23
2014 год
В доме тихо. Из спальни родителей не доносится ни единого звука. Я слышу, как мама негромко стучит посудой на кухне. Едкий запах дыма все еще стоит в воздухе, хотя я не могу сказать, откуда он. Сначала он был слабый, как от подгоревшего обеда. Но сейчас я чувствую, как легкая дымка начинает щипать глаза.
Я Бек. Я проживаю ее последние часы.
Я сижу на диване и жду. Жду, чтобы умереть так, как умерла она. Я понимаю, что в этом есть смысл. Я жила ее жизнью и должна умереть ее смертью. Выхода нет. Я провожу руками по хлопчатобумажному платью, успокаивая себя, и жду того, что должно произойти.
Интересно, о чем думала Бек перед тем, как умерла. Вспоминала братьев или сожалела о карьере, которой не суждено осуществиться, о муже, которого она уже никогда не встретит? Она злилась на родителей из-за этого немыслимого предательства или все равно любила их? Приняла такую судьбу?
Я продолжаю гладить себя руками по бокам. Моя мама потирала мне вот так спину, когда я плакала в детстве. Я думала, что совсем ее не помню, но это воспоминание возвращается ко мне во всей яркости. Я глажу колени тоже. Они виднеются из-под серого хлопка, замерзшие и покрытые мурашками. У меня не было времени надеть чулки. Вниз по колену спускается тонкий белый шрам. Я касаюсь его кончиком пальца, и у меня неожиданно вырывается истерический смешок. Когда мне было восемь, я на своем велосипеде пыталась выполнить трюк на рампе для скейта. Мама только что умерла, и я отчаянно и безрассудно пыталась доказать, на что способна. Я все еще помню, как смеялись подростки, как мир вдруг перевернулся вверх тормашками и я поняла, что ударюсь, за секунду до падения. Запах горячего бетона и металла.
И тут все проясняется и становится на свои места.
Я не Бек. Раньше у меня была собственная жизнь, собственная личность, и я могу вернуть ее себе.
Я должна позвать на помощь. Это рискованно. Если они услышат меня, тогда все кончено, но нужно попробовать. По крайней мере, я должна попытаться выжить. Я делаю глубокий вдох и медленно иду на кухню.
Мама стоит у раковины. Она вынула всю посуду из шкафов и вручную перемывает каждый предмет, до скрипа трет и так уже чистый фарфор.
Я двигаюсь спокойно и медленно, беру беспроводной телефон на полке. Телефон пищит, когда я поднимаю его с базы. Я вздрагиваю.
– Тебе нравится? – спрашивает мама.
– Что?
– Прическа?
– А. Да, очень.
– Хорошо. Я рада. Думаю, твоим братьям так больше нравится.
– Они уехали домой. Помнишь?
– Они обрадуются, когда увидят, как аккуратно я тебя постригла.
– Наверное.
Она не повернулась, чтобы взглянуть на меня. Она продолжает заниматься посудой, методично моя один предмет за другим.
– Хорошая идея позвонить Винсу, – говорит она. – Узнай, почему он задерживается.
Это угроза? Она пытается сказать мне, что раскусила меня, берет меня на понт? Я выхожу из кухни. Она так и не поворачивает голову в мою сторону, не замедляется и не ускоряется.
Я набираю номер полиции и подношу телефон к уху, готовлюсь шептать. Но гудков нет. Вместо этого я слышу тишину в другой комнате. Видимо, трубку второго телефона сняли. Он в родительской спальне. Я не раздумываю; не могу представить, что отец сидит на кровати и ждет меня.
Их дверь чуть приоткрыта, но внутри ничего не видно. Я вытягиваю руку, чтобы открыть дверь полностью, но не могу заставить себя сделать это. Мне слишком страшно. Сердце колотится как сумасшедшее, тело дрожит. Мои пальцы ощущают холодный металл дверной ручки. Я должна сделать это.
Когда передо мной предстает картина в спальне, рот сам собой раскрывается для крика. Но из горла не выходит ни звука. Белые простыни превратились в красные, они насквозь пропитаны кровью. Отец лежит в красной луже. Я понимаю, что это он, только по одежде. Он полусидит в кровати, обхватив руками обрез. Лицо и мозги размазаны по белой стене за ним. Рядом с ним пустая бутылка из-под виски. На подушке лежит коряво нацарапанная записка.
«Простите, я не мог больше притворяться».
На полу валяется телефон, соскочивший с рычага. Я замечаю окровавленный кусочек черепа на кремовом ковре рядом с моей ногой. Маме это очень не понравится; от него наверняка останется пятно.
У меня темнеет в глазах. Все кажется холодным. Я отворачиваюсь, прислоняюсь к стене. Мои мышцы слабеют, и я понимаю, что соскальзываю вниз по стене, но не могу ничего сделать. Я просто падаю. Слышу гулкий звук, когда ударяюсь головой о половицы, но ничего не чувствую. Я вижу перед собой мачеху – какой запомнила ее в тот вечер, когда сбежала. Лицо перекошено от злости, по виску бегут капли пота. Она кричит, и слюна брызжет во все стороны.
Она хотела, чтобы я отправилась в тюрьму. Она была счастлива, что я не буду частью ее новой семьи. Я не хотела толкать ее. Но неожиданно она оказалась у меня под ногами. Посудомоечная машина была открыта, и мачеха упала боком, задев торчащим животом самый угол. Раздался невыносимый треск. Она перекатилась на спину. В промежности на ее бежевых штанах для беременных растеклось красное пятно.
Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании. Вдох, выдох. Не останавливаться. Вдох, выдох. Просто продолжать дышать, и все будет в порядке. Я смотрю вокруг, контуры становятся более отчетливыми. Голова начинает мерзнуть в том месте, где соприкасается с полом. Я чувствую запах лимонного чистящего средства для полов и дым; запах дыма усиливается. Передо мной по полу стелются молочные клубы дыма.
Я заставляю себя подняться, прогоняя только что увиденные образы. Просто фокусируюсь на дыхании. Вдох, выдох. Дым идет из постирочной комнаты. Я прижимаюсь к стене и, пошатываясь, продвигаюсь в сторону дверного проема. На звук стиральной машины, вращающей мой халат. Сначала я ничего не могу там разглядеть. Тонкие струйки дыма поднимаются из-под двери, соединяющейся с гаражом.
В тишине я слышу голос матери. Она говорит, потом умолкает и снова продолжает. Как будто в доме есть кто-то еще, но я не слышу другого голоса. Я со всей силы прикусываю губу. Боль пронзает меня, перебивая тошноту. Уставясь себе на ноги, я подхожу к отцу. Я не смотрю на его лицо; не раздумываю, не сомневаюсь. Я вырываю ружье у него из рук. И ощущаю теплую кровь у себя на ладони. Изо рта против воли вырывается рыдание, но я подавляю чувства и смотрю на ружье. Я никогда не держала в руках оружия. Один его край отпилен неровно; наверное, отец сам его сделал. На мгновение я представляю, как он в своем сером офисном костюме выпиливает обрез.
Прислушиваясь, я иду в сторону кухни.
– Все в порядке, милый. Не волнуйся.
Пауза.
– Да, я останусь здесь.
Пауза. Мне кажется, я слышу что-то тихое, едва различимое.
– Да. Конечно.
Я подхожу ближе. Я действительно что-то слышу. Другой голос. Мужской голос говорит мягким низким шепотом. Я делаю шаг в кухню. Мама стоит там одна, опустив руки в мойку.
– Мама?
Она оборачивается и улыбается. Она даже не смотрит на ружье у меня под мышкой.
– Да, милая?
– Кто здесь?
– О чем ты?
– Только что. Я слышала чей-то голос. Здесь кто-то еще.
– Не будь глупенькой, дорогая. Они всегда здесь.
– Кто?
– Твои братья.
Что-то тяжелое бьет меня в затылок. Ослепленная болью, я падаю на пол.
– Эй, это была моя очередь!
– Я просто хотел отыграться за прошлый раз.
– Ага, только тебе понадобилось десять лет.
Вокруг меня гудят голоса братьев. Я не могу их различить. Они звучат одинаково, как будто кто-то разговаривает сам с собой. Пытаюсь открыть глаза – оказывается, они уже открыты. Но я ничего не вижу. Только расплывчатые очертания, двигающиеся в молочной белизне.
– Заткнись!
– Нет, это ты заткнись!
– Не ссорьтесь, мальчики. – Спокойный голос мамы.
– Где отец?
– Он спит.
– Снова пьяный, да?
Шарканье ног. В горле у меня жжет, но я не могу кашлянуть. Чувствую, как из-под мышки у меня вынули ружье.
– Бекки, Бекки, откуда у тебя это?
– Мы не жалуемся, Бекки. Мы впечатлены. Уходит маленькая девочка Бекки, а возвращается солдат Джейн.
Оба смеются. Потом один подходит ближе, я чувствую его тепло.
– О, я так скучаю по Молли, – говорит один из близнецов – думаю, Эндрю – высоким девчачьим голосом. Он близко, совсем рядом со мной. – Зачем тебе понадобилось угрожать нам, Бек?
– Ты рассказала что-нибудь Винсу?
– Если рассказала, то мы убьем тебя!
– Разве мы не собираемся и так ее убить?
– Заткнись! Ей не нужно этого знать.
Я чувствую, как нога поддевает мою голову, приподнимая подбородок.
– Так что ты ему сказала?
Я не могу говорить. Я хочу, но не могу.
– Скажи нам! – Пинок в бок и снова глубокая сильная боль.
– О, пожалуйста, мальчики. Пожалуйста, оставьте ее в покое! – говорит мама.
Молчание.
– Что мы тебе сказали, мама?
Молчание.
– Какое правило?
– Не перечить, – отвечает она.
– Правильно. – Я слышу, как он ухмыляется.
– Так что ты скажешь, если кто-нибудь спросит?
– Мальчики тут ни при чем. – Ее голос понижается, в нем звучит боль, когда повторяет заученные наизусть фразы: – Они уже зарегистрировались на рейсы. Это, должно быть, моя дочь. Она психически больная.
– Молодец, мама.
– Давайте выбираться отсюда. – Один из них кашляет.
– Ты останешься здесь, – обращается ко мне другой. Затем я слышу, как задняя дверь открывается и хлопает, и они перепрыгивают через забор. Потом наступает тишина. Глубокая, мертвая тишина. Белая пелена становится гуще, и я чувствую, что снова теряю сознание.
Пелена начинает тускнеть, и я не сопротивляюсь темноте. Вместе с ней я погружаюсь в забвение.