Глава 23
Двадцать минут спустя на краю скалистого утеса появляется маяк, отлитый заходящим солнцем широкими оранжево-желтыми мазками, словно сошедший с картины Афремова.
Припарковавшись снаружи, замечаю стопку указателей «Маяк», сложенных в кучу у каменистой тропинки, ведущей к скалам.
Дверь распахивается прежде, чем я успеваю вылезти из машины, и Чонгук стоит в проеме, положив одну руку на живот, а другой — упершись в дверной косяк, глядя на меня широко раскрытыми глазами человека, впервые столкнувшегося с инопланетянами.
— Какого хрена? — произносит он одними губами.
— Это ты мне скажи, — отвечаю я одними губами.
Мне не хочется выходить из машины теперь, когда увидела дерьмовое выражение его лица. Его волосы торчат в разные стороны, а подбородок покрыт темной щетиной, которая каким-то образом придает ему вид одновременно неопрятный и сексуальный. На нем узкая серая рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтей и пара потрепанных черных джинсов. Он бледен, под глазами залегли тени, и это придает ему какой-то затравленный вид.
Медленно, все еще прижимая одну руку к животу, Чонгук ковыляет через дверной проем и останавливается перед дверцей со стороны водителя, глядя на меня через окно. Когда я не опускаю стекло, он поднимает руку и стучит костяшками пальцев по стеклу.
Похоже, после этого у меня нет особого выбора. Окно опускается. Чонгук с минуту рассматривает меня, рассматривает машину в целом, потом говорит:
— Не думаю... что это совпадение?
— Ты оставил свои лекарства в центре.
Чонгук поворачивается и ковыляет прочь.
— Я не буду принимать это дерьмо.
— Это обезболивающее, Чонгук. Они не прописали бы его тебе, если бы не думали, что ты в нем нуждаешься.
— Мне это не нужно. Откуда ты вообще знаешь, что это обезболивающие? — Притормозив, он оглядывается на меня через плечо и хмурится.
— Ты копалась в моем дерьме?
— Вообще-то я удивлена, что это не антипсихотики, — огрызаюсь я. — И нет, я не копалась в твоем дерьме. Гейл поделилась информацией, прежде чем передала конверт.
— Ха! Гейл.
— Да. Твоя подружка не самая светлая голова, да?
Выхожу из машины и следую за ним.
— Ты слишком хорошо знаешь, что она не моя подружка.
— Ты сам так сказал.
— Это ничего не значит.
— А почему эти таблички сложены рядом с домом, Чонгук?
— Чтобы помешать любопытным занудам появляться у меня дома без предупреждения. — Остановившись у входной двери, он поворачивается и загораживает вход одной рукой. — Но, похоже, в данном конкретном случае это не сработало, не так ли?
— Я просто пытаюсь быть добрым самаритянином, придурок.
— Я не христианин.
— И что?
— Добрый самаритянин. Это ведь из Библии, верно?
— Не обязательно быть христианином, чтобы быть хорошим человеком, Чонгук.
— Ага, как скажешь. Слушай, тут чертовски холодно, а у меня четыре сломанных ребра. Пожалуйста, мы можем сделать это в другой раз?
Через его плечо я вижу комнату в беспорядке и телевизор на стопке книг, его экран превратился в статику. Белый шум шуршит и низко потрескивает. Я должна просто уйти. Как только узнала, что он отказался от лечения в медицинском центре и уехал домой, должна была оставить его на произвол судьбы. Но Чонгук выглядит ужасно. На лбу выступил липкий пот, а руки дрожат. Он не принял ни одного из своих проклятых обезболивающих лекарств, а теперь говорит мне, что у него сломано четыре ребра. Боже, как, черт возьми, я могу просто уехать сейчас? Это было бы достаточно легко сделать. Было бы здорово захлопнуть дверцу машины и умчаться, оставив его позади в пыли. Но не успею я проехать и мили, как на меня накатит чувство вины, и мне придется поворачивать назад.
— Черт побери, Чонгук. Успокойся. Просто впусти меня внутрь, чтобы я могла приготовить тебе что-нибудь поесть и что-нибудь выпить теплое. А потом уйду, обещаю.
Чонгук склонил голову набок. Его дыхание поверхностное, слабее, чем следовало бы.
— Ты такая благодетельная, да? Как звали ту цыпочку из «Звуки музыки»? Монахиня, которая не прекращает свое адское пение? Ну, та, которая спасла тех детей от нацистов? Ты такая же, как она. Такая... лучезарная, — он произносит это слово так, словно это оскорбление.
Скрещиваю руки на груди.
— Я совсем не такая, как она. Мы можем просто зайти внутрь? Ты прав, сейчас холодно, а я не испытываю желания подхватить переохлаждение.
Чонгук поднимает брови.
— Очень смешно.
Ладно, это было довольно глупо с моей стороны, но ему не нужно было быть таким ослом.
— Чонгук. Давай же. — Господи, умоляю его впустить меня в свой дом, чтобы я могла позаботиться о нем? Как это могло случиться? Действительно, это категорически, абсолютно бессмысленно.
Он вздыхает, опуская руку.
— Ладно. Можешь войти. На двух условиях.
— Каких?
— Если ты войдешь в мой дом, даже не думай о том, чтобы попытаться что-нибудь прибрать. Уберешь одну книгу, одну тарелку, одну кружку, и ты вылетишь за дверь быстрее, чем успеешь сказать «супер-архи-экстра-ультра-мега-грандиозно».
Он выглядит таким чертовски довольным собой, что я просто не могу не стереть улыбку с его лица.
— Это из «Мэри Поппинс», а не из «Звуков музыки».
— Мне все равно. Если ты будешь копаться в моем дерьме, то вылетишь. Понятно?
Сдаваясь, поднимаю руки вверх.
— Ладно. Я не буду прибирать.
— И второе условие — чтобы никакой ерунды с горячим чаем. Если ты идешь внутрь, значит, пьешь виски.
— Что? Почему я пью виски?
— Потому что я пью виски.
— Но мне нужно сесть за руль.
Он пожимает плечами.
— Либо так, либо никак, Манобан.
Насколько ему будет больно, если я прямо сейчас ткну его в грудную клетку? Наверное, очень больно. Достаточно, чтобы заставить его вести себя прилично? Я закатываю глаза.
— Ладно. Хорошо. Как скажешь. Просто впусти меня уже. У меня немеют ноги.
***
Внутренняя обстановка маяка довольно сюрреалистична, как будто ее придумал Эшер, со странными углами и причудливыми лестницами, которые не должны были работать вместе, но каким-то образом работали. Понятия не имею, почему Чонгук предупредил меня, чтобы я не убиралась. Повсюду лежали стопки книг и одежда, да, но одежда сложена в стопки, а книги аккуратно выстроены в ряд. Вокруг не было ни тарелок, ни кружек. Даже в маленькой кухне, куда он привел меня, ворча себе под нос.
Чонгук достает два стакана из одного шкафа, а затем роется в другом шкафу, пока не находит наполовину полную бутылку «Далвини».
— Лед? — спрашивает он через плечо.
— Даже не знаю. Наверное? Я никогда раньше не пила виски.
— Ты никогда... — Кажется, он не может в это поверить. — Ты никогда не пробовала виски? Возможно, это самая нелепая вещь, которую ты когда-либо говорила. Наверное, женщины в Калифорнии пьют «Совиньон Блан», или «Пиммс», или еще какую-нибудь дрянь. «Мохито»? «Космополиты»?
— Иногда. На самом деле я вообще не пью.
— О, боже, спаси нас. — Повернувшись, он протягивает мне стакан, в котором на три пальца плещется темно-янтарной жидкости. — На твоем месте я бы зажал нос и выпил залпом. Тебе это не понравится.
Я беру стакан.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я довольно наблюдательный человек. А теперь пей.
Я проглатываю жидкость. Это отвратительная, ужасная, мерзкая дрянь, которая обожгла мне горло и оседала в желудке маленьким огнем, который никак не хочет гаснуть. И это только после первого глотка. Мне остается сделать еще четыре или пять глотков, прежде чем достигаю дна стакана. Мне дико хочется кашлять, плеваться и кривиться, но не хочу доказывать Чонгуку, что он был прав.
Мне удается скрыть свое отвращение, хотя бог знает, как это получилось.
Чонгук наблюдает, как я мужественно делаю большие глотки виски, его лицо ничего не выражает, пока я не опрокидываю стакан и, наконец, не осушаю его полностью. Он слегка кивает, поднимая свой бокал.
— Вау. — Он сделал глоток из своего стакана, слегка поморщившись и сглотнув.
— Вау?
— Да. Я впечатлен. Там было три шота, и тебя не стошнило.
— Три шота? Чонгук, мне нужно ехать обратно через весь остров. Какого черта?
Он надувает губы, наливая еще виски в стаканы.
— Я думал, ты останешься здесь и будешь «заботиться обо мне», — говорит он, пальцами показывая воздушные кавычки на последних словах.
— Так и есть. Но я должна вернуться домой и позаботиться о Конноре и Эми. Помнишь? Твои племянница и племянник?
— Я не хочу говорить о них. Или о Ронане, — говорит он, подняв указательный палец. — Если тебе нужно будет уехать, я могу попросить Джареда отвезти тебя. А пока… — Он возвращает мне мой стакан, в котором на этот раз гораздо меньше виски. — Пей.
Делаю крошечный глоток виски, нахмурившись.
— Умница, — Чонгук улыбнулся, но это мрачная, неуютная улыбка, которая выдает, как ему больно. Его рука все еще прижата к диафрагме, как будто это была единственная вещь, удерживающая его внутренности на месте.
— Ты не можешь принимать обезболивающие, если выпил, — тихо говорю я.
— Я и не планирую. Как я уже и сказал, мне не нужно это дерьмо.
— Почему нет? Тебе же явно больно.
— Потому что, маленькая мисс Всезнайка, я видел достаточно раненых парней в армии. Им прописывали морфин и окси, и я видел, как все они превращались в наркоманов прямо на моих глазах.
Оно того не стоит. Нет уж, спасибо. Я бы предпочел сделать несколько глотков хорошего напитка и стиснуть зубы.
— О.
— Да. О.
Чонгук стоит, глядя на меня сверху вниз, не дыша, ничего не говоря, и мне снова хочется уйти. Отвожу взгляд, хотя, я не из тех, кого можно запугать. Даже Ронану Чону это не удалось. Но было что-то в его брате, чего не было у Ронана. Какое-то интенсивное, глубокое, проникающее качество, которое заставляет меня чувствовать себя неуютно в моей собственной коже.
— Я пойду, присяду, пока не свалился. Пожалуйста, не стесняйся вынюхивать и делать все, что заблагорассудится в мое отсутствие. — Чонгук выходит из кухни и возвращается в гостиную, его спина прямая, как шомпол, плечи напряжены, и думаю о том, чтобы взять один из острых ножей на его стойке и посмотреть, насколько хорошо я умею целиться.
Вместо этого я в полной мере пользуюсь его приглашением и начинаю рыться в его шкафах, ища ингредиенты, чтобы приготовить ему что-нибудь поесть. Удивительно, но здесь есть из чего выбирать. Я ожидала увидеть холодильник с приправами и черствым недоеденным сэндвичем, голые полки и комья пыли в кладовке. Но вместо этого его холодильник полон овощей и фруктов, а также упаковок мяса и блоков сыра, и шкафы переполнены хлебобулочными изделиями, сушеными продуктами и банками супа. Основные продукты, ничего особенного, но лучше, чем ничего, это уж точно.
Я принимаюсь за работу.
Через полчаса на плите стоит тушеная говядина, в духовке — печенье, а в руке я держу чашку кофе для Чонгука. Он отказался от чая, но чашка горячего крепкого кофе — совсем другое дело. Когда вхожу в гостиную, настолько странно, что во всем первом этаже дома нет прямых линий, Чонгук лежит на диване, запрокинув голову и прижав обе руки к животу, и спит.
— Отлично. Вот дерьмо.- Чонгук
приоткрывает одно веко, глядя на меня.
— Капитан фон Трапп не был бы впечатлен чистотой твоего языка (прим. перев.: отсылка к фильму «Звуки музыки»).
— Капитан фон Трапп может поцеловать меня в задницу.
Чонгук фыркает. Осторожно наклонив голову вперед, он тяжело вздыхает.
— Ну, же. Давай. — Он протягивает руку, глядя на дымящуюся чашку, которую я все еще держу в руке.
Отдаю ее ему, радуясь, что он не сопротивляется.
— Я не знала, ты пьешь с сахаром или нет.
— Без.
— Дай угадаю. Ты и так достаточно сладкий? — Мой голос сочится сарказмом.
— Нет, Манобан. Я не сладкий. Даже немного. И кофе тоже не должен быть сладким. Он должен быть на вкус, как аккумуляторная кислота. Он должен держать тебя в сознании, а не вводить в сахарную кому.
— Верно подмечено. Ты довольно прямолинеен, да? Тебе доставляет удовольствие постоянно доставлять людям дискомфорт?
Чонгук отхлебывает кофе и морщится, хватаясь за бок. Как только боль проходит, он ставит чашку на маленький столик рядом со своим видавшим виды кожаным диваном и направляет все свое внимание на меня тем ужасающим способом, который он усовершенствовал.
— Доставляет ли мне удовольствие постоянно доставлять людям дискомфорт? — Он на секунду задумывается.
— Нет, не доставляет. Дискомфорт других людей — это неудачный побочный продукт моей политики «без вранья». Это не имеет ко мне никакого отношения. Это их вина. Они чувствуют себя неловко только потому, что ведут себя нечестно или что-то скрывают. Я не выношу вранья, и это заставляет их чувствовать себя плохо, потому что их жизнь состоит из него. Их жизнь сплошное притворство.
— Притворство?
— Ага.
— Тебе не кажется, что это немного грубо?
— Нисколько. Думаю, что это довольно справедливая оценка.
—А я? Ты думаешь, что моя жизнь — обман?
Он улыбается резко и злобно, и я знаю, что мне не понравится то, что он скажет дальше.
— Манобан, из всех людей, живущих здесь, на этом крошечном клочке земли, твоя жизнь — самый большой обман. Ты притворяешься, что заботишься о Конноре и Эми, когда на самом деле все, что тебя волнует — это зарплата. И ты притворяешься, что пришла сюда, чтобы быть добрым самаритянином, когда правда в том, что тебя влечет ко мне, и ты беспокоилась обо мне.
До двери всего пять футов. Две секунды? Может быть, даже меньше. Мне не потребуется много времени, чтобы выскочить из маяка Чонгука, сесть в «Лендровер», вернуться к детям и никогда больше не видеть этого человека. Хотя это было бы не так просто, потому что на таком крошечном острове, как Козуэй, я обязательно столкнусь с ним снова в какой-то момент. Он ждет, что я сделаю это. Ждет, что разозлюсь и уйду, вижу это в жесткой, темной глубине его глаз.