2.
Усталость не заставила себя долго ждать. Дойдя до гостиницы, Филипп спешно принял душ, смывая с себя остатки дороги и местного паба. Голова казалась удивительно тяжёлой от мыслей, которые никак не хотели успокаиваться. Но коснувшись подушки, Стэддинг тут же провалился в сон.
Снаружи стояла кромешная тьма. За высокими деревьями не было видно луны и звёзд. Хотя редкие огни иногда мелькали во мраке. К гулким завываниям ветра, стремящегося проскользнуть сквозь щели в окне, примешивались пронзительные крики птиц. Может, это их глаза блестели в ветвях деревьев?
Хвойный запах смешался с ночной прохладой, и, проскользнув в комнату, сквозь сон разбудил детские воспоминания Филиппа…
Яркое солнце щиплет глаза и заслоняет своими лучами улыбающееся лицо напротив. Нежные руки бережно сжимают его предплечье, а ласковый голос обещает скоро вернуться. Тёплый поцелуй на щеке, крепкие объятия и удаляющаяся стройная фигура со струящимися по спине светло-русыми волосами. Вслед за ней тянется запах домашнего печенья, приготовленного ею перед отъездом, и шлейф цветочного аромата духов, которыми она всегда пользуется. Она оставила эти запахи на его щеке и одежде. А он как всегда старается оттереть их от себя, ведь не пристало мальчишке пахнуть букетами, а она смеётся, глядя на его попытки, издалека и машет на прощание рукой. Хлопает дверца, шумит мотор, и машина, в которую она села, двигается с места.
Грудь сжимает горечь обиды и внезапно охватившее одиночество. Он бежит следом босиком по гравию, камушки впиваются в босые ступни, но он не чувствует их. Горячие слёзы обжигают раскрасневшиеся щёки. И с каждым новым вздохом по телу расползается тупая боль.
«Постой, мама! Не уезжай, слышишь? Прошу тебя, остановись, останься со мной, мама…»
Плач срывается на крик, но его не слышно за взрывом. Обломки машины летят в разные стороны, а резко вспыхнувшее пламя ослепляет.
Звон в ушах понемногу стихает, а глаза снова могут разглядеть мир.
Его босые ступни больше не чувствуют горячие камни, теперь под ними влажная трава, окроплённая росой. Вокруг густой хвойный лес вместо знакомого с детства солнечного двора рядом с большим домом. Да и он сам больше не ребёнок. Но перед ним всё ещё его мать. Она лежит в своём белом летнем костюме на изумрудной траве, а по спине струятся длинные светло-русые волосы.
Он хочет увидеть её лицо снова. Он хочет прикоснуться к ней.
Неуверенная рука тянется к знакомому узкому плечу, которое раньше казалось гораздо больше. От неё веет запахом выпечки, цветочным ароматом и теплом, но не тем знакомым чувством из детства, а таким, которое исходит от догорающих углей.
Первое же касание обжигает ладонь, а находящаяся только что под пальцами светлая кожа рассыпается в пепел.
«Нет. Только не снова. Не бросай меня снова! Постой…»
В спешке он старается ухватиться за любую деталь и ещё раз заглянуть в отвёрнутое от него любимое лицо. Но вместо него он находит лишь уродливую деревянную маску какого-то древнего чудовища, смотрящего на него глубокими тёмными дырами на месте глаз, поверх расползающейся чёрной лужи, оставленной пеплом, распавшегося тела.
Он долго смотрит в эту черноту сквозь отверстия в маске, и ему кажется, будто он может разглядеть в ней отражение. Но на него не смотрит молодой мужчина. Напротив него существо неизвестного происхождения, одним своим видом вселяющее страх.
Но он давно разучился бояться. Им двигает чистое любопытство и желание во чтобы то ни стало добиться истины. Поэтому, когда существо протягивает ему лапу, он делает то же самое и поддаётся рывку отвратительного отражения, затягивающего его в самую гущу чёрного скопления, расползшегося по земле, до тех пор, пока он не ощущает, что темнота перед газами – это его закрытые веки.
Комнату уже наполняли редкие солнечные лучи, которым удалось проскользнуть сквозь заросли деревьев за окном. В воздухе снова витал запах хвойной свежести, но едкий запах гари не выходил из памяти Филиппа. Голова раскалывалась на части, а тело ломило от усталости. Кошмары ещё никогда никому не шли на пользу.
Тяжёлые мысли после сна прервал настойчивый стук в дверь. Стэддингу совершенно не хотелось вставать, чтобы её открыть. Да и видеть кого-то, признаться честно, он тоже не хотел. Не в силах заставить себя говорить Филипп забрался глубже под одеяло, по-детски отделив себя от происходящего вокруг, устроив убежище от всего мира.
Через некоторое время стук прекратился, но в наступившей тишине журналист отчётливо уловил протяжный звук скольжения по полу. Он приподнял край одеяла и увидел сложенный вдвое листок бумаги, который, судя по всему, просунули под дверь.
Полежав ещё немного в раздумьях, глядя на свёрток на полу, любопытство всё же взяло верх. Уставшее тело нехотя поддавалось движениям журналиста, сонно шедшего к бумажному посланию.
Неразборчивый спешащий почерк явно принадлежал консьержу, о чём Филипп догадался из содержания записки: «Доброе утро, мистер Стэддинг! Кухарка пробудет в гостинице до 10 часов. Поторопитесь, если хотите успеть на горячий завтрак».
– Гостиница… – такое громкое название для места, где вместо повара работает кухарка, позабавило Филиппа. – Как это юнец ещё не написал, что в противном случае сам ничего готовить не будет? – раскатистый смех журналиста заполнил пространство маленькой комнаты.
В неожиданно приподнятом настроении Филипп опустился на край кровати и бросил рядом письмо. Из-за темной стены леса за окном, которая практически не пропускала солнечные лучи, не возможно было определить который сейчас час. Стэддинг потянулся за лежащими на прикроватной тумбочке наручными часами. Но ладонь так и замерла на полпути, не достигнув цели, потому что в глаза Филиппу бросились грязные следы ног, оставленные на полу, в тех местах, где он только что прошёл. Его взгляд резко переключился на босые ноги, которые оказались испачканными в грязи.
Журналист был явно ошеломлён увиденным и, не веря своим глазам, потянулся рукой к ступне, чтобы проверить наверняка не играет ли его мозг с ним злую шутку. Пальцы ощутили мягкость влажной земли. Увиденное не было галлюцинацией.
Самообладание было одной из сильных черт Стэддинга, поэтому подступающая паника была быстро прервана поиском логического объяснения. Хотя никакой логики здесь быть не могло, кроме того что Филипп мог лунатить, а его кошмары могли быть дополнением фантазии к окружающей реальности. Раньше он никогда не замечал за собой склонности к хождению во сне. Но с этим местом всё было не так, и исключать такой вариант не стоило, потому что остальные доводы не просто казались не реалистичными, а пугали.
Пытаясь принять наиболее правдоподобное объяснение, хотя и не понимая до конца, как он мог попасть в лес и спокойно вернуться обратно в свою постель, Филипп всё же посмотрел на часы и понял, что до конца подачи завтрака у него есть ещё два часа.
Через двадцать минут он уже уплетал классический английский завтрак с яичницей и тостами с джемом, который был большой редкостью его Нью-Йоркской жизни. Переживания в купе с усталостью разбудили в нём нешуточный аппетит. Еда на удивление была очень вкусной. И, после выпитой напоследок чашки кофе, его разморило. Но Филипп твёрдо был намерен заглянуть сегодня на чердак и посмотреть, хранящиеся там материалы его предшественников.
Дверь и правда была не заперта. Узкая деревянная лестница вела к небольшому проёму в потолке, из которого веяло удушливой затхлостью закрытого помещения. Чердак простирался над площадью всей гостиницы, и к удивлению журналиста здесь практически не было свободного места. Картонные коробки нагромождались друг на друга, образуя колонны, и перекрывали те миниатюрные окна, которых было слишком мало для того, чтобы свет хоть как-то сюда проникал.
Филипп нащупал походный фонарик в кармане брюк, который предусмотрительно прихватил с собой с утра, и направил луч искусственного света на преграждающие его путь препятствия. Разбросанные вокруг вещи находились в ужасном беспорядке. Чемоданы и дорожные сумки были бессистемно брошены туда, где хоть как-то находилось свободное место. Повсюду валялись книги с пожелтевшими страницами, вырванные откуда-то листы с чьими-то рукописями, газеты, которым, судя по датам, были десятки лет, и другие атрибуты человеческой жизни.
На одних вещах было больше пыли, на других чуть меньше. Но невооружённым глазом было видно, что здесь давно никто не бывал.
«Неужели никому из них не пришло в голову посмотреть на результаты поисков других?»
Филипп думал о пропавших людях, чьи вещи были свалены кучами на чердаке гостиницы безызвестного городка, служа жутким напоминанием о трагической участи их хозяев. Однако эти мысли не помешали ему начать свои поиски со стоявших ближе всего ко входу коробок, роясь в чужих вещах, постепенно разгребая завалы и пробираясь вглубь чердака.
Книги не представляли для него никакой ценности, так как в большинстве своём имена на них принадлежали знаменитым писателям. «Хищника» же интересовали дневники. Он чувствовал себя расхитителем гробниц, перебирая вещи, чьи обладатели, скорее всего, за ними никогда не вернуться, и не испытывал при этом никаких зазрений совести. Стэддинг знал, что очень не многие ведут записи событий, но его чутьё подсказывало, что в этом городке, где доверять можно только себе, без помощника в виде блокнота не обойтись.
И он был прав. Ближе к вечеру журналист обошёл половину чердака, протоптал с десяток троп между нагромождениями сумок и коробок и нашёл полдюжины дневников. Все они пестрили строками нетвёрдых рук, вкладышами газет и неумелыми простыми рисунками, в которых виднелись очертания леса, таящего в себе что-то, что нельзя было разобрать, но что никак не давало Филиппу покоя.
Крепко сжимая свои находки, журналист направился в комнату переодеться в чистую одежду, потому что эту нещадно испачкала многолетняя пыль. В шесть предстояло начало службы в церкви, на которую ему любезно предложили прийти.
Немногочисленные жители города стекались к открытым настежь дверям выбеленного здания, принося с собой зной вечернего солнца, остужаемый прохладой высоких пустынных сводов церкви. Оказавшись внутри, Филипп на секунду растерялся, но его бережно подхватил за руку мистер Клинт и, добродушно улыбаясь, увлёк за собой к свободным местам. Он вздохнул с облегчением заметив, что они сидят на одном из последних рядов деревянных скамеек. Журналист предпочёл бы остаться незамеченным присутствующими, но всё равно то и дело ловил на себе взгляды с разных сторон.
Когда почти все места были заполнены, и установилась колеблющаяся тишина, Стэддинг почувствовал, как рядом с ним на край у самого прохода кто-то тяжело опустился.
– Вы всё-таки пришли, – фермер во всё том же пятнистом комбинезоне ни на кого не смотрел, но Филипп знал, что вопрос обращён к нему.
– Конечно! Я не мог пропустить такое интригующее собрание, – по лицу журналист расползлась насмешливая улыбка.
– И правд не служба, а собрание, – Стэнфорд ухмыльнулся одной стороной губ, но от этого его лицо не стало менее суровым.
Внимание Филиппа привлекли хлопки в ладоши, разносящиеся эхом по всему помещению. Этот жест принадлежал высокому осанистому мужчине с умиротворённым лицом на пьедестале в центре зала. Журналист не мог понять, к какой вере того отнести, потому что его костюм сочетал в себе строгость и роскошь одновременно, наталкивая на мысль о простоте молитвенных домов и позолоте куполов церквей. Стэддинг не осмеливался спросить у сидящих рядом, как те называют стоящего впереди высокого мужчину, поэтому в его голове он был просто проповедником.
Филипп был убеждённым атеистом. Он вообще не верил ни во что, что не возможно было доказать. Религию он ставил в один ряд с оккультизмом, астрологией и другими псевдонауками, предполагающими наличие чего-то сверхъестественного или волшебного. Вспоминая, посещаемые им в детстве службы, он мог сказать, что эта от них ничем не отличалась. Но так было лишь на первый взгляд.
Только вот речь шла совсем не о Боге, по крайней мере, в том понимании, к которому мы привыкли. За громкими цитатами из Библии, употребляемыми проповедником в подтверждение своих слов, слышались отнюдь не заложенные в них первоначальные смыслы. Лес неуклонно следовал по пятам за каждой произносимой фразой. И именно он и был тем самым высшим божеством, которого тут восхваляли и почитали.
– Мы все дети Леса, и не вправе отказываться от блага, дарованного нам с любовью, нашим оберегателем и добродетелем. Будьте благодарны за пристанище среди могучих деревьев. Заботьтесь и защищайте место, которое все мы зовём дом…
Голос проповедника наполнял не только помещение причудливой церкви, но и души присутствующих людей. Его уверенная подача убеждала в правильности слов, а медленный темп располагал к нему и успокаивал. Глаза горожан были устремлены в одну точку, внимая и благоговея перед духовной силой древнего реликта, окружающего их зелёной стеной от остального мира.
– Не подвергайте свой разум сомнению и будьте чисты в своих намерениях. Лес чувствует, что у каждого из вас на душе. В пример нам те несчастные, в чьих сердцах ютилось зло, и кого Лес не приял в свои объятья. Лишь они одни несут ответственность за свои недобрые намерения и настигшую их участь.
У Филиппа перехватило дыхание. Слова проповедника о «несчастных», сформировали чёткий образ пропавших в этом лесу людей. Но что значит эта «чистота намерений», «зло в сердце», и как они могут быть ответсвенны за свою пропажу?
Глаза журналиста то и дело бегали от одного человека к другому. Он искал хоть какие-то минимальные подсказки в выражениях их лиц. Он не мог поверить в такое бессердечное принятие факта исчезновений. Но каждый из них словно застыл в первоначальной позе. Восковые статуи, с глазами, устремлёнными в одну точку. Мученики, внемлющие голосу сомнительного разума.
К горлу всё ближе подступал ком. Голова раскалывалась от нескончаемого потока вопросов, на которые казалось невозможно найти ответы.
«Так кто в итоге виновен в пропаже людей: Лес, они сами или эти помешанные фанатики?»
Неудовлетворённость вперемешку со скептическим настроение серой тучей повисли над Филиппом, что явственно отразилось на его лице и в пронзительном взгляде хищных янтарных глаз, бегавших с холодной подозрительностью от одного прихожанина к другому.
– У вас на лице написано, что вы не верите не единому слову, – тихий шёпот низкого голоса фермера отвлёк Стэддинга от поглотивших его мыслей. Стэнфорд даже не смотрел на него, его глаза были прикрыты, а поза была удивительно расслабленной. Журналиста удивило такое разительное отличие мужчины от сидящих вокруг людей.
– А вы сами в это верите? – напряжение сквозило в голосе Филиппа.
– Ну, поживите здесь с наше и сами поймёте, что в это просто не возможно не верить, – фермер приоткрыл один глаз и убедительно взглянул на журналиста.
– Но это всё совершенно не логично, – парировал Стэддинг.
– Смотря для кого. Для тех, кто верит, звучит очень даже логично. К тому же, мы ведь оба знаем, что люди пропадают бесследно, чем вы это объясните?
– Но с чего вы взяли, что дело в какой-то высшей силе Леса? – шёпот Филиппа стал значительно громче.
– Потому что мы все с ней столкнулись. Мы живём с ней и никуда от неё не можем деться, – с другой стороны послышался тихий размеренный голос.
Журналист вопросительно посмотрел на мэра, не понимая к чему тот ведёт.
– Давайте дождёмся окончания службы, а после поговорим, – мистер Клинт легко улыбнулся Филиппу, приструняя его любопытство. – Немного терпения, молодой человек!
Ответы на свои вопросы журналист должен был получить сидя на том же месте за барной стойкой паба между Стэнфордом и мистером Клинтом.
– Понимаете, Филипп, – начал издалека мэр, – мы привыкли считать это место нашим домом. Оно создано для нас, а мы созданы для него. Мы заботимся о нём также, как оно заботится о нас. И в этом и есть высшая сила Леса, он оберегает нас от тех опасностей, которые ждут нас за его пределами.
– Что это у вас за предвзятое отношение к миру? – по лицу Стэддинга расползлась ехидная улыбка. – Может у вас и примеры таких «опасностей», настигших кого-то из местных жителей, есть, или вам просто кто-то внушил это и вы безоговорочно ему верите? – журналист вспомнил завороженные взгляды прихожан на проповеди и мог бы поверить в то, что и эту мысль мэр услышал именно там.
– Можете сомневаться в моих словах, это ваше право. Но для нас это неизменная истина, которая ежедневно спасает каждого из нас от смерти, – взгляд тусклых глаз пожилого джентльмена сквозил уверенностью и воинственностью.
Филипп не раз сталкивался с диким желанием жить и инстинктом самосохранения, которые толкали людей на куда более иррациональные поступки, нежели боязнь сбежать из родного города.
– Хорошо, допустим, Лес вас защищает. Но почему? И почему вас он не трогает, а приезжие там пропадают?
– Это сложно объяснить, потому что Лес сам в силах себя защитить. Но вы же сами знаете, что и самым сильным порой нужна минимальная помощь и внимание. Вот здесь приходим мы – местные жители, а взамен он даёт нам дом, – Стэддингу стало не по себе от мыслей об этих сомнительных взаимоотношениях.
Резкая смена в лице надменного журналиста не ускользнула от взгляда мистера Клинта. Теперь мэр смотрел в стеклянные жёлтые глаза, в которых не отражалось совершенно ничего, но от этой пустоты становилось не по себе. Его возбуждённый голос сменился тихой плавучей речью, разделяющей слова короткими паузами.
– Когда вы говорите, что он «в силах себя защитить», то наверно как раз таки и имеет в виду пропажу людей?
– Так вы считаете это мелочью? – удушающий напор журналиста, казалось, распространился на всех, потому что в пабе воцарилась немая тишина, которую сам Стэддинг не замечал за шумом мыслей.
– Я так не говорил, – улыбка протянулась по лицу мэра. – Но я знаю, что лес защищается от тех, кто хочет ему навредить.
– Может быть, вы любезно подскажите мне, как именно он защищает себя от них? – журналист испытующе смотрел на старика.
– В своё время вы сами всё увидите, – загадочно прищурил глаза мистер Клинт.
– Это угроза? – нахально улыбнулся Филипп.
– Ну что вы, ни в коем случае, я даже надеюсь с вашим характером, это будет как прозрение. Я уверен, что для такого хищника как вы не составит особого труда самому дойти до истины, – по взгляду напротив мэр понял, что его слова зацепили журналиста.
Но глаза Филиппа округлились не от размытого предречения. Это могла быть просто случайная игра слов, ведь никто здесь не мог знать, как его называют в журналистском мире, но Стэддингу казалось, что выцветшие глаза с вызывающим блеском под морщинистыми веками, заглядывали в самые потаённые уголки его сознания и видели его насквозь.
Паб снова заполнился голосами. Филипп чувствовал себя разбитым и больше ни о чём не спрашивал, глядя в стакан напротив. А мистер Клинт рядом искоса поглядывал на него и загадочно улыбался. Они так и сидели в тишине вплоть до ухода по домам.