Глава 30
Не могу поверить, что Чонгук так просто взял и вывалил все это. Мы с Уиллом никогда не говорили о сексе. Пару раз пытались говорить друг другу непристойности, но он сказал, что это заставляет его чувствовать себя паршиво. Даже отвратительно. Он чувствовал, будто использует меня.
Уилл был самым ванильным парнем, как в спальне, так и вне ее, и в глубине души я уже знала, что Чонгук был полной его противоположностью. Он был мятным и клубничным, шоколадным и фисташковым в одном флаконе. Там, где Уилл был холоден, как лед, Чонгук пылал огнем. В то время как Уилл был сдержан, всегда слишком обеспокоен тем, что подумают соседи, Чонгук был полон решимости заявить права на все, что он хотел, и к черту всех остальных, что бы они ни думали.
Чонгук запускает пальцы в мои волосы, скрутив их в беспорядочный узел на затылке, затем осторожно тянет за них, откидывая мою голову назад.
— А это? — шепчет он, медленно проводя указательным пальцем свободной руки по линии моего горла. — Твоя шея, Манобан. Черт. У тебя самая сексуальная шея.
— Шеи не сексуальны, — возражаю я, стараясь не обращать внимания на беспорядочные колебания моего сердца, которое спотыкается в моей груди.
Во мне закипает страх. То, как Чонгук обращается со мной, более чем сексуально. Это жизнеутверждающе. Мое тело гудит от его прикосновений, наполненное электричеством, и каждый раз, когда он касается меня губами, я чувствую, что взлетаю все выше и выше над реальностью.
Я хочу его. Он тоже хочет меня — это совершенно очевидно, учитывая твердую, как камень, эрекцию, упирающуюся мне в живот. Но это плохая идея. Просто ужасная идея.
Чонгук — дядя Коннора и Эми. Насколько я могу судить, он не стабилен и не хочет иметь ничего общего с детьми своего брата. Я не должна хотеть его. Но ничего не могу с собой поделать.
Отстранившись, глубоко вздыхаю, уже ненавидя себя. Я балансирую на острие ножа. Правильный взгляд Чонгука, правильное слово — и я снова упаду в его объятия. И, как и следовало ожидать, когда я поднимаю взгляд, в его глазах пылает огонь. Делаю три гигантских шага от него, пока не упираюсь спиной в стену позади меня.
— Уф. Это было довольно глупо, — выдыхаю я, нервно смеясь.
— Находиться взаперти на этом маяке, должно быть, действительно убивает тебя, Чонгук. Если ты захотел целоваться со мной, чтобы развеять скуку, тогда нам, вероятно, следует подумать о том, чтобы вытащить тебя из дома как можно скорее.
Чонгук подходит ближе ко мне, опустив подбородок, глядя на меня из-под своих темных бровей. Так чертовски сексуально. И я ничего не могу поделать. Адреналин пронзает меня, как пуля, вылетевшая из пистолета, разрывая все на своем пути.
— Мне не скучно, — медленно произносит он, понизив голос.
— Мне ни на секунду не было скучно в твоем обществе, Манобан. Ты заинтриговала меня с самого первого дня.
— Я же бесила тебя. Изводила. Ты сам это сказал.
Заглядываю ему через плечо, пытаясь сообразить, как проскользнуть мимо него, пересечь комнату и выскочить через парадную дверь, но Чонгук словно читает мои мысли. Он отступает в сторону, качая головой и цокая языком.
— Как долго ты пробудешь на острове, Манобан? — спрашивает он.
— Три с половиной месяца. — Мне следовало бы запнуться. Моя речь всегда подводила меня, когда я нервничала, а сейчас я ошарашена. Я должна была бы спотыкаться о собственный язык на каждом шагу, и все же каким-то образом мне удалось произнести эти слова на одном дыхании.
— Три с половиной месяца. Правильно. Итак, как ты думаешь, нам действительно стоит тратить впустую время, которое мы могли бы провести вместе?
Шок.
Я в шоке.
Чонгук выглядит серьезным. Интенсивность, исходящая от него, заставляет меня потянуться к стене позади меня, пытаясь убедиться, что я не соскользну вниз и не растекусь лужицей на полу.
— Ты же знаешь, что проводить время вместе таким образом — не самый умный ход. С моей стороны или с твоей. Да, ты прав. Три с половиной месяца — это такой короткий срок…
— Этого времени достаточно, чтобы узнать друг друга получше.
— Этого времени достаточно, чтобы влюбиться в кого-то. Сильно. И что потом? Я вернусь в Калифорнию, без детей, без работы и с разбитым сердцем? — Отрицательно качаю головой.
— Нет, Чонгук. Это плохо кончается.
— Ты не знаешь, чем это кончится, — возражает он. — И я могу гарантировать тебе, что ты не влюбишься в меня к тому времени, как покинешь остров. Я не позволю этому случиться. Я смогу защитить тебя от этого.
— Как?
Чонгук снова сокращает расстояние между нами, двигаясь медленно.
— Позволив тебе узнать меня получше. Показав тебе мое истинное лицо. — Он нежно заправляет прядь волос мне за ухо, уставившись на мочку моего уха, как будто хотел полакомиться ею. — И я применю свои мудацкие сверхспособности. Это должно сработать.
Я с вызовом смотрю на него, изучая его лицо. Неужели он действительно верит, что его язвительных ответов и острого языка будет достаточно, чтобы сдержать приливы чего-то, что уже кажется неудержимым, как волна цунами, несущаяся к берегу?
Я долго изучаю его лицо, стараясь не наклоняться к его руке и не закрывать глаза. Чонгук ничем не выдает себя. Выражение его лица пустое, глаза, как зеркало, отражают меня в своих темных глубинах, не выдавая его чувств вообще. Его губы плотно сжаты — это единственное, что выдает его. Он затаил дыхание.
Оттолкнувшись от стены, наклоняюсь и хватаю свою сумочку с пола, затем спешу мимо него, прежде чем он сможет остановить меня.
— Прости, Чонгук. Я должна идти.
— Манобан?-
Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.
— Мы с Ронаном все время ссорились, — выпаливает он.
— Мы злились, дрались, вышибали друг из друга все дерьмо, но, несмотря на это, мы всегда любили друг друга. Но после того, что он сделал с Магдой... к этому уже не было возврата. Это изменило меня. Признаюсь, я уже не тот человек, каким был раньше. Но ты… Ты заставляешь меня чувствовать... черт. — Он останавливается, рыча себе под нос. — Ты заставляешь меня чувствовать, что я могу снова стать тем человеком, которым был до Магды и до Афганистана, и это пугает меня до чертиков. Я даже не знаю, хочу ли снова быть им. Так что... не уходи навсегда. Я понимаю, если тебе нужно сейчас уйти. Но возвращайся, ладно? Мы не закончили, и ты это знаешь.
***
Прошло три дня. Потом неделя. Потом еще две.
Наступил декабрь, а вместе с ним выпал снег. Мокрый, слякотный снег, который задержался ненадолго и превратил дороги в кошмар для езды. Все казалось серым и мрачным, особенно мое настроение. Роуз несколько раз прокомментировала мое подавленное настроение, а затем оставила попытки понять, что со мной не так. Когда Эми спросила, почему я все время такая грустная, и собираюсь ли я уйти, как ее папа и мама, поняла, что с меня хватит. Я больше не была одна. Мне нужно было думать о двух маленьких людях и хандрить, жалеть себя, потому что была достаточно глупа, чтобы развить серьезное влечение к человеку, который был по существу ядовитым, только сделает их тревожными и несчастными.
Так что я старалась взбодриться.
Коннор получил роль в школьном рождественском спектакле. У него было две реплики, так что не имело значения, что он присоединился к актерскому составу совсем недавно. Он играл роль пастуха номер два, и мы с Роуз обе немного поплакали, когда он поклонился в конце представления, ухмыляясь от уха до уха. Я никогда не видела, чтобы мальчик улыбался. Только не так. Не то чтобы он был нормальным, беззаботным семилетним ребенком, играющим со своими друзьями, с нетерпением ожидающим Рождества.
Прошла еще неделя.
Джерри, лодочник, решил отплыть на материк пораньше и никому не сказал, что вернется только на следующий день после Рождества, поэтому жители Козуэя рыскали по немногочисленным маленьким продуктовым магазинчикам, которые оставались открытыми на острове, пытаясь найти последние подарки друг для друга вместе с ингредиентами для праздничных обедов.
А затем наступило Рождественское утро.
Я проснулась от крика и визга Эми, бегающей взад и вперед по коридору возле моей комнаты, вместе с братом, который кричал и смеялся. Они ворвались в мою комнату, хихикая, как маньяки, полуодетые, с растрепанными волосами, с зубастыми ухмылками и ямочками на щеках.
Бросившись на мою кровать, они запрыгнули на меня сверху и принялись метаться и подпрыгивать, вопя во всю мощь своих легких.
— Снег! Снег! Снег! — Эми падает на колени, приземлившись прямо на меня. — Вставай, Лиса. На улице так много снега. Можно поиграть?
Конечно же, когда я позволила им оттащить меня, сонную и отчаянно нуждающуюся в кофеине, к окну, весь вид из окна был чисто белым, насколько хватало обзора. Должно быть, ночью была сильная буря, и мы все ее проспали.
— Можно? — с надеждой спрашивает Коннор. — Мы даже не голодны. Нам не нужен завтрак.
— Не знаю, как насчет того, чтобы пропустить завтрак, — говорю я, зевая. — Но мы определенно можем сначала выйти на улицу и слепить снеговика. Согласны?
Дети заверещали в ответ.
Снаружи мир казался свежим и новым. Такое ощущение, что он затаил дыхание. Как будто это был секрет. Огромная лужайка перед домом вся покрыта чистым белым одеялом. Коннор и Эми, в розовых и зеленых резиновых сапогах, набросились на него, как дикие звери, гоняясь друг за другом, бегая кругами, толкая друг друга, создавая снежных ангелов, лежа на снегу. Они потащили и меня за собой, и я сделала самого кривого, бесформенного снежного ангела, что заставило их обоих хохотать.
Мы втроем лежим на спине в снегу, тяжело дыша, пытаясь отдышаться, глядя в небо, и Коннор потянулся и взял меня за руку. Никогда этого не забуду. Маленький, обычно ничем не примечательный жест, от которого чуть не расплакалась. Я сжимаю его руку, и он улыбается, отстраняясь, и бежит прочь, крича так громко, что его голос эхом отдается где-то вдалеке.
Когда стало холодно, и великолепие беготни по снегу уже не могло отвлечь детей от соблазна подарков, ожидающих их под рождественской елкой, мы возвращаемся в дом. На пороге, сложенные друг на друга, лежат три подарка, завернутые в коричневую бумагу в тон.
— Смотри! — Эми бежит по ступенькам и хватает первый подарок, встряхивая его в своей руке в варежке. — Санта принес нам еще подарки! — Она поднимает его, чтобы показать мне.
— На этом буква «Л». — Коннор взял у нее подарок — длинный и узкий — и внимательно смотрит на маленькую подарочную карточку, приклеенную сверху.
— Больше ничего не написано. Думаю, это для тебя. — Он протягивает мне подарок, а затем поднимает тот, что лежал под ним. — На этом буква «Э». А на этом «К». — Подняв с пола самый большой и объемистый подарок, Коннор передает его сестре, которой приходится держать его двумя руками.
— Ого! Он тяжелый! Откуда они взялись?
— Не знаю, милая. Думаю, что Санта, возможно, просто забыл оставить их ночью под елкой, поэтому оставил их здесь, где, как он знал, мы их найдем.
Подарков здесь не было, когда мы вышли на улицу раньше, я уверена в этом. Разворачиваюсь, осматривая раскинувшуюся лужайку и широкую подъездную дорожку, которая тянулась и тянулась, по крайней мере, на милю к главной дороге, и там, вдалеке, я вижу его — высокую фигуру, одетую в черное, так далеко, что он едва ли выше полусантиметра, идущую прочь от дома. Черные брюки. Черная куртка. Черная шапка или, может быть, просто очень-очень темные волосы. Клубы пара поднимаются от дыхания фигуры, кружась над головой, по мере того как он становился все меньше и меньше, пока я не потеряла его из вида.
— Кто это был? — спрашивает Коннор.
— Не знаю, приятель. Не имею ни малейшего понятия. Пошли. Как насчет того, чтобы зайти внутрь и съесть немного овсянки?
Кажется, я начинаю замерзать.
Конечно же, знаю, кто эта загадочная фигура. Это было слишком очевидно. Чонгук, должно быть, прошел мимо нас, играющих на лужайке, чтобы оставить подарки. Он, должно быть, проскользнул мимо, меньше чем в пятидесяти футах, и никто из нас его не заметил. Сую маленький подарок в карман куртки, впуская детей внутрь, и не могу не спросить себя, почему. Зачем ему понадобилось тайком пробираться к дому, чтобы принести детям подарки? Чтобы принести подарок мне. После всего, что он сказал, не было никакого смысла в том, чтобы идти так далеко по холоду, так рано утром. Почему он просто не поехал на своем грузовике?
Мне не приходится слишком долго анализировать поведение этого человека. Нужно было приготовить завтрак, а потом дети провели два часа, разрывая свои подарки и играя со своими игрушками. К счастью, я предусмотрительно заказала все для них через интернет несколько недель назад, так что исчезновение Джерри никак на меня не повлияло.
Коннор и Эми, сами того не желая, открыли подарки Чонгука последними.
Для Коннора — красивый маленький телескоп, сделанный из латуни и клена. Как только он открыл коробку и достал сложного вида предмет внутри, я поняла, что это сделал Чонгук. Такое мастерство больше не купишь. Сейчас все было сделано на станках, но телескоп Коннора уникален: дерево обработано вручную и отшлифовано песком, работа гладкая и захватывающая дух. Коннор благоговейно держит его, округлив глаза от изумления.
— Это потрясающе, — шепчет он, затаив дыхание. — Гораздо лучше, чем мой бинокль. С его помощью я смогу увидеть звезды.
— Конечно, сможешь, приятель.
— Лучший подарок на свете. Не могу дождаться, когда стемнеет, чтобы попробовать его.
Подарок Эми столь же впечатляющий. Сначала он выглядел как коробка, полная случайных, отшлифованных и покрытых лаком кусков дерева. Мы все трое стояли над открытой упаковкой, разглядывая содержимое с хмурым недоумением на лицах, пока Эми не взвизгнула.
— Я знаю, что это такое! Я знаю! Я знаю! — Она опустилась на пол и начала вытаскивать части и раскладывать их перед собой, и тут до меня тоже дошло: это были кости. Кости динозавра.
Чонгук собственноручно вырезал для нее упрощенный, масштабный скелет того, что оказалось (после многих часов игры в «куда-черт-возьми-сувать-эту-часть?) велоцираптором.
Эми была неудержима.