы, боюсь, лишь будете мешаться под ногами.

Хессель не стал спорить.

— Хорошо. Подожду здесь.

— Кричите, если что, — велела Эль.

«Внутренности» дома поражали запустением и полным отсутствием следов человеческой жизни, будто жители испарились отсюда десятки лет назад. Из глубины доносились унылые скрежещущие звуки еле-еле работающего граммофона, который, судя по всему, воспроизводил не музыку, а стоны грешников из самого ада. Периодически слышались равномерное постукивание и тяжёлые шаги, раздающиеся из разных углов.

Два лестничных пролёта Эль, перешагивая через две ступени сразу, преодолела без особых проблем. На третьем дыхание начало сбиваться, а на четвёртом ей пришлось остановиться и схватиться за перила, чтобы отдышаться. Проход на чердачное помещение она заметила не сразу: узкая лестница притаилась за приоткрытой дверью, едва ли не наполовину свисающей с косяка.

По привычке оглядевшись, Эль двинулась к проходу. Она замирала на каждом шагу и прислушивалась ко всем редким звукам, то и дело звучащим где-то в обшарпанных стенах. К обиталищу Труде вёл узкий, странным образом поднимающийся ещё выше коридор, заваленный удивительно бесполезным хламом: ветхими чемоданами без колёсиков, разбитыми наполовину банками, десятком двуногих табуреток и разнообразными чучелами животных, одно из которых, оказавшись вполне себе живым драным котом, выскочило из-под покосившегося шкафа и умчалось прочь.

Стучать Эль не пришлось: дверной проём был занавешен тяжёлой, некогда синей гардиной, кажущейся серой из-за толстого пыльного налёта. Она заглянула за неё и встретилась глазами с внимательным взглядом сидящей на стуле в прихожей старушки. В руках Труде держала ружьё, направленное прямо на незваную гостью, а ногой отбивала незатейливый нервный ритм.

— Ну? — без лишних слов поинтересовалась она. — Зачем пришла?

— Спросить кое о ком, — уклончиво ответила Эль. — Пройти дадите, Труде? Это разговор не для стояния на пороге...

— Я ничего ни о ком не знаю. — Ружьё подозрительно щёлкнуло. — Я обычная портниха. Девять детей, семь внуков, муж в могиле, больная спина... Что-то из этого тебя интересует?

— Портниха, говорите? На Карла Видеманна случайно не работали?

Эль взглянула на швейную мастерскую, крыша которой виднелась в единственном чистом уголке небольшого окна.

— Никакого Карла я не знаю.

Труде тяжело поднялась, не опуская ружья. Её фигура напоминала три приклеенных друг на друга шарика, скрытых за мешком, сшитым из отрезов разной ткани. За нависшими морщинистыми веками скрывались маленькие бесцветные глазки. Вместо верхней губы рот украшал бугристый шрам, из-под которого выступал одинокий жёлтый зуб.

— Верю, — кивнула Эль, закончив рассматривать невозмутимую Труде. — А Томаса? Знаете, может, что он занял место брата?

Она ожидала, что упоминание Томаса заставит Труде, наверняка уставшую от гнёта прошедших лет, как-то отреагировать на её слова, — и не прогадала. Старуха вздрогнула и сильнее сжала ружьё, но отрицать на этот раз ничего не стала. Эль продолжила:

— Я пришла не для того, чтобы выбить из вас признание в том, что вы вместе с Видеманном успели натворить за годы плодотворного швейного сотрудничества. Честно говоря, на ваши дела мне абсолютно наплевать. — Она вытянула руку и смело наклонила дуло ружья вниз. — Мне нужно только подтверждение, что нынешний Карл — это Томас, посчитавший, что личина брата даст ему сил жить дальше. Что я буду делать с этим подтверждением дальше — вам знать необязательно. Но поверьте, последствия моих действий вас никак не коснутся, обещаю.

Эль блефовала: гарантировать Труде безопасность она не могла. Более того, она была уверена, что со старой портнихой что-то случится, но пугать ту угрозой смерти в её планы не входило.

Труде легко попалась на удочку.

— Точно больше ничего не нужно?

— Мне лгать смысла нет.

Старческие черты лица смягчились, но она так и осталась стоять, не двигаясь. Покрасневшие глаза блуждали по Эль, изучая ту от макушки до пят так пристально, будто Труде упорно — и безуспешно — пыталась что-то о ней вспомнить; будто Труде встречала её раньше или даже, наряду со многими жители Хакелица, хорошо знала — как маленькую девочку, дочку Вильхельма фон Штернфельса или...

Кого-то другого.

— Вы все так говорите, — хрипло сказала Труде. — Приходили тут уже... То же самое говорили. Что никто не узнает, никто не тронет. А на деле...

Она запнулась, пожевала нижнюю губу и приказала:

— Уходи. Про Видеманнов спрашивай в другом месте.

— А если не уйду? — улыбнулась Эль.

Где-то в доме громко захохотал ребёнок. Улыбка Эль моментально погасла: что-то в этом далеко не весёлом, а жутком и угрожающем смехе ей не понравилось. Руки Труде затряслись сильнее, и она, приставив ружьё к стене, буркнула:

— Ну и толку? Всё равно молчать буду.

Хохот зазвучал громче, ближе. Раздался громкий, какой-то беспорядочный топот множества ног. Эль напряжённо прислушалась. Труде прошлёпала к гардине, выглянула в коридор и повторила:

— Уходи, говорю. А не то беду накличешь.

— На себя или на вас?

Труде качнула головой и безмолвно перекрестилась.

— Я же вижу, что вы хотите что-то рассказать, — предприняла Эль последнюю попытку разговорить её и, добавив в голос елейности Дитриха, проговорила: — Неужели не лучше будет покаяться, раз я здесь?

— Покаяться... Не в чем мне каяться! Это ж не я чужую личину на себя нацепила!

Громко шаркая, Труде отодвинула ещё одну гардину, за которой, к удивлению Эль, располагалось не окно, а ещё один дверной проём, и раздражённо потрясла ладонью.

— Пошли в спальню. Там и поговорим.

— Здесь есть спальня? — запоздало изумилась Эль, входя в мрачную крохотную комнату, больше похожую на кладовку.

— А как же, — довольно хмыкнула старуха. — Был у меня один товарищ с золотыми руками, который эту чёртову чердачную каморку переделал в дворец! — Она хохотнула. — Даже уголок для ванной оборудовал, а толку-то, если воде неоткуда и некуда тут течь!

— Вы позвали меня сюда поговорить о воде? — раздражённо прервала её Эль.

— Нет, конечно. Просто захотелось спрятаться... хотя бы ненадолго.

Наклонившись, Труде потрогала бока стоящего у кровати чугунного чайника. Эль не стала уточнять, что она имеет в виду, и напомнила:

— Видеманн.

— Ты же сама уже всё наверняка поняла. Но если так хочется это услышать: да, подтверждаю, что бедняга Томас из кожи вон вылез, чтобы стать Карлом. Он обожал брата! Считал его самым сильным и самым умным, чуть ли не богом. — Труде снова перекрестилась. — Когда Томас переехал в Хакелиц, он всем притворялся Карлом и рассказывал, что ухаживает за больным младшим братом. И я в это верила. А со временем мы сблизились, и я стала понимать, что что-то... не так. Что он... перевоплощается в якобы того самого брата, чтобы в таком виде предстать перед людьми. И это была не единственная его странность, но я решила, что не буду обращать на это внимание. Ради... собственного блага. Главное, что от связи с Томасом мои дела пошли в гору...

— Интересно, что вы получали в результате вашей связи, раз уж на «странности» было так легко закрыть глаза, — безжалостно сказала Эль. — Но я вам не судья.

— А что мне предполагалось сделать? — с вызовом спросила Труде. — Ну переодевается он в другого человека, пускай переодевается! Ну представляется Карлом, пускай представляется!..

— Ну убивает детей, пускай убивает.

Портниха выпятила губу.

— Об этом я ничего не знаю.

— Ну, тогда...

Очередной взрыв смеха, раздавшийся как будто бы совсем рядом, заставил Эль замолчать и прикоснуться к рукоятке револьвера, надёжно спрятанного под расстёгнутым пальто. «Надо сказать Хесселю, чтобы получше следил за своим оружием», — с нервной усмешкой подумала она и как можно спокойнее произнесла:

— А теперь, Труде... Объясните напоследок, почему вдруг решили мне открыться?

— Опять делаешь вид, что не понимаешь? Думай сама, я не обязана всё тебе объяснять. — Труде посмотрела на не задвинутую до конца гардину. — Напоследок я тебе лучше вот что скажу: если удастся отсюда выбраться, наведайся-ка в Тругбильд****.

Название неприятно резануло Эль по ушам. Где-то она уже слышала его — далеко не раз, — но что это было, вспомнить не получалось.

И что значит... Если удастся отсюда выбраться?

— Ну всё. Теперь точно можешь уходить.

Труде побрела обратно в «гостиную». Эль последовала за ней, не отнимая ладони от револьвера.

— Привет! — звонко выкрикнул кто-то позади.

Эль обернулась. Помахав ей четырёхпалой ладошкой, крохотная белокурая девочка соскочила с низкого табурета и ловко замахнулась блестящим кухонным ножом. Лезвие скользнуло по ноге Эль чуть выше колена, не нанеся никакого вреда, и девочка, недовольная неудачей, с боевым кличем вновь бросилась на неё.

Эль отскочила назад и налетела на Труде, которая, застыв, смотрела на ввалившуюся в её обиталище толпу визжащих разновозрастных детей: их было так много, что на небольшом чердаке вмиг стало не продохнуть. Среди девочек и мальчиков, наряженных в костюмы с бирками, Эль увидела Лотту — та сбила Труде с ног и прыгнула на неё сверху. Остальные, последовав её примеру, принялись колотить и пинать отчаянно кричащую старуху.

Малышка с ножом замешкалась, и Эль, воспользовавшись заминкой, выхватила револьвер. Она не собиралась стрелять, намереваясь лишь припугнуть маленькую противницу, но привычка, выработанная с годами благодаря ежедневному давлению со стороны отца сработала быстрее.

Ты должна стать смелее. Ты должна уметь себя защитить. Ты должна помнить, что твоя жизнь в стократ важнее, чем жизни тех, кто переходит тебе дорогу.

Грохнул выстрел. Из отверстия во лбу окаменевшей от боли девочки толчками начала выходить кровь. Ослабевшая ручонка отпустила нож.

На миг дети замолкли и, собравшись в кучу, оживлённо зашептали под аккомпанемент слабого стона ещё живой Труде. Добежать до выхода Эль не могла — для этого ей пришлось бы в буквальном смысле пройти по головам малолетних налётчиков, — поэтому она, воспользовавшись заминкой, ринулась в спальню.

Выбраться через окно тоже было невозможно: в узкое пространство между ржавыми прутьями в лучшем случае могли пролезть только её пальцы. Под нарастающий шум голосов Эль подвинула трухлявый комод к гардине, оглядела комнату и распахнула дверцы огромного, почти во всю стену, платяного шкафа. Изнутри пахнуло сырым теплом, подгнивающей древесиной и сладковатым душком старого мыла. Эль обескураженно заморгала: в шкафу, вопреки её ожиданиям, не висели старушечьи платья, а располагалось довольно просторное помещение, плиточными стенами и полом отдалённо напоминающее ванную комнату.

Вместо ванны в нём стояла огромная деревянная кадка, покрытая чёрными пятнами плесени, а в углу валялось перевёрнутое ведро, явно использовавшееся в качестве отхожего места. Высоко под потолком зияла неровно пробитая дыра, видимо, служащая чем-то вроде окна, но совершенно не спасающая от запаха затхлости и отходов. На дверях Эль заметила задвижку — и подвинула её в тот самый момент, когда кто-то из детей с негодующим криком попытался вломиться в её ненадёжное убежище.

Выход оставался один: отстреливаться в надежде, что Хессель услышит выстрелы и сообразит, что визит к Труде пошёл не по плану. Но думать о том, сколько беспризорников, попавших в сети сумасшедшего портного, придётся убить, чтобы уцелеть, Эль не хотелось: застреленной белокурой малышки ей было более чем достаточно.

По крайней мере, на сегодняшний день.

Повернувшись спиной к кадке, она вскинула револьвер и напряжённо уставилась на дёргающуюся задвижку. По дверям забарабанили маленькие кулачки.

— Выходите, пожалуйста! — слёзно крикнул кто-то. — Нам тут очень, очень скучно без вас!

— Да! — подхватил другой тоненький голосок. — Выходите, поиграем!

Хочешь поиграть?

Эй! Я не разрешаю тебе его трогать!

Зачем ты его сломала?!

— Как же ты... Не вовремя, — сквозь зубы прошипела Эль.

— Давай поиграем! — хором заголосили дети.

Вторая пуля врезалась в старое дерево недалеко от задвижки. Третья последовала за ней спустя секунду, и беспризорники, пронзительно визжа, разбежались в стороны. Кто-то, впрочем, был храбрее остальных: его тёмная кудлатая макушка виднелась в образовавшейся после выстрела бреши.

Эль приблизилась к дверям, и мальчишка, подскочив, рванул наутёк. На чердаке воцарилась тишина: ни смеха, ни возбуждённых воплей, ни шаловливых шепотков. Выждав пять минут, она попыталась открыть задвижку, но та лишь противно скрипела, не желая подчиняться.

Как Эль ни старалась, лязгающий механизм не поддавался. Каждое новое усилие отзывалось болью в побелевших от напряжения пальцах. Внезапно её охватило холодное осознание того, что она сама загнала себя в ловушку, и это заставляло Эль трястись от злости больше, чем нападение видеманновских воспитанников и убийство Труде вместе взятые.

Тишина вокруг стала тягостной. Воздух загустел, а гнев, бурлящий где-то между горлом и грудью, потребовал выхода. Эль выругалась и ударила ногой по двери. Дерево треснуло, но застёжка, будто издеваясь, даже не дрогнула.

Она вскинула револьвер, чтобы ударить им по наглой железке, — и тут же оцепенела, почувствовав примешавшийся к спёртой вони едкий запах дыма. Спальня, виднеющаяся в бреши, выглядела чуть расплывчатой, а мебель в ней будто была накрыта едва заметной белёсой пеленой.

К ванной комнате, потрескивая и облизываясь, подступал огонь.

* Форма имени Карл

** Бумажная марка (редко «папирмарка», Papiermark) — неофициальное название денежной единицы Германской империи с 1914 по 1919 год и Веймарской республики с 1919 по 1923 год.

*** Nadel — игла, Frau — женщина, госпожа

**** Trugbild — видение, мираж