АСП

      Арсений кусает губы, сдерживая улыбку, и крепко держит Кьяру за руку. Чертовски сложно оставаться спокойным, чтобы раньше времени не спалиться, но он знает, что это того стоит.

      Новые ботинки приятно хрустят, модные джинсы позвякивают цепочками, рубашка развевается парусом, а челка, наконец, не лезет в глаза. Арсений чувствует себя звездой на красной дорожке, хотя на самом деле всего-то ведет дочку из детского сада.

      Он давно так сильно себе не нравился, так что украдкой поглядывает в отражение витрин и в окнах машин, опускает глаза, смущенно улыбаясь, и качает головой. Он чувствует себя всесильным, таким могущественным, что буквально распирает от счастья. Он представляет реакцию малышки, и сердце раньше времени заходится восторгом.

      В подъезде, в лифте, на лестничной площадке он продолжает глупо улыбаться, вызывая у Кьяры фонтан вопросов, отнекивается, мотает головой, использует весь свой актерский талант, но сдерживается — еще чуть-чуть. Буквально в комнату зайти.

      Он снимает обувь, помогает Кьяре со шнурками, потому что она упрямо снимает кроссовки прямо так, утягивает ее мыть руки — «Чистота прежде всего, юная леди», — они вместе идут на кухню, чтобы разобрать пакет с продуктами. Кьяра пищит, разглядывая торт с кремом, Арсений убирает на полку бутылку вина, уже представляя, как будет расслабляться вечером, овощи, фрукты, мясо — холодильник впервые за несколько лет набивается до предела, и Арсений снова улыбается.

      Черт, щекам больно.

      — Па-а-ап, ты опять, — дует губы Кьяра и хитро щурится. — Ты что-то задумал?

      — Тебе кажется, — а сам расплывается в еще более широкой улыбке, разглядывая ее взъерошенный хвостик и след от ручки на щечке. Он опускается на колени, стирает синюю полоску, пока дочка фырчит и упирается ладошками ему в грудь, трется своим носом о нее и с наигранным тяжелым вздохом произносит: — Эх, вот бы кто-то в своей комнате убрался, тогда бы мы смогли включить ту игру и, наконец, пройти уровень с драконом.

      Кьяру буквально сдувает — громко топоча, она несется в гостиную, а Арсений так и остается сидеть на корточках, закусив нижнюю губу. Считает едва слышно и задерживает дыхание, дожидаясь, пока дочка зайдет в комнату и…

      — Папа!

      До него доносится оглушительный визг, и он идет следом за ней, светясь от макушки до пяток. Кьяра бегает по комнате вокруг огромной коробки с изображением пиратского корабля, оборачивается, когда Арс заходит в комнату, и чуть не сносит его, крепко обхватив руками его ноги.

      — Ты купил, купил, купил!

      — Я же обещал, — мягко тянет он, гладя ее по волосам, сползает на колени и смотрит ей в глаза, чувствуя, как внутри все замирает от этого блеска в глазах дочки. — Я для тебя все сделаю, мышка, слышишь? Все, на что я иду, это ради тебя. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

      — Знаю, — она кладет ладошку ему на щеку и наклоняет голову набок. — А кто сделает тебя счастливым, папочка?

      Улыбка вздрагивает, но не пропадает — Арсений привык держать лицо: издержки профессии. Довольно легко показывать радость, когда она сейчас заполняет тебя до краев и даже не нужно играть. А с Кьярой притворяться тем более не надо — этот лучик света в его жизни никогда не тухнет, а раз за разом заряжает энергией.

      Ради нее все. Ему не жалко, не стыдно. Просто его малышка должна улыбаться.

      — Я счастлив сейчас, — отвечает он и не кривит душой — это самая настоящая правда.

      Он не добавляет «я люблю тебя», только обнимает ее и утыкается лицом в ее шею. Его теплая, совсем взрослая, все понимающая девочка, которая жмется ближе, путается в волосах и мягко-мягко гладит по спине. Словно догадывается обо всем и делится тем, что горит внутри, — поджигает, раскрашивает, добавляет в легкие кислород.

      Арсений присаживается на пятки, кладет ладони на плечи Кьяры и смотрит ей в глаза. Такие глубокие, чистые, умные. Она молчит, не задавая привычный ворох вопросов, как будто понимает, что ему нужна вот эта минута тишины. Потом Арс щелкает ее по носу и подмигивает.

      — Ну что, капитан, готовы заняться строительством вашего судна? — он тянется к комоду, достает оттуда детскую пиратскую шляпу и водружает ее Кьяре на голову, себе надевает кривую повязку на глаз с черепом и одну кисть изгибает в подобии крюка. — Я к вашим услугам.

***

      Граф стоит перед зеркалом уже минуты две, жадно рассматривая свое отражение, и криво усмехается. Такого образа у него еще не было, и что-то ему подсказывает, что ему будет достаточно просто выйти на сцену, чтобы зрители уже получили свою порцию удовольствия.

      Волосы зализаны наверх, на лоб падают лишь несколько небрежно растрепанных прядей, глаза подведены в разы жирнее, чем когда-либо, тени растушеваны, из-за чего на его лице появляются два бездонных омута, тональник выровнял тон кожи и сделал ее более светлой, губы покрыты плотной красной помадой, которую к концу выступления он, скорее всего, размажет.

      А одежда… Граф скользит взглядом по распахнутой черной рубашке, поправляет выглядывающую из-под нее портупею, ведет кончиками пальцев по резинке колготок в крупную сетку с завышенной талией, спускается глазами по джинсам из черной ткани, плотно обхватывающим стройные ноги, тормозит на небрежно порванных дырках, через которые видны колготы, и останавливается на обуви.

      Массивные кожаные ботинки с широкой подошвой, но изюминка — каблук: стеклянный, прозрачный и, что куда важнее, в форме члена.

      Граф усмехается, повернувшись боком и согнув ногу, чтобы в миллионный раз получше рассмотреть это оружие массового поражения, и качает головой. Когда ему принесли эскизы возможных образов, Арс сразу зацепился за эти ботинки, потому что они соответствовали данному ему заданию — одеться максимально провокационно.

      Не то чтобы для очередного выступления он выбрал что-то, идущее вразрез с его жизненными принципами, — вовсе нет, и макияж, и открытая одежда — все это так или иначе встречалось в его образах ранее, но собрать комбо из самых разных предметов одежды, которые сами по себе выглядят довольно вульгарно и вызывающе — это уже необычно.

      Сомневаться не приходится — это будет успех. Граф прогоняет в голове последовательность движений в танце, плавно ведет бедрами, впившись взглядом в свое отражение, и запрещает себе облизывать губы, потому что смажет помаду. На сцене можно — это наоборот примут на ура, а здесь рановато — самое вкусное нужно оставить на потом.

      Слышится стук в дверь — это все еще максимально непривычно, потому что на прошлом месте работы к нему в гримерку врывались в любое время дня и ночи вне зависимости от того, готов ли он к лишним глазам или нет, — он хрипло отзывается согласием, и только после этого в комнату заглядывает Саша.

      Копна пшеничных волос, теплые зеленые глаза, темно-серый костюм, растянутая выцветшая футболка, руки в карманах, легкая небритость. Такой простой, но одновременно с этим очень важный и властный каким-то непостижимым образом. От него исходит сила и уверенность, и Арсений, выпав из образа, инстинктивно вдыхает глубже.

      Саша подходит ближе, но выдерживает дистанцию в размере полуметра, медленно изучает его, спускаясь по его телу. Иногда хмурится, иногда чуть выгибает брови, пару раз коротко облизывает губы и довольно усмехается, дойдя до обуви.

      — Так и знал, что ты остановишься на них — это фурор, — поднимает на него глаза, и Арса обдает уже привычной волной спокойствия и отчасти защиты. Этот зеленый луг словно гарантирует отсутствие проблем и нервотрепок, таких привычных и обыденных, и Арсений верит — верит от и до, потому что ничего другого ему не остается.

      Да и просто верит. Просто потому что это Саша.

      — Они охуенные, — искренне отзывается Арс, приосанившись. — И удобные.

      — Это главное — тебе должно быть комфортно.

      Арсений этого не понимает. С Сережей он работал несколько месяцев, и тот за все время лишь пару раз тонко намекнул, что вставил бы ему с удовольствием, и это были едва ли не единственные хотя бы относительно положительные слова с его стороны. В остальном же — издевки, требования и критика. И на контрасте — Саша: кажется, искренне заботится о его состоянии, всегда готов пойти на компромисс и за все время общения ни разу не позволил себе хотя бы одно грубое высказывание в его сторону.

      И даже так Арс расслабиться не может, потому что просто так хорошо не бывает — у всего своя цена, и он лишь ждет, когда Саша запросит свою. Но этого не происходит — тот просто рассказывает, что у него тоже есть свой клуб, где выступают самые разные артисты, что у него есть связь с выводом шоу в онлайн-пространство, так что большинство вечеров записываются и выкладываются в интернет в общий доступ, и предлагает принять участие во всем этом.

      Особые условия, зарплата, в несколько раз превышающая ту, что была при Матвиенко, определенное количество больничных, привилегии, постоянный контакт с начальником, который с готовностью прислушивается к предложениям и обращает внимание на претензии.

      Арсений не верит, что такое бывает, поэтому каждый раз, пересекаясь с Сашей, ждет, что сейчас, вот сейчас, ну, пора же, он выставит, наконец, свои требования, а тот лишь благодарит за выступление или желает удачи и идет дальше. Арсений не понимает, какова будет цена такого подарка судьбы: подставиться не страшно — для него понятие «честь» давно потеряло смысл, но Саше, кажется, это не нужно, он решительно пресекал даже те две жалкие попытки Арса обсудить тот поцелуй на эмоциях после выступления, и Арсений совершенно теряется — зачем он ему? Зачем все это? Как придется расплачиваться? Чем жертвовать?

      — Ты же помнишь, что это шоу будет в сети? — напоминает Саша, вернув Арсения в реальность.

      — Я помню условия контракта, — Арсений немного хмурится — он профессионал и свой рабочий договор знает едва ли не наизусть. — Я не против, мне все равно, я уже говорил.

      Единственная проблема работы на Петрова — каждое выступление должно быть уникально. Если раньше он мог целый сезон показывать один и тот же номер, то здесь каждый раз должен быть новый образ, новый танец, новый посыл. Бывают, конечно, осложнения, и тогда шоу повторяется, но чаще Саша, после тщательного просмотра, пропускает все для Интернета.

      Арсений бы соврал, если бы сказал, что не волнуется: новое место, немного непривычный формат, другая публика, особенный образ. Ему все нравится, ситуация завораживает и отчасти возбуждает, он готов выложиться по полной, но это все Граф — он горит энтузиазмом, готов положить на лопатки весь зал и прыгнуть выше головы.

      А Арсений чувствует себя свиньей-копилкой, забитой до самой прорези мыслями, проблемами и вопросами.

      Причем Саша не против разговаривать и обсуждать он об этом не раз говорил:

      — Ты слишком много думаешь и поэтому расслабляешься только на сцене, когда все твои загоны перекрывает что-то более важное на данный момент. А мне это не нужно — я хочу добиться от того, чтобы твой разум всегда был чист и свободен от домыслов и предрассудков, поэтому не бойся спрашивать — я твой друг, Красотка.

      Но раз за разом приходить к нему с глупыми доебами, некоторые из которых и вовсе скашивают ему возраст лет на семь, кажется настоящим маразмом, поэтому Арсений старается разобраться со всем самостоятельно.

      Даже сейчас, когда Саша улыбается так приветливо и открыто, внутри сворачивается что-то ледяное и острое, что-то, что Арс презирает всей душой, потому что именно это делает его слабым и уязвимым. В таком состоянии он едва ли может постоять за себя, а иногда в этом нет смысла, потому что где он и где люди, которые его зачастую окружают, и это безумно раздражает — прогибаться под окружающих он все еще не готов, кем бы он ни был и на кого бы ни работал.

      Но сейчас — шоу. Арсений понимает, что придется работать немного иначе, уделяя дополнительное внимание еще и камерам, а не только зрительному залу. У него была возможность порепетировать — он знает расположение камер, осознает ракурсы и примерно представляет, что ему нужно делать.

      Такое задание — своеобразный вызов для него, и Арс заведен: он готов выдать свой максимум, ему это необходимо — показать, на что он способен, доказать Саше, что тот не ошибся, выкупив его, что он стоящее… «приобретение». Его передергивает от такого сравнения, но он уже свыкся с мыслью, что в данном случае он скорее вещь, чем личность, потому что личность купить невозможно — она уже перестает быть личностью.

      Саша хлопает его по плечу, касается своих часов — пара минут — и выходит из комнаты, а Арсений снова смотрит на себя в зеркале. Граф пока скрылся где-то внутри, дожидается своего часа, и Арс немного передыхает в тишине, прикрыв глаза. Ему нужна минута, чтобы успокоиться и настроиться, чтобы отключить мозг и откинуть все проблемы — только так по дороге он сможет выпустить Графа и взорвать шоу.

      А ему это необходимо: было бы чертовски обидно проебать такой образ и такую возможность. Его подстегивает дополнительно еще и то, что Саша в него верит. Ожидания, вероятно, отчасти завышены, и подвести не хочется, но, с другой стороны, Арсений лучший в своем деле — едва ли найдется другой танцор, который успешнее справится с поставленной задачей.

      Поэтому он распрямляется, одергивает рубашку, расправляет воротник, чтобы не слишком заминался, разглаживает резинку колгот, проверяет ремень джинсов, выставляет ногу, любуясь ботинками, проверяет, не размазалась ли помада, подмигивает себе и выходит в коридор.

      Походка от бедра, поднятый подбородок, вызов в глазах — черт, он никогда не был так готов, как сейчас.

      Граф включается в процессе: добавляется ухмылка, более развязное покачивание бедрами, гордая осанка и похоть во взгляде. К сцене подходит уже другой человек: для него не существует никаких финансовых проблем, его не волнуют моральные принципы, ему плевать на обыденность — он пришел трахнуть весь зал.

***

      В такси немного укачивает. Футболка липнет к спине, ступни гудят, то и дело приходится стряхивать остатки туши и теней с ресниц — принять душ на месте не вышло, Арсений решил приехать домой и уже нормально помыться, а не тратить время после выступления.

      У него все еще гудит в ушах от тягучей сексуальной музыки, в которой вызова столько, что стоять начинает от первых же аккордов, от доносящихся со всех сторон стонов-выдохов, от волны аплодисментов по окончании — как его только не смыло.

      Но он счастлив: там, стоя на сцене, в рваной рубашке, с липнущими ко лбу волосами, с размазанной нарочно помадой, ощущая себя всемогущим на этих в прямом смысле хуевых каблуках, он был тем, кем хотел бы быть всегда: всесильным, ни от кого не зависимым, дерзким, уверенным в себе, способным справиться со всем.

      А сейчас он буквально чувствует, как сгибаются его плечи от количества проблем и мыслей. Пока с деньгами проблем нет, но что будет дальше? Что, если Саше надоест или он элементарно передумает? Танцевать в обычных ночных клубах опасно — там никто не посмотрит на твое желание и просто возьмет, если захочет, к тому же он наслушался историй про то, что все местные танцоры подрабатывают на стороне, лишь бы держаться за свое место.

      Арсений бы так не смог. Торговать своим телом визуально, пресекая любые касания и не заходя слишком далеко — это он может, привык и смирился за все это время, но в открытую предлагать себя всем окружающим… Он бы не смог. Он все еще помнит тот последний заказ, после которого чуть не сломался и понял, что пора спасаться, пока не стало слишком поздно.

      Если бы Саша его не забрал, он бы элементарно сбежал — занял бы столько денег, сколько бы вышло, забрал Кьяру и скрылся бы на какой-нибудь съемной квартире, работал бы кем угодно и не высовывался в надежде, что его не найдут. В это, конечно, верилось с трудом, учитывая связи Матвиенко, но разве нельзя хотя бы иногда надеяться на что-то хорошее?

      Арсений не знает, как Саша договорился с Сергеем и какую сумму заплатил — тот об этом ни разу не заикался и вообще пресекал любые разговоры на эту тему, поэтому Арс и старается — он не хочет чувствовать себя обязанным. Он готов отработать, готов вернуть всю сумму, готов выступать дополнительно. Это с Матвиенко у него не было выбора — он должен был слушаться его во всем и приходить в бар буквально по щелчку пальцев, как дрессированная собачонка, а Саша ведет себя по-другому, и Арс никак не может перестроиться.

      Арсений откидывается на спинку сиденья и выдыхает. Ощущение как после хорошего секса — одновременно хочется поесть и завалиться спать, этакое приятное истощение, от которого покалывает в кончиках пальцев и приятно сосет в животе. Он тянется за мобильным, чтобы не отрубиться, — дома надо приготовить ужин и желательно не разбудить Кьяру, — лениво листает галерею, удаляя лишние фотографии и скриншоты, и натыкается на фотку несколькомесячной давности.

      Антон тогда был у него дома, и Арс подловил его на балконе: тот стоит, привалившись к подоконнику, немного согнувшись и сжавшись в тонкой футболке. Лопатки-крылья натягивают серую ткань, причудливый хохолок на затылке, ободранный локоть, обнажившийся участок поясницы… Он казался тогда таким слабым и незащищенным, что хотелось подойти сзади, крепко обнять и долго целовать в затылок, согревая своим теплом.

      Арсений уже не помнит, когда они с Ромашкой в последний раз проводили вместе время: у него новый «хозяин» и особенный формат шоу, у Антона — работа и девушка. Тот пишет периодически, иногда даже снимает видео и присылает голосовые сообщения, в которых жалуется на проверочные и детей, делится крутыми местами в городе, на которые он наткнулся во время очередного свидания, а как-то раз, пьяный, совершенно некстати вспоминает тот глупый секс в гримерке.

      Они так толком и не сумели разобраться, кто они друг другу и что их связывает, но Арсений старается поддерживать Антона в его профессии и почти искренне радуется за них с Клавой. Ревность никуда не уходит, но раз за разом ему удается ее скрывать и прятать куда-нибудь подальше, потому что лишние разборки никому не нужны — и так проблем хватает.

      И он все еще помнит тот момент, когда Антон не смог приехать к нему, потому что предпочел Клаву. И Арсений понимает, что это херня полная и ребячество, но ничего не может с собой поделать: вспоминает тот свой неподдельный животный страх в комнате с бильярдным столом, потребность в том, чтобы Антон оказался рядом и вытащил его оттуда, как и раньше, но в итоге дрожал на переднем сиденье BMW, кутаясь в куртку Саши и презирая себя за слабость и какую-то глупую детскую надежду на что-то.

      Арсений Антона не винит — он бы, скорее всего, тоже выбрал стабильные спокойные отношения с гарантией на счастливое будущее, чем непонятного танцора черт знает откуда с багажом из ребенка и проблем. Но какая-то часть его цепляется за те моменты, которые они проводили вместе, заливисто хохоча и напрочь забывая обо всем на свете.

      Ему Антон нравится: он остроумный, заводной, когда надо напористый, когда нет — понимающий и так необходимо молчаливый. Он не меняет тему, стараясь отвлечь, он не перетягивает на себя одеяло, не прибегает ни к одному из провальных психологических приемов, а просто терпеливо дожидается момента, когда Арсений вынырнет из болота своих загонов и улыбнется ему в ответ.

      И Арсений это не может не ценить — у него таких людей в жизни не было никогда. Саша все равно другой: у них отчасти деловые отношения, тоже не до конца понятные и едва ли объяснимые, но это совсем не то. К Антону… тянет. К свету, к искре, к вызову — чтобы согреть руки и зарядиться.

      Но его все меньше и меньше, и Арсений не может его винить: довольно глупо идти навстречу человеку, который сам едва ли делает какие-либо шаги первым. Но Арс слишком привык быть один, привык к встречам на один раз, привык к тому, что сам по себе он никому не интересен — всех заводит образ, непосредственно роль, которую он отыгрывает, когда выпускает наружу своего персонального демона.

      Это Граф тогда почти отсосал Антону в примерочной в их вторую встречу, это Граф раз за разом зажигал в нем желание, это Граф тогда на адреналине трахнул его прямо на столе, не заботясь ни о чем и не думая о последствиях — разгребать все равно Арсу, Граф к тому моменту, когда придется платить по счетам, уже свалит и оставит его ни с чем.

      Сам же Арсений даже толком не может для себя сформулировать, что он чувствует к Антону, так что какая речь может быть о том, чтобы что-то требовать от Шастуна? Арсений все понимает, правда, он все-таки не ребенок и уже успел немного разобраться в жизни, но… Он ничего не может поделать с этим эгоистичным желанием, чтобы Антон был постоянно рядом, пусть и без романтического подтекста.

      И без Клавы.

      Черт, Арсений такой идиот.

***

      — Тебя точно не нужно проводить? — Антон немного хмурится, наблюдая за тем, как Клава надевает кислотно-желтую кожанку и влезает в белые кроссовки, зажав подмышкой сумочку. — Мне не трудно, да и вставать завтра не так рано.

      — Я же уже сказала, — с мягкой улыбкой отзывается Клава, надев лямку сумки на плечо и посмотрев на него, — все в порядке. Еще не поздно, и мне нужно самой пройтись. Не переживай, все в порядке, — целует его в губы, ласково гладит по скуле — лишь бы не растечься — и выскальзывает из квартиры.

      Антон провожает ее взглядом до лифта, потом идет на балкон и следит за ее яркой хрупкой фигуркой до тех пор, пока она не скрывается за углом, и прижимается виском к стеклу. Прикрывает глаза, выдыхает и облизывает губы.

      В последнее время что-то происходит: у них вроде как все хорошо, но одновременно с этим Антон постоянно ждет какого-то подвоха, потому что у них… все слишком идеально. Так не бывает. Они не в финале романтической комедии, где главные герои целуются на виду у всех, пока на заднем фоне взрывается фейерверк и диктор за кадром вангует им долго и счастливо.

      У любого счастья должно быть свое «но», и куда проще существовать, осознавая его и зная, как справляться с ним, чем метаться изо дня в день от незнания. Клава ему ничего не говорит: улыбается, целует, обнимает, стонет так, что вообще все перестает иметь значение, поддерживает — чего еще желать?

      А он знает, чего — вызова. Столкновения характеров, редких стычек, фигурального перетягивания одеяла — кто кого… Иными словами — Арса. Ему не хватает Арса. Но с ним так все сложно и запутанно, что Антон сам не лезет — утыкается в табличку «осторожно, опасно» и не рискует.

      Он бы рискнул, если бы понимал, что это того стоит, но он в этом не уверен — такое чувство, что коротит только его, а отдуваться за двоих он не способен — элементарно нет сил тянуть на себе сразу двоих. Поэтому он и держится Клавы — та день за днем показывает, как дорожит им, как нуждается в нем, доказывает значимость, и он просто не может отмахнуться от нее.

      Арсений так тогда и не рассказал, почему связывался с ним, но Антон догадывается, что из-за работы. Его работа — дремучий лес, а у Антона ни компаса, ни фонарика, ни карты. Ни проводника, чего уж. А самому плутать по темноте, надеясь на то, что каким-то образом найдет выход или хотя бы выйдет на светлую поляну — нет уж, спасибо, он больше городской житель, ему бы огней побольше.

      Он пишет Арсу с какой-то ерундой, стараясь хотя бы прощупать почву, словно надеясь, что тот выдаст все-таки что-то, что объяснит его отношение, но этого не происходит: Арсений шутит, радуется, дает советы, как устранить любые проблемы в отношении Клавы, и Антон ничего не понимает — кто они друг другу? Хорошие знакомые? Близкие друзья? Кто-то без названия, которые раз потрахались на адреналине?

      Антон заваливается в гостиной с ноутбуком и открывает ютуб — думать не хочется, мыслить, анализировать, делать что-то — просто не сейчас, — поэтому он листает рекомендации и, включив какой-то юморной скетч, ставит автоматическое прокручивание видео, чтобы самому из-за этого не париться.

      То он смотрит на экран, то только слушает, пару раз отходит на кухню — сначала за чаем, потом за бутербродами, — убирает вещи с дивана, а то скинул пару дней назад и так не добрался, гладит рубашку, чтобы надеть завтра на работу, проверяет сочинения и снова садится на диван.

      У него в рекомендациях винегрет: от юмора до танцевальных мастер-классов. Последнее попало вообще случайно — где-то после знакомства с Арсом у него появилась глупая идея подтянуть свои навыки, но ему хватило пары занятий, чтобы вспомнить, почему он, собственно, не танцует. Но интернет все помнит и периодически подкидывает ему видео с подобным содержанием.

      Его цепляет заставка одного ролика — слишком знакомое лицо, — он щелкает на кнопку воспроизведения, затаивает дыхание… и не дышит на протяжении всего выступления. Таким он Арса еще не видел — он выглядит еще горячее, чем в тот первый день, когда Антон завалился в тот клуб из любопытства.

      Движения отрывистые, отработанные, в каждом жесте — вызов, глаза огромные, яркие, бездонные, от губ невозможно оторвать взгляд, а бедра… Внизу живота тяжелеет, когда Антон рассматривает колготки, а потом и ботинки. Он уже уяснил, что для Графа рамок не существует, и он, кажется, даже раздеться на сцене готов, если потребуется, но эта обувь вводит в ступор, и Антон дожидается момента, чтобы сделать паузу и рассмотреть их получше.

      А минутой позже он уже набирает номер Арса. Он не думает, зачем это делает, не осознает, что собирается сказать, — просто вводит выученные наизусть цифры и прижимает телефон к уху. Антон понимает, что Арсений может быть занят — репетирует, выступает, трахается, блять, с кем-то, — но все равно звонит. Просто на порыве, на эмоции, потому что притормозить не получается.

      — Неожиданно, — не здороваясь, нервно, обескураженно.

      — Необычная обувь, — выдавливает Антон, продолжая пялиться в экран. — И клуб, я так понимаю, другой. Вы переехали?

      — Не мы, — этот глухой выдох буквально ощутим волной холода по рукам, — я. Я ушел оттуда. Работаю теперь в другом месте на… на другого человека.

      — Почему не сказал? — вообще Антон не любит такие разговоры: с доебами друг до друга, с претензиями и никому не нужными разборками. Но его подстегивает любопытство, примешивается немного агрессивный тон Арса — и его несет.

      — Не думал, что я должен отчит… — Арсений осекается. — Не думал, что тебе будет интересно.

      Антон откидывает голову назад и устало выдыхает. Как обычно, он подумал, а спросить не решился — это ведь слишком сложно. Проще все решить у себя в голове, составить за другого человека мнение, поверить в него и упереться рогами. Отчасти Антон это может понять — он сам так делает зачастую, но ему казалось, что у них с Арсом все иначе — честнее, что ли, — и сейчас его ведет от злости.

      — Как там твоя Клава?

      Антон чуть не запускает телефоном в стену.

      — Не думал, что тебе интересно, — передразнивает он его и выдыхает — хотя бы одному из них нужно оставаться спокойным. — Что происходит, Арс? Я думал, что у нас все в порядке, что мы… — он подбирает подходящее слово, но в итоге останавливается на самом банальном, — друзья, но ты даже не считаешь нужным рассказать мне о том, что ты перешел в какое-то другое место. А если бы я пришел к тебе, как обычно, на выступление?

      — Что-то я не заметил, чтобы ты в последнее время рвался на встречу со мной.

      Антон осознает, что за Арсения сейчас говорит маленький обиженный ребенок, которому на горло наступил эгоист размером с великана и диктует свои правила, но не понимает, чем все это вызвано. Когда он проебался? Когда сделал что-то не так, что Арса сейчас заносит настолько тупо?

      — А ты? — лучшая защита — нападение. Детский сад, но что поделать, если они от него не так уж и далеко ушли. — Когда ты в последний раз делал что-то ради нашей встречи?

      — Но у тебя же есть девушка.

      — А с каких пор это взаимоисключающие факты? Да, у меня есть девушка, но это не значит, что из-за этого я перестал нуждаться в общении с тобой.

      — Вот только давай не будем врать друг другу — мы не друзья. Друзья не трахаются, друзья не… — тишина звенит в ушах. — Друзья не ведут себя так, как ведем себя мы, и ты это прекрасно знаешь. Но ты выбрал Клаву, и я просто не хочу…

      — Я выбрал Клаву? Да, верно, — слова вылетают один за другим, сразу из комка злости, минуя проверку через здравый смысл. — Потому что с ней все понятно и очевидно, а с тобой нихуя. Ты же сам ничего не говоришь, тебе будто бы плевать, а потом ты устраиваешь мне сцену ревности, и я вообще не понимаю, что происходит в твоей голове.

      Арсений молчит. А Антон только хрипло дышит и жмурится. Он не понимает их, не понимает их обоих: зачем он цепляется за Клаву, если по-настоящему тянет совсем к другому человеку? Почему Арсений строит из себя неприступную цацу, чтобы потом включать режим истерички?

      — Я правда не догоняю, Арс. Все из-за того, что я тогда не приехал? Но ты ведь даже не объясняешь, что происходит у тебя в жизни и насколько все серьезно, я, блять, ничего о тебе не знаю толком, если задуматься: какие-то разрозненные факты из биографии, которые в общую картинку не складываются примерно никак.

      — А больше тебе и не нужно. Мы ведь не… Слушай, Антох, я правда не понимаю, почему тебя ебет, — у тебя же все хорошо с Клавой, так? Так в чем проблема? Я рад за вас, я считаю, что вы хорошая пара и у вас…

      — Она не ты, окей? — обрывает его Антон. — Только я не хочу все делать за двоих. Я вот сейчас понимаю, что ты, оказывается, ревнуешь, а все остальное время только пиздишь вот эту заевшую пластинку про то, как ты рад за нас. Но я ставлю всю свою годовую зарплату на то, что это не так.

      — Не боишься потерять все деньги?

      — Я рискну.

      Антона потряхивает. Это какая-то смесь злости, обиды, возбуждения и восторга — именно этого ему не хватало. Именно этого нет у них с Клавой, а так необходимо — азарт, адреналин, столкновение двух интересов. Он понимает, что они ведут себя, как дети, но по-другому, видимо, просто не умеют и могут только тыкать друг в друга, полагаясь на случай, который сам все разрешит.

      Он отчасти понимает поведение Арса, но в то же время упорно ждет, что он сам все скажет и подтвердит его догадки, а Арсений упирается, гнет свою линию и, судя по всему, чувствует себя так же хуево, как и он сам.

      — Хочешь, я приеду? — завтра на работу вставать, и если до района Клавы идти минут пятнадцать, то до Арса ехать часа полтора минимум, но он все равно предлагает — а вдруг.

      — Я с мелкой. Пытаюсь уложить.

      — А это проблема? Я же с ней нормально общаюсь, нет? Или что-то поменялось за эти недели?

      — Антох…

      — Скажи, что просто не хочешь, — и усмехается. — Все ведь упирается в это самое «хочу не хочу». Способ можно найти всегда, было бы желание — тогда на все проблемы и «но» закрываешь глаза и просто находишь выход. Поэтому я и спрашиваю — ты хочешь, чтобы я приехал?

      Арсений снова молчит, и Антону банально хочется послать его и отключить телефон. Как же трудно вытащить человека, если он не протягивает руку в ответ, а продолжает упираться. Вот что у него в голове? Откуда это упрямство?

      — Не… не сегодня, — наконец слышится из динамика. — Слишком много дел, а я и так не высыпаюсь, а, учитывая наше состояние, мы едва ли ляжем спать в ближайшие несколько часов, так что… — он делает паузу, и Антон буквально видит, как у него в голове крутятся шестеренки. — Я выступать буду послезавтра. В баре Саши. Ну… ты его видел тогда.

      — Помню.

      А лучше бы не помнил. Не то чтобы Антон претендует на то, чтобы Арс был только с ним, но осознание, что у Арсения может быть кто-то еще, нехило так бьет по эго, потому что Антон слишком собственник, чтобы делить своего человека с кем-то еще.

      Только вот… Арсений далеко не его человек.

      — Ты хочешь, чтобы я пришел на твое выступление?

      — А ты?

      — А ты?

      Антон зачем-то начинает считать секунды, чтобы чем-то занять вновь воцарившуюся тишину, и, кажется, сдирает корочку с болячки на губе, потому что секундно вспыхивает боль и на языке тянет остро-сладким.

      Он не то чтобы на что-то рассчитывал — у него в любом случае есть запасной гарантированный аэродром, где все понятно и спокойно, где возможно то самое банальное общепринятое счастье, которое нагоняет скорее тоску, чем дает надежду на шикарное будущее.

      — Я скину смс-кой адрес клуба, — наконец, негромко отвечает Арсений, и внутри все расслабляется. — Приезжай.