ГЛАВА 17. Часть 1
🌟 ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ГОЛОС ЭТОЙ ЧАСТИ!🙏🏻🥹 Спасибо! ☺️❤️
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.
10:00, утро, 20 декабря
осталось 22 часа
Некуда бежать.
Двери машины заблокированы — только это лишнее: всё равно её с обеих сторон так стиснули широкоплечие шкафы в чёрных кожаных дублёнках, что даже вздохнуть тяжело – какой уж тут побег? А это ведь сам Пчёлкин наверняка приказал им не позволять Вере лишний раз дёрнуться. То ли правда боялся, что она сбежит, то ли душу так отводил – причину Вере ещё предстоит выяснить.
Но уж если так подумать, бежать-то ей зачем? Да и куда, от кого — от Пчёлкина? Ну и что, в конце концов, он ей сделает? Ни-че-го. И не ей, Вере, а ребёнку своему – вот она, её гарантия безопасности. Вот что помогло ей участь свою принять спокойно, если уж не сказать смиренно, и не лезть на рожон попусту.
Вера, зажатая на заднем сидении так, что едва пополам по линии грудины не складывалась, обескураженным взглядом уперлась в плохо вымытое лобовое стекло. Дворники старательно сновали туда-сюда — чуть не замутило от мельтешения – и едва справлялись с подтаявшей кристаллизованной кашицей.
Мой не мой это стекло, а грязная московская зима всё равно любые труды на нет сведёт. И грязный город за заляпанным стеклом она тоже серее и противнее сделает в десять раз, хоть и кажется, что некуда уж дальше – и ничего тут не поможет, ничего. Год за годом одно и то же, всё бег по кругу бесконечный.
Так ей это всё осточертело, опостылело, так забивалось в лёгкие густой пресной пылью – аж дышалось с трудом.
— Куда едем? — спросила без доли интереса в голосе, а на ответ особенно и не надеялась.
— К Пчё... к Виктору Павловичу, — так же равнодушно отозвался шкаф — тот, что сидел справа — и поёрзал. Ему, пожалуй, ещё неудобней, чем Вере: габаритами-то он шире раза, эдак, в три — такому и одному на заднем сиденьи не самой просторной иномарки сложно свободно уместиться.
Но сочувствовать Вера ему не собиралась: только недовольно дёрнула плечом, пихнув в локоть. Шкаф, к её нескрываемой досаде, и не поморщился.
Вера закатила глаза. Нет, физически-то ничего Пчёлкин ей не сделает, конечно. То есть, не навредит. Наверное. Так, по крайней мере, она предпочитала думать. Так Вера успела его понять, и ошибиться в том, что сама успела в Пчёлкине разглядеть, очень не хотелось.
Но это — если прикинуть — не единственный способ испортить ей жизнь. А за Пчёлкиным, уж видит Бог, не заржавеет придумать что-нибудь и понеприятней. Запрёт, лишит какой-никакой свободы — и глазом даже не моргнёт: это вообще первое, что пришло на ум самой Вере — и Пчёлкину, можно не сомневаться, тоже. Сам ей этим угрожал, и, вообще-то, ровно это сейчас и делал. Не собственными — но руками этих своих людей, как он привык их называть. Так он и мыслил: в категориях своих и не своих, принадлежащих и не принадлежащих ему, людей.
Вера вот была из первых — это ей сейчас наглядно и демонстрировали. Куда бы её ни везли, почти насильно засунув в машину на выходе из офиса Кагановича, зачем бы ни везли, а цель всё равно одна: показать, чья она. И кого обязана слушаться.
Не очень-то у неё выходило только понять, что это за смена тона в их пусть и напряжённых, но всё же сохраняющих шаткий баланс отношениях. К чему этот почти взвод личных конвоиров — двое спереди, двое рядом, на заднем сидении, — и совершенно очевидное запугивание?
Далеко не самый дружелюбный настрой пчёлкинских шкафов тоже захочешь — не пропустишь. Да что там дружелюбие — тут и уважением не пахло: они, здоровые быки, зажали её на узком тротуаре, крепко, аж до боли, схватив под руки, и прямо-таки швырнули в воняющий табаком и потом салон; один — особенно, видимо, находчивый — ещё и гнусно бросил Вере в спину: "Не рыпайтесь, Вер Леонидовна, добегались".
Когда Верин авторитет успел для них упасть настолько низко, что они позволили себе так с нею обращаться?
Увязаться за ней к Кагановичу Вера Пчёлкину не позволила: ей это было совсем не с руки. Она потому и прибегла к прямому шантажу — и хорошо, что тут был у неё рычаг куда серьёзней, чем их на честном слове державшийся паритет: он всего-то и зиждился на формальном Верином обладании компанией. Это значило, что как только Пчёлкину надоест играть роль порядочного человека, считающегося с буквой закона, он как пить дать выложит на стол парочку уже продуманных способов, с помощью которых, воспользовавшись Вериной неопытностью, сможет заставить её пойти на собственные условия, совсем ей не выгодные.
Зато вот ребёнок... Ребёнок — сущность совсем не формальная. Тут Пчёлкин уже не на своём поле играл, а потому и правил не мог диктовать: ему бы никакие юридические уловочки и крючкотворства не помогли бы, реши Вера свои угрозы претворить в жизнь. Хотел он того или нет, а приходилось Верины условия принимать во внимание. И без всяких там оговорок, без саботажа и — особенно — без набивших оскомину манипуляций. Да ничего сверхъестественного она, вообще-то, от него и не требовала. Всего и нужно было, чтобы он не мешался — и тогда всё очень быстро закончится. Быстро и безболезненно.
Получилось, как Вера и рассчитывала: Пчёлкин, скрипнув зубами, шантаж всё-таки проглотил — так ей, по крайней мере, показалось.
Чего ж он теперь бесился, уже после встречи с Кагановичем? Какой ему смысл так над ней издеваться? Мог уж тогда и вовсе Веру не пустить, мог самовольно заявиться в юридическую контору — правда, тогда бы все Верины планы пошли прахом.
На ум приходило только одно: всё это казалось не лишённым смысла, если Пчёлкин всё-таки узнал, что Вера на самом деле встречалась совсем не с Кагановичем, конечно, а с Берсеньевым; или, что ещё хуже: если узнал каким-то необъяснимым образом содержание их откровенной беседы.
Да, вот тогда всё это приобретает смысл. И вполне очевидный.
Тогда повод злиться у Пчёлкина был — да ещё какой. Тут, может, и ребёнок Веру не спасёт.
Под ложечкой тревожно засосало; Вера обеими ладонями накрыла живот и съёжилась.
Как только он узнал?
9:00, утро, 20 декабря
осталось 23 часа
Вера снова опустилась в режущее глаза своей несуразностью гобеленовое кресло. Ногти нервно врезались в плотную ткань джинсов на коленях. Того гляди, до дыр порвут.
— Борис Абрамович ввёл меня в курс дела, — во втором гадком кресле уже восседал, вальяжно закинув ногу на ногу, Берсеньев. Он и китель свой генеральский снять не потрудился, зато лицу изо всех сил пытался придать сочувственное выражение — только самодовольную улыбочку, которая ярче звёзд на погонах сияла, нет-нет, да и забывал спрятать.
— Я могу и повторить, если... — Вера смутилась, поперхнувшись и взволнованно сжав горло холодными пальцами. — Я считаю, что мой муж убил моего отца. Но не могу этого доказать. Я боюсь, что теперь он так же поступит со мной.
Берсеньев неопределённо мотнул головой.
— Я склонен с тобой, Верочка, согласиться. — Каганович, старавшийся в беседу не вмешиваться и вести себя так, будто его в кабинете и вовсе не было, с услужливостью вышколенного официанта поставил перед Берсеньевым низенькие бокалы, щедро плеснув в них коньяка. — Чутьё подсказывает. Да что чутьё... — Берсеньев сладко втянул носом аромат алкоголя и тут же опрокинул бокал. — Чутья тут и не надо никакого. Мотив есть, это показания Бориса Абрамовича подтверждают: наследство. Возможность имелась... Всё складывается.
Он с авторитетным видом постучал пальцем по виску, как будто придавая собственным выводам весомости.
Вера тяжело уставилась ему в лицо. Берсеньев поставил на стол тихо звякнувший бокал и задумчиво вытянул губы буквой "о".
— Вот что получается... Пчёлкин твой узнал, что Лёня в больнице завещание переписал. Тут надо будет главврача потрясти: сдаётся, зам ему о втором завещании рассказал. Ну, а главврач, в свою очередь, предупредил Пчёлкина. Не даром этот его зам как сквозь землю провалился: он — ещё один свидетель, который Пчёлкину был не нужен... Твой муж общался с главврачом без твоего присутствия, правильно я понимаю?
— Да, он всё... со всем разбирался, когда у папы случился инфаркт, — коротко кивнула Вера.
— Контакт был, выходит, — сделал вывод Берсеньев. — И тесный.
— Но почему отец решил переписать завещание? — закусив губу, тихо спросила Вера. — Я не могу этого понять. Он сам устроил эту свадьбу, сам хотел передать компанию в вотчину Пчёлкину, чтобы... Чтобы в конечном итоге завещать всё мне?
Она непонимающе развела руками.
— Климов ведь рассказал тебе, что медсестра клиники дала свидетельские показания, что видела, как Пчёлкин... — Берсеньев осёкся, едва заметно пошевелив губами: подбирал слова. — Напал на тебя в больнице?
Вера судорожно дёрнула нижней губой в ответ, искоса бросив беглый взгляд на Кагановича: его пухлые пальчики нервно переплелись друг с другом, побелев от напряжения; висок блеснул испариной.
— Она рассказала об этом и Лёне. Тогда он что-то и заподозрил: тут же написал новое завещание. По закону, такое волеизъявление имеет право заверить главный врач —– ну, или лицо, его замещающее. Лёня, видимо, решил, что не сто́ит отдавать твоему мужу по крайней мере всю власть, — Берсеньев жестом попросил Кагановича плеснуть в бокал добавки. — Я бы ещё разобрался, Вера, откуда взялся этот внезапный сердечный приступ. Может, и не был он вовсе случайным?.. — Берсеньев легко оттолкнул в сторону бутылочное горлышко, давая Кагановичу понять, что коньяка ему уже достаточно, и пристально посмотрел на Веру. — Может, и Лёня тогда задумался о том же.
Потому и не стал ждать выписки из клиники, чтобы изменить завещание: боялся, что не доживёт.
Вера отвела глаза от его лица. Нет, Пчёлкин на момент приступа ещё не обладал ничем, даже не был соучредителем. Смерть отца от инфаркта была бы для него преждевременной — и совсем невыгодной. Уж слишком Берсеньев перегибал палку в своём желании убедить Веру в виновности Пчёлкина.
Говорить, однако, этого не стала. Ни к чему было вызывать лишние подозрения.
— Так он усомнился в выборе кандидата на роль моего мужа, но... всё равно не отменил свадьбу? — Вера болезненно сморщилась.
Берсеньев скосил глаза в сторону, высунув острый кончик языка из-за поджатых губ.
— Не знаю, — протянул отрешённо. — Быть может, на него надавил сам Пчёлкин. Не дал расторгнуть договор. А потом и заказал убийство, чтобы поскорее избавиться: Лёня мог успеть узнать о том, что второе завещание Пчёлкин уничтожил, и написать ещё одно, например. Или расторгнуть всё-таки брак. Пчёлкин избавился от нового завещания и решил, что теперь у него всё схвачено, а Черкасова безопаснее будет устранить. Но всё пошло совсем не по его плану, — Берсеньев недобро ухмыльнулся. — Шиш с маслом его ждал, а не наследство. Спасибо Борису Абрамовичу, – короткий кивок в сторону Кагановича.
— Следствие оценит ваш вклад.
— Так значит, Пчёлкин нанял Макса? — уточнила Вера. — Не побоялся, что он расскажет всё отцу? Они ведь так долго работали вместе.
— Причастность Карельского предстоит установить, — уклончиво ответил Берсеньев. — Его ищут. Думаю, зная, что Лёня скоро отойдёт от дел, Карельский решил заранее доказать Пчёлкину свою лояльность, чтобы сохранить тёплое место. Или прыгнуть повыше. Пчёлкин пытается обособиться от Белова, ему нужна собственная команда безопасности. Макс отлично подходит на роль его правой руки. Хорошо, что ты рассказала о его появлении у вас дома. Это значительно облегчило нам поиски.
— Думаете, он обо всём расскажет? — нахмурилась Вера. — Вы ведь можете его так и не найти... И тогда Пчёлкин так и останется..?
Договорить она не смогла, широко распахнув глаза и устремив плескавшийся неприкрытым страхом взгляд на Берсеньева.
Он побарабанил пальцами по столу, многозначительный глянув на хранившего почтенное молчание Кагановича. Тот выдвинул ящик стола и достал несколько бумажных листов, которые тут же перехватил Берсеньев и, незаинтересованно скользнув по печатному тексту глазами, снова посмотрел на Веру.
— Можем и не найти, — мрачно согласился он. — И неизвестно, сколько будем искать. И найдём ли живым, — выдержал паузу, удостоверившись, что его слова на Веру возымели нужный эффект: она тревожно сцепила на коленях дрогнувшие пальцы. — Что в это время будет с тобой, Вера, непонятно. Мы можем тебя спрятать, увезти. Но тогда Пчёлкин задёргается и наверняка успеет придумать, как раздербанить твоё наследство и оставить ни с чем. Может исчезнуть сам, если поймёт, что он у нас на крючке. Нам нужно действовать быстро и неожиданно, чтобы его прижать. Вот, — он помахал бумажками. — У меня есть для тебя другой вариант.
Вера нервно оттянула рукава объёмного свитера, пряча в них кисти рук.
— Борис Абрамович сказал, что ты хотела дать показания. Не те, что дала Климову, — он замолк, вкрадчиво склонив вбок голову. Вера виновато опустила взгляд. — Не переживай, я понимаю, что твой муж и его проныра-адвокат не дали бы тебе поговорить с Климовым откровенно.
— Да, — смущённо кивнула в ответ. — Но разве мои слова могут чем-то помочь? Про Макса я уже сказала, но ведь этого мало...
— Ты можешь рассказать не только об этом, — резко прервал её Берсеньев и положил бумаги на стол под непонимающим Вериным взглядом. — Ты скажешь, что в ночь убийства видела Пчёлкина и Карельского вместе. Скажешь, что Пчёлкин угрожал тебе. Запугивал. И что в день покушения на тебя вы не были вместе. Что Пчёлкин не знал, что тебя не было в машине, и заставил дать ложные показания.
— Мне нужно сказать неправду? И на суде тоже? — Вера нерешительно посмотрела на Кагановича, точно пыталась найти в нём поддержку, и с сомнением нахмурилась.
— Пока я не вижу иного выхода, Вера. Я иду на это только ради тебя, — Берсеньев помял выдающийся подбородок, всем видом демонстрируя тяжёлые душевные терзания. Подвинул бумаги ближе к Вере. — Здесь уже записаны твои показания. Нужно только поставить подпись. Я обещаю, что его сразу арестуют. Сегодня же. Тебе будет совсем нечего бояться.
Вера взяла в руки предложенные Берсеньевым листы, вчитываясь в текст: "...с моих слов записано верно..." — с её, Вериных, слов, которые она никогда не произносила.
— Если меня станут допрашивать... В суде или, не знаю... — Вера тихо откашлялась, тревожным жестом проведя большим пальцем по нижней губе и не отрывая глаз от листов, — я ведь не знаю, что нужно говорить. Этого всего не было на самом деле, меня могут уличить во лжи.
Берсеньев поднялся и сделал несколько шагов к окну, заложив руки за спину.
— Всё, что нужно будет говорить в суде, я тебе расскажу. Лишних вопросов ни судья, ни прокурор не задаст, об этом я тоже позабочусь. А адвокат... — он замолчал, тихо усмехнувшись своим мыслям. — Мы ещё посмотрим, решится ли его вообще кто-то в этом деле защищать.
Вера медленно вытянула из деревянной подставки блеснувший позолотой
«Паркер» и помяла его между взмокшими от волнения подушечками пальцев.
— Есть ещё кое-что, Павел Иванович... — она, облокотившись на стол, прижала к губам кончик ручки. — Если его арестуют, то что... что будет с компанией? Я ведь совсем в этом не разбираюсь. Сама управлять не смогу.
Берсеньев, изучавший корешки книг на полках в шкафу за спиной Кагановича, оглянулся на Веру в полоборота и мягко улыбнулся одними краешками губ. Глаза только его блеснули неподдельным интересом.
— Не переживай, Верочка, с этим я тоже тебе помогу. В память о... — улыбка на его лице приобрела наигранно-печальный оттенок, — о Лёне.
11:00, утро, 20 декабря
остался 21 час
Серая панельная многоэтажка, к которой Веру привезли, находилась в тех дальних окрестностях Москвы, куда Верина нога, так уж повелось, за всю её короткую жизнь ступить доселе не успела.
Она-то ждала, что доставят её в офис отца на Тверской или, на худой конец, туда, где работал и обретался до свадьбы сам Пчёлкин — а это уж очень вряд ли происходило в этих забытых Богом местах. Но нет: водитель заглушил мотор авто на подъездной дорожке безликого спального райончика.
Вылезший со сдавленным кряхтением из салона вперёд неё шкаф руки́ Вере не подал, чтобы помочь выбраться. Она от раздражения злобно на него зыркнула, когда подползла к дверце и опустила ноги на заснеженную дорожку. Второй шкаф позади ждал, замерев на сиденьи, пока Вера выкарабкается и в полный рост встанет на твёрдую землю. Мог ведь выйти через вторую дверь — но нет же, предпочёл грузным собственным телом отрезать Вере потенциальный путь к бегству. Пчёлкин, значит, был в своём указании не позволять Вере лишних телодвижений предельно категоричен, раз шкафы на каждом ходу перестраховывалсь.
На локте снова тесно сжались пальцы конвоира, вылезшего из авто первым.
Вера поморщилась, попытавшись без особой надежды вытянуть из цепкой хватки руку, но шкаф только сильнее дёрнул её за собой.
— Пошли, — кинул сквозь зубы и зашагал, волоча за собой Веру, к обшарпанному подъездному крыльцу.
Внутри царила темень непроглядная. Или Вере так казалось после яркого дневного света, отражавшегося в снежно-белом покрове зимы. Она щурилась и напрягала глаза, чтобы разглядеть под своими ногами щербатые ступеньки, по которым поднимались: узкие пролёты всей их чуднóй делегации преодолевать пришлось гуськом.
Шкаф уверенно вдавил широченной ладонью кнопку дверного звонка. Внутри квартиры за обитой дешёвым и кое-где подранным дермантином дверью дребезжащим визгом зашлась трель, неприятная до мурашек. Шкаф позвонил ещё дважды, только коротко, а затем до кучи трижды стукнул кулаком по двери.
Вера в смятении огляделась. Узкий тамбур-рукав за общей дверью этажа освещала единственная тусклая лампочка — да и та, казалось, на одном честном слове и держалась, не гасла. Её включил, щёлкнув переключателем, один из пасшихся за её спиной шкафов. Три остальных двери — одна в противоположном тупике узкой кишки, две других врезаны в стену по правую руку — сплошь с заклеенными жвачкой глазкáми.
Квартира у чёрта на куличиках, какое-то шпионское перестукивание чуть ли не морзянкой, ослеплённые соседи... Вывод-то сам собой напрашивался: они прятались. Пчёлкин прятался.
Веру, стало быть, сюда привезли тоже, чтобы спрятать? К чему только эти унижения?
Защёлкали замки. Дверь отворилась сначала на узенькую щёлку, и шкаф пихнул Веру к просвету так, чтобы показавшийся внимательный глаз человека по ту сторону мазнул по ней цепко и пристально. Дверь распахнулась шире.
Веру толкнули в спину — не сильно, но до обиды унизительно, — заставив переступить порог. Нет, кажется, с теми, кого хотят спрятать, обращаются по- другому.
Тесный коридорчик с отклеивающимися обоями на голых стенах квартиры- распашонки вёл в такую же полупустую комнату: только потрёпанный диван прижимался велюровой протёртой спинкой к стене да простенький деревянный стол стоял напротив.
— Пчёл, пушку положи, — Космос скакнул от подоконника, на который опирался, к дивану: на нём свободно развалился Пчёлкин.
Вера переступила порог комнаты, внимательно следя за дулом направленного на неё в упор пистолета. Быть может, того самого, что она нашла в ящике у отца. Или того, которым размахивала в машине перед аварией.
Не важно. Важнее, что впервые в жизни она оказалась на мушке, а холодный и бездушный чёрный металл стал донельзя гармоничным продолжением вытянутой руки Пчёлкина. Гортань её дёрнулась конвульсивно.
Сталь — о, из этой стали, должно быть, и отливали пули — в глазах Пчёлкина едва не плавилась от откровенной ненависти. Что уж там безмолвная угроза расправиться с Верой одним коротким выстрелом — под прицелом этого его взгляда находится было, казалось, куда опасней.
Космос перехватил запястье Пчёлкина, отводя дуло в сторону. Тот руку Космоса отпихнул, толкнув его локтем в бок, и с нескрываемой злостью всё-таки кинул пистолет на стол, по-прежнему буравя Веру испытывающим взглядом.
Вера оглянулась: в проходе бессловесными тенями замерли охранники.
Некуда бежать, совсем некуда. Придётся выжимать максимум из предложенных обстоятельств и как-нибудь тянуть время. Пчёлкин донельзя разозлён — невооружённым взглядом видно; но вот насколько его гнев потенциально опасен и разрушителен, понять Вере было трудно. Надежду вселяло одно: раз уж он больше в неё не целился, то какие-то остатки трезвого рассудка сохранялись.
Холмогоров, выпрямившись в полный рост, напряжённо следил и за Верой, и за Пчёлкиным одновременно. Вера была ему благодарна уже за само присутствие в этой комнате, полной потрескивающего от накала воздуха. Какой- никакой, а предохранитель.
Но ведь чью сторону Космос выберет — тоже неясно. Пойдёт ли поперёк Пчёлкина до конца, чтобы защитить Веру?
Она, скрестив на груди руки, равнодушно уставилась прямо перед собой и сделала несколько шагов вглубь комнаты — другого пути у неё, впрочем, и не было. Прислонилась спиной к полосатой жёлто-бордовой стене и прямым
взглядом уставилась на Пчёлкина.
— Ты вот сюда целься, — уголок рта цинично прыгнул вверх, когда Вера ткнула пальцем себе в живот. Для острастки. И для проверки границ дозволенного.
— Дрянь, — выплюнул он, вздёрнув верхнюю губу и оскалившись.
Схватил, однако — и в этом был хороший для Веры знак, — не пистолет, а пачку «Мальборо», едва картон от злости не смяв.
— Чё, думаешь, нихуя тебе теперь не сделаю? Не, моя дорогая, ещё как огребёшь, — Пчёлкин говорил с зажатой между сцепленными зубами сигаретой.
— За всё.
— Блять, — Космос провёл по лицу ладонью. — Пчёл, обороты сбавляй. Ещё неясно ничё...
— Чё те не ясно, Кос? — Пчёлкин резко дёрнулся корпусом вперёд, одарив Холмогорова ненавидящим взглядом. — Она про Макса ментам слила. Вера твоя ненаглядная, — он тяжело уставился ей в лицо. — Ты ведь? Ночью увидела. Некому больше.
Вера склонила голову к плечу в согласии — молчаливом и бесстрастном. Так это представление он устроил из-за того, что она рассказала про Макса?
— И с очкастым этим чё-то мутит, — продолжил Пчёлкин, многозначительно кивнув Космосу. — Значит, она про Макса распиздела и тут же по мою душу маски-шоу в офис припёрлись. Чё, Вер, всё-таки засадить меня решила? Зря.
Вера только коротко пожала плечом. Так вот к чему всё это шифрование — Пчёлкина что же, уже едва не арестовали? Слишком уж получается быстро: она от Кагановича выйти ещё не успела, а к Пчёлкину уже нагрянули органы?
Берсеньев, стало быть, сработал на опережение?
Тогда события для Веры развивались совершенно неудобным образом: она-то планировала всё совсем иначе. А теперь неясно, что Пчёлкин сделает. Заставит сидеть здесь, в этой Богом забытой конуре, вместе с ним, пока... пока что?
Отсюда не сбежишь: мало того, что в коридоре в ряд выстроились Пчёлкинские амбалы, ещё и окна кирпичом заложены — ни света, ни свежего воздуха внутрь не проникало. От духоты становилось тяжело дышать.
Остаётся ждать помощи извне.
Как быстро её здесь найдут? Сколько ей ещё придётся тянуть время? И на что всё-таки успеет решиться Пчёлкин, пока Вера целиком и полностью остаётся в его власти? Она с опаской покосилась на пистолет.
Космос снова выругался сквозь зубы, порывисто мотнув головой в сторону: он колебался. Не решил ещё, кому верить и чью сторону занимать. Его широкие плечи под иссиня-чёрной рубашкой дёрнулись, и он исподлобья посмотрел на Веру.
— Вер, честно скажи, — спросил негромко. — Правда это, нет?
Она утомлённо опустила веки, откидывая затылок назад.
— По тебе и без меня тюрьма плачет, — выдохнула она, растянув губы в болезненном подобии улыбки. — Я ничего про это всё не знаю.
Вера оттянула широкий ворот свитера: слишком в нём стало жарко. Твёрдо стоять на превратившихся в вату ногах не получалось, колени подогнулись. Не хватало ещё лишиться здесь сознания. Хотя, может быть, это добавит ей десяток лишних минут.
— Да не пизди!
Из-под полуопущенных ресниц смотрела, как Пчёлкин снова рывком потянулся к рукоятке пистолета, но Космос его опередил, сунув оружие за ремень брюк.
— Слышь, я тебе не дам, — гаркнул он, решительно уставившись на Пчелкина сверху вниз. Тот снова дёрнул губой в пугающем оскале и с напускным спокойствием откинулся на спинку дивана.
— А ты чё опять впрягаешься? — двинув подбородком, бросил он в лицо Холмогорову. — Ещё не понял, чё она за персонаж?
Холмогоров перевёл взгляд с Пчёлкина на Веру, заиграв желваками на острых углах массивных челюстей.
— Да вы друг друга стóите, — выплюнул он. — Но так вопрос решать не будем.
Пчёлкин, осклабившись, рассмеялся.
— Меня, значит, грохнуть сразу можно было, а её ты выгораживаешь — так получается, Космос?
— И чё тогда вышло хорошего? — рявкнул Холмогоров. — Я тебе её и не дам тронуть, потому что сам тогда чуть не проебался, Пчёла. Это, — он продемонстрировал чёрную рукоять, — назад не отыграешь.
Он всё-таки выбрал её сторону. Вера, поймав на себе взгляд Космоса, едва заметно ему улыбнулась с благодарностью. Пчёлкин, от внимания которого это не укрылось, снова выругался.
— Давай только сам святошу тут не строй, — ледяным тоном протянул он. — Рыцарь, блять, без страха и упрёка. Спасать ещё примчался, благородный дохуя. Думаешь, я не понимаю, что тебя в жопу просто ужалило, что я из-под Белого вышел, а ты не можешь. Вот и лезешь, куда не просят.
Пчёлкин чиркнул зажигалкой, подпалив кончик новой сигареты. Остатки кислорода, которого и без того Вере не хватало, неумолимо пропитывались едким табачным дымом.
— Чё, не так? — зажав сигарету в пальцах, он уставился на замолчавшего Холмогорова. — Любовь, хуё-моё, — торжествующий взгляд перевёл на Веру, точно хотел убедиться, что она точно всё поняла. — Любовь к баблу — может быть. И всё на этом. Дошло, принцесса?
Вера посмотрела на Космоса: тот только отвернулся, не решившись встретиться с ней глазами. Слова Пчёлкина отрицать было ни к чему.
— Ну, значит, с ним мы квиты, — равнодушно ответила она, пожав плечом: всем видом показывала, что её это нисколько не задело.
Космос воровато на неё взглянул, и Вера ему одобряюще подмигнула.
— Вот как, — отозвался Пчёлкин. — Смотри-ка, Кос, не всё, значит, для тебя потеряно. Ща меня упекут, и будет шанс подсуетиться. Доверенность ещё на него не оформила? — обратился он к Вере. — Может, за этим и ездила?
— Кончай давай, — неприятно сморщился Холмогоров. — Не упекут.
Разберёмся. Белый по своим каналам уже решает вопрос.
Пчёлкин напряжённо опустил подбородок, с силой впечатав сигаретный окурок в стол. При упоминании Белова сморщился, как будто его хлыстом по лицу ударили.
Грохот, раздавшийся из прихожей, заставил Веру резко обернуться на дверной проём и оттолкнуться от стены. Она, сжавшись всем телом в тугой комок, попятилась от испуга назад, упираясь спиной в угол и краем глаза замечая, как вскакивает с дивана Пчёлкин, задирая над головой растопыренные ладони.
Прогремевший незнакомым мужским басом приказ «лицом в пол» — слова приглушала чёрная балаклава — к Вере, кажется, не относился: она так и замерла в своём углу, затаив дыхание. Бестолково смотрела, как из-за пояса растянувшегося на линолеуме Холмогорова один из ворвавшихся вооружённых людей в камуфляже вырывает недавно спрятанный пистолет.
Она поймала на себе полный бессильной злобы взгляд Пчёлкина, лежавшего в той же позе, что и Космос. Руки ему пришлось сложить на затылке.
— Вера, цела? — донёсся до неё голос Берсеньева, перешагнувшего порог комнаты вслед за вооружённой толпой: от растерянности Вера даже не могла сосчитать ворвавшихся.
Она суматошно покивала в ответ.
— Я же обещал, что тебе нечего бояться, — переступив через Пчёлкина, Берсеньев брезгливо сморщился и, оказавшись подле Веры, опустил ладонь на её плечо. Успокаивал. Вера едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть и руку его с себя не скинуть.
— Сука, — сдавленно выплюнул Пчёлкин и тут же ухнул от боли, получив тяжёлым армейским сапогом куда-то, кажется, в живот.
Берсеньев раздражённо прикрыл на секунду веки, но тут же придал лицу благожелательное выражение.
— Как вы здесь..? — нервно сглотнув, Вера обвела растерянным взглядом комнату, чуть не трещавшую по швам от набившихся в неё людей. Испуганно посмотрела на просиявшего от удовольствия Берсеньева.
Его она здесь не ждала.
— Увидели, как они тебя в машину затолкали, — пояснил он. — Приехали бы раньше — да ребят пришлось подождать. Ты уж прости, — он притянул её к своей груди, и Вера из-за его плеча с нескрываемой паникой опустила взгляд на лежавшего Космоса, до боли закусив губу.
Если бы Пчёлкину не приспичило волочь её сюда, этого бы не произошло. Все карты эта его неосторожная глупость смешала.
— Пчёлкин Виктор Павлович, — отстранившись от Веры, Берсеньев обернулся и спрятал руки в карманах брюк. — Вам предъявляется обвинение в организации заказного убийства Черкасова Леонида Георгиевича, — он, откинув полы кителя, опустился на корточки возле Пчёлкина, в чей висок упиралось дуло автомата. — А также в покушении на убийство Черкасовой Веры Леонидовны. Я тебя, мразь, надолго посажу. Даже не надейся выйти.
— Вы бы поаккуратней с обещаниями, Павел Иванович.
Свободного места в помещении уже вовсе не было, и спецслужбист в неизменно строгом тёмно-синем костюме — тот самый, что по просьбе отца не так давно предлагал Вере побег в другую страну, — неспешно перешагивая через растянувшихся в коридоре охранников Пчёлкина, облокотился о дверной косяк на пороге комнаты.
— Некоторые могут и не сбыться, — добавил он добродушно, невозмутимо оглядев открывшуюся его глазам картину и расплывшись в спокойной улыбке.
Берсеньев, так и оставшийся сидеть на корточках, поднял к нему лицо и, уставившись в распахнутую перед собственным носом корочку, вдруг растерянно оглянулся на Веру.
— У Управления собственной безопасности возник к вам ряд вопросов касательно ваших методов расследования, — спецслужбист кивнул подбородком на маячевшего за его спиной мужчину в таком же строгом костюме. — Да и у нас к вам тоже накопились претензии. Так что давайте-ка, ребятки, пока сворачиваться. Не за теми приехали. А вы, Павел Иванович, проследуете с нами.
Он многозначительно посмотрел на запакованного в камуфляж мужика, грозно нависавшего над Пчёлкиным, и автоматное дуло от его затылка послушно отклеилось. Пчёлкин голову тут же поднял, одарив Веру полным непонимания взглядом.
Берсеньев поднялся.
— Я требую объяснений, — беспомощно разведя руками, он махнул ладонью в сторону Веры. — У меня есть свидетельские показания...
— Те самые, что вы сами и подделали? — холодно оборвал его спецслужбист.
— Что за чушь? — оскорбился Берсеньев. — У вас нет доказательств...
— Ещё как есть, — протянула Вера, буравя его спину испепеляющим взглядом.
Берсеньев резко на неё обернулся, шея его над воротником рубашки покраснела.
Накатившая ненависть придала сил, и Вера в несколько шагов оказалась возле Берсеньева, в упор глядя ему в глаза. Задрала край мешковатого свитера, из-под которого показался прицепленный к коже тонкий проводок.
— Всё записано, — потянула она, угрожающе оскалившись. — Всё, что вы говорили.
🌟 ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ГОЛОС ЭТОЙ ЧАСТИ!🙏🏻🥹 Спасибо! ☺️❤️