АСП

    В жизни даже самого правильного зожника случается момент, когда хочется всего и сразу — градусов побольше, отменной травы и самую развязную шлюху, чтоб по гланды брать могла. И ты можешь быть учителем года последние несколько лет, ходить в костюме и декламировать «Евгения Онегина» наизусть, как таблицу умножения, но в определенные моменты жизни — баста.

      Антон Шастун редко позволяет себе дать слабину — как-то несолидно да и не шибко нужно: ему нравится его жизнь, его работа, его окружение. Клубная жизнь не слишком привлекает, а иногда даже отталкивает, стоит только пролистать видео и фотографии с последней пьянки друзей.

      На подобные тусовки его зовут, пожалуй, даже слишком часто: то какой-то клуб, то бар, то корпоратив, то поездка на дачу. И он бы не против, только вот он прекрасно понимает, что там вряд ли будут фанаты «Эрудита» или «Монополии». Ему может светить разве что «Твистер» и то с крайне необычным продолжением.

      Поэтому в большинстве случаев он вежливо, но уверенно отказывается и почти не завидует, разглядывая обновления в Инстаграме и читая пьяный бред в общем чате в WhatsApp. Иногда внутри что-то шевелится, что он пропускает жизнь, засиживаясь допоздна за проверкой тетрадей, но на душе становится спокойно каждый раз, когда на утро он видит распухшие лица друзей и их мутные взгляды, а сам может похвастаться разве что хроническими синяками под глазами, которые очень идут к синему пиджаку.

      Единственное, что раз за разом разжигает любопытство, превращая его едва ли не в раздражение, — это разговоры о неком Графе, о котором он слышит едва ли не каждый раз, когда собирается с друзьями. Кто-то обязательно упомянет его имя, и остальные сразу же подхватывают, наперебой обсуждая его и едва успевая слюни подтирать.

      — Ну, охуенный же мужик! — уверенно заявляет Серега, и Антону почти выть охота, потому что Матвиенко — последний, кто мог бы оценить какого-то смазливого чувака из бара. Но даже он коварно щурится и слишком многозначительно потирает щетинистый подбородок. — Я уже раза три на его шоу ходил и еще планирую, потому что дымит аж.

      — Встает шишка, верно, — склабится Эд, теребя в руках солнцезащитные очки. — Причем я бы не сказал, что фанат чего-то такого, но этот Граф… — он проглатывает остаток фразы, и остальные понимающе кивают.

      И так раз за разом. Антон терпит несколько недель, фыркая и хмурясь каждый раз, когда слышит прозвище танцора из клуба, но потом сдается и решает, что ему жизненно-необходимо самому увидеть того, на кого стоит даже у его вроде как максимально натуральных друзей.

***

      В клубе Антон чувствует себя неуютно: шумно, людно, темно-ярко одновременно и слишком разит алкоголем, аж глаза щиплет. Он оглядывается по сторонам, тщательно осматривая диваны по краям и столики прямо у сцены, и облегченно выдыхает — ему пришлось постараться, чтобы выбрать вечер, когда здесь не будет никого из знакомых, потому что ему почему-то стыдно признавать, что он, как подросток, повелся на провокацию и приплелся смотреть на какого-то там невъебенно охуенного танцора диско.

      Хотя там, вроде, вог, а не диско, но Антона не ебет — танцует он так же грациозно, как жираф на коньках, так что на танцпол его можно затащить, только предварительно напоив до состояния белочки. А так как сегодня он пить не собирается — разве что для вида, — то в эту толкучку из каблуков, пота и возбуждения он ни ногой.

      Заняв диван чуть в стороне, подальше от любопытных глаз, Антон, чуть подумав, заказывает себе один коктейль, чтобы не выглядеть совсем глупо, расправляет полы пиджака и закидывает ногу на ногу. До начала шоу остается пять минут, и все это время он нервно постукивает пальцами по столу от нетерпения.

      Однако проходит пять, десять, пятнадцать минут — в зале не меняется ничего, кроме бьющей по вискам музыки. Он кусает губы, почти опустошает свой бокал и озирается по сторонам, ожидая наткнуться на такие же непонимающие и недовольные взгляды, но видит только сверкающие ожиданием глаза и искусанные губы.

      — Вот ебанутые… — вздыхает он и опрокидывает в себя остатки напитка. Алкоголь жжется в груди, неприятно, но тепло, и он слизывает с губ сладкие капли и прикрывает глаза.

      Еще пять минут, и Антон резко садится, скрипнув поверхностью дивана, поворачивается к ближайшему столику и, не сдержавшись, спрашивает почти резко:

      — И, что, так всегда? Уже двадцать минут прошло, а никто даже возмущаться не начал.

      — А че возмущаться-то? — вскидывает бровь мужчина с ухоженной прической и непонятной татуировкой в виде английской буквы «н» за ухом. — Граф на то и Граф, что человека королевских кровей нам, простым смертным, можно и подождать. К тому же, — он отпивает из своего бокала, — он того стоит. Более того, это ведь только разжигает, разве нет? Ждешь, ждешь, а потом — пуф! — он щелкает пальцами, и Антон смотрит на него, как на полоумного.

      — Обидно будет разочароваться, — бормочет он себе под нос, и теперь наступает черед его собеседника удивляться.

      — Разочароваться? В нем? — тот качает головой, вздыхает и отворачивается, с восторгом глядя на все еще пустующую сцену.

      Антону не остается ничего другого, кроме как ждать, вертя в руках пустой бокал, и огрызаться каждый раз, когда к нему подходит очередной официант. Неужели нельзя с первого раза понять, что он пришел утолить любопытство, а не брызгать слюной — или чем-то другим (потянуло блевать), — наблюдая за шоу?

      В какой-то момент попсовая песня прерывается, перетекая в что-то тягучее и непонятное, свет в зале окончательно меркнет, лишь несколько лазерных вывесок озаряют замерших в ожидании зрителей, и сцена, ярко освещенная парой прожекторов, притягивает взгляд.

      Первый неожиданный бит что-то запускает внутри, и Антон ерзает на стуле, пытаясь усесться поровнее, но застывает, когда из-за занавеса выходит мужчина. Кожаные штаны, обтягивающие километровые ноги, кажущиеся еще длиннее из-за ботинок на приличном каблуке; черная рубашка с закатанными рукавами и небрежно расстегнутыми верхними пуговицами; подведенные неестественно синие глаза и вызывающе распахнутые пухлые губы.

      Внутри что-то дает сбой, и Антон, не сдержавшись, просит первого попавшегося официанта принести ему еще коктейль. Когда тот спрашивает, какой именно, Антон лишь нетерпеливо машет рукой и чуть подается вперед, впиваясь взглядом в высокую изящную фигуру.

      Мужчина двигается неторопливо, уверенно, чувствуя каждое изменение в музыке: ведет плечами, вскидывает руки, покачивает бедрами — и в горле предательски сохнет от этого зрелища.

      Ритм непонятный — медленный, практически несуразный, но бэк резкий, почти дерганный, а наложенные сверху биты заставляют сердце стучать в такт, пуская вибрацию по телу.

      Антон, кажется, не существует то время, что Граф находится на сцене: он весь — в его образе, в отработанных четких движениях, в пронзительных взглядах, которые тот мечет, как дротики, в толпу, в соблазнительной улыбке, то и дело мелькающей на пухлых влажных губах.

      Он нереальный, просто космический какой-то — вышагивает на своих каблуках так грациозно, что даже не появляется мысли о том, что это выглядит странно, контролирует свое тело на все сто процентов, зная, в какой момент нужно прогнуться в спине, а когда — призывно вильнуть бедрами.

      Несмотря на то, что под прицелом находится он, у Антона складывается чувство — и, он уверен, не у него одного, — что это Граф имеет весь зал. Он перемещается по сцене, трахая зрителей своим танцем, и за каменный стояк почти не стыдно. Больше непривычно и непонятно — как он это делает?

      И третий бокал кажется уже правильностью, как и зажженная сигарета, хотя он курил последний раз в старшей школе.

      От сцены оторваться невозможно, даже моргнуть страшно — вдруг пропустишь взгляд или движение изящной руки. Граф грациозный, стройный, красивый до сюрреализма — словно нарисованная картинка, — и знает об этом, что заметно по горящим глазам и самодовольной улыбке.

      Он наслаждается вниманием, гордится тем, какие эмоции вызывает, и не боится, выждав момент, особенно развратно дернуть бедрами или мазнуть языком по губам. Он знает, как работать на публику, чувствует музыку и становится с ней чуть ли не единым целым, и это завораживает.

      Антон в какой-то момент понимает, что сидит с приоткрытым ртом, и сначала стыдливо кусает губы, мысленно матеря себя за слабость, но потом, после очередного немыслимого демонстрирования гибкости танцора, плюет на свои принципы и позволяет себе залипать.

      В какой-то момент Граф начинает медленно идти по сцене, внимательно сканируя взглядом зал, и неторопливо расстегивает пуговицу за пуговицей. С каждым сантиметром обнажающейся кожи дышать становится все труднее, а внутри все напрягается почти до боли.

      Черные полы рубашки разлетаются в стороны, открывая жадным взглядам зрителей подтянутое загорелое тело танцора, и Антон кусает губы, чтобы не взвизгнуть вместе с группой каких-то девиц, сидящих совсем близко от сцены.

      Он понимает все восторженные комментарии в сторону Графа, потому что он сам — искусство, которое невозможно не признавать. И тут закрываешь глаза на то, что он мужчина и что у Антона не должно быть такой реакции на него, потому что это все равно, что назвать «Мона Лизу» детской мазней.

      Здесь, в прокуренном, освещенном лазерными вывесками зале, забываются все принципы и правила и остается только клубок эмоций, который завязывается все туже и туже вместе с каждым ударом сердца, вместе с каждой минутой танца.

      И когда свет, наконец, меркнет, погружая помещение во тьму, Антон испытывает ощущения, схожие с оргазмом, и обессиленно откидывается на спинку. Его потряхивает, в голове шумит, а мыслей так много, что черепную коробку буквально разрывает.

      Он чуть не глохнет, когда зал, поднявшись, начинает кричать и аплодировать, не щадя ни связки, ни ладони, и Антон вполне понимает их восторг, потому что сам не может сдержать улыбку, а через мгновение присоединяется к остальным, вытянувшись во весь рост.

      Граф обводит взглядом зал, лучезарно улыбается, подмигивает кому-то, отправляет в рандомные стороны пару воздушных поцелуев и, развернувшись, идет к занавесу. Люди начинают звать его, подрываясь со своих мест, и он, обернувшись через плечо, дерзко изгибает губы и под визги толпы снова ведет бедрами, оттопырив задницу и чуть разведя ноги в стороны. И только после этого скрывается из вида.

      Антон только сейчас начинает дышать и проводит пальцами по влажному лбу, стирая выступившие капли пота. Его ведет в сторону, и он облизывает пересохшие губы, судорожно пытаясь понять, что ему делать. Просто так уйти он не может, это факт. Но…

      Он не понимает, что движет им, когда он прорывается через весь зал к какой-то девушке в костюме и с бейджиком, говорящей по телефону, и обращает ее внимание на себя.

      — Прошу прощения, а…

      — Секунду, — она поднимает палец, крепче прижимая к себе мобильный, хмурится и закатывает глаза. — Нет, он не ездит по корпоративам. Нет, даже за такую сумму. Нет, вы с ними не договоритесь, поверьте мне. Все, что могу вам предложить, — это забронировать наш клуб для вашего мероприятия, но вы должны понимать, что места тут бронируются заранее и у нас все расписано. Простите, больше ничем не могу помочь, — она отключается и переводит взгляд на Антона. — Да?

      — М-м-м, Оксана, — читает он имя на бейджике и облизывает пересохшие губы, — я хотел бы спросить, а можно ли…

      — Граф не предлагает услуги интимного характера, — мгновенно обрывает она его с такой интонацией, что он понимает — к ней с такими вопросами подходит каждый второй. — У нас не стриптиз-клуб, молодой человек, если вы не заметили.

      — Но я не… Я не об этом… — Антон буквально чувствует, как у него краснеют кончики ушей, и судорожно сглатывает. — Я хотел просто… пообщаться с ним. Сказать, как мне понравилось шоу, и…

      — Вы можете оставить отзыв у нас на сайте. Поверьте, он все читает, — и снова он с легкостью читает: «Он и так знает, какой охуенный, ему не нужно об этом напоминать».

      — Черт возьми, а если… — он вытаскивает из бумажника пару банкнот, не думая о том, что зарплата учителя больше символическая, чем позволяющая шиковать, но сейчас это последнее, что его волнует, — ему нужно увидеть его.

      — Вы не поняли, — качает головой Оксана, слабо улыбнувшись. — Я бы не против, но Ар… Граф не занимается такими вещами. Он выступает и уходит. Никто не видит его вне сцены.

      — Мне больше дать, да? — он достает еще банкноту и делает шаг в ее сторону. — Пожалуйста, мне очень нужно. Назовите сумму или скажите, к кому мне обратиться, чтобы обсудить этот вопрос, и я…

      — Окс, какие-то проблемы? — к ним подходит светловолосый мужчина в рубашке с каким-то странным рисунком и сжимает в кулаке мобильный. — Он, — выделяет он, — просил тебя подойти после шоу.

      — Знаю, — она вздыхает и качает головой, повернувшись к нему, — снова хотели позвать его на тусовку какую-то, устала уже твердить всем, что это не для него. А теперь вон, — она кивает на Антона, и тот выдавливает нервную улыбку, — рвется пообщаться с нашим Графом.

      — Он не фанат общения тет-а-тет, — хмурится тот, сложив руки на груди. — Уверен, тебе это и так понятно объяснили. Давай без проблем, окей? Я очень не люблю выкидывать кого-то из клуба.

      — Леш, все нормально, — Оксана успокаивающе кладет руку на его грудь, — проблем не будет. Верно же? — она косит на Антона, но он, с несвойственным ему упрямством, качает головой.

      — Я не маньяк и не извращенец. Я просто хочу с ним поговорить.

      — Да господи боже мой! Я же сказала, что… — она замолкает, когда телефон в ее руке начинает вибрировать, вздыхает и прикладывает его к уху. — Да, я сейчас приду. Просто тут… — она недовольно смотрит на Антона, — один восхищенный зритель норовит высказать тебе лично свои впечатления, никак выпроводить не могу. Э-э-э… Как он выглядит? — она непонимающе вскидывает бровь и снова сканирует его взглядом. — Ну-у… Повыше тебя будет, лет двадцать пять…

      — Двадцать четыре, — вставляет Антон, ощущая, как ускоряется сердцебиение.

      — Двадцать четыре, говорит, — усмехается Оксана. — Господи, к чему тебе эта информация? Ты же все равно не… А, — она сглатывает и медленно облизывает губы. — С каких это пор тебе внимания не хватает? Нет, провести я проведу, но… Ладно-ладно, — она недовольно цокает языком, — сейчас будем. Господи, — она отключается и вздыхает, — как ребенок, ей-богу. Что ж, — она перехватывает взгляд Леши и разводит руками, — наш Граф соизволил пустить на свою территорию простых смертных.

      — Ебаное самомнение, — закатывает глаза тот и пожимает плечами. — Ну, веди, значит. Только это, — он касается плеча Антона, — без всяких там выпендронов, окей?

      — Без проблем, — обещает он и идет следом за Оксаной по коридору.

      Сердце стучит где-то в горле, ладони потеют, и снова тянет закурить, и от этого смешнее всего, потому что давно у него не было желания травить свой организм.

      Оксана останавливается возле одной из дверей и, повернувшись к нему, скрещивает руки на груди.

      — Просто имей в виду, что у него через час еще одно выступление, отвратительный характер и максимально развратный голос. Поэтому, пожалуйста, если потом пойдешь в туалет, убери за собой — я устала разбираться с уборщицами, — Антон заторможенно кивает, уловив лишь половину сказанного, и Оксана пару раз стучит в дверь. — Привела, — информирует она, пропускает Антона вперед и заходит следом. — Ар… Тьфу ты, Граф, не забудь, что в десять у тебя еще выступление.

      — Разве я могу забыть? — осведомляется Граф, выйдя из-за угла, и выхватывает фигуру Антона пристальным взглядом. А он сам чуть язык не проглатывает, разглядывая танцора, расхаживающего босиком в тех самых брюках и небрежно распахнутой рубашке. — Не переживай, Окс, с этой ромашкой проблем не будет, — улыбается он, подмигнув Антону, и переводит взгляд на Оксану. — Можешь не дежурить под дверью.

      — Я не твоя мамаша, — вздыхает она устало и качает головой. — Следи за временем, будь добр, — и закрывает за собой дверь.

      — Люблю тебя! — бросает тот ей вслед, улыбается, мажет языком по губам и смотрит на Антона. — Значит, восхищенный зритель, норовящий высказать лично свои впечатления?

      — Типа того, — отзывается Антон, заставляя себя дышать, и проводит потными ладонями по джинсам. — Я просто впервые видел твое… ваше? Э-э-э… твое шоу, — наконец, решается он и продолжает, — и мне захотелось непосредственно тебе сказать, как мне понравилось.

      — Ты же понимаешь, сколько раз я это слышал, верно? — уточняет Граф, склонив голову набок. — Мне пишут тысячи, звонят, пытаются перехватить на улице, находят в соцсетях. Я засыпаю и просыпаюсь с осознанием, какой я охуенно-сексуальный и как на меня стоит.

      — Тогда зачем ты разрешил мне прийти?

      — Скучно, — пожимает плечами и лениво разминает их. — Обычно ко мне рвутся бешеные фанаты, желающие подарить мне свое белье и умоляющие себя трахнуть, поэтому Леха с Окс напрягаются каждый раз, да и я бы не сказал, что фанат подобного отношения. Но я могу понять, почему люди так себя ведут, — я слишком хорош.

      Антон рассматривает прищуренные синие глаза, прямой нос, острые скулы, родинки на щеке, зализанную набок челку, выпирающие ключицы, подтянутое тело, узкие бедра, голые ступни и, подняв голову, перехватывает самодовольный взгляд Графа.

      — А у тебя действительно завышенное самомнение.

      — Ты удивлен? — он вскидывает бровь. — С моей внешностью и образом жизни трудно отрицать очевидное.

      — Тоже верно… — Антон смотрит на него какое-то время, потом нерешительно опускается в ближайшее кресло и закидывает ногу на ногу. — Знаешь, когда я сюда шел — в смысле в клуб, — то был уверен, что, вернувшись, буду ржать над своими друзьями, которые кипятком из-за тебя ссут, но…

      — Встал? — понимающе усмехается Граф и седлает стул, подтянув его ближе. — Ничего, это нормально — обычная реакция организма.

      — А я ничего и не сказал, — склабится он, фыркнув. — Просто… — он кусает губы и откидывается на спинку кресла. — Получается, ты ни с кем…

      — Я не шлюха, — почти устало тянет тот и массирует виски. — Я танцор, если ты не понял.

      — Я тогда не догоняю — почему все говорят, что… — он не договаривает, потому что даже не знает, как сформулировать свою мысль. В голове всплывают десятки моментов, когда он слышал, как его друзья с пеной у рта обсуждали, как у них колом стояло после шоу, но собрать это в что-то членораздельное не получается.

      Но, видимо, Граф понимает, потому что облизывает губы и подвигается ближе, заискивающе глядя на него в упор.

      — Я могу заставить тебя кончить, не касаясь, — делает паузу, скользнув взглядом на его губы, впивается потемневшими глазами и смакует каждый выдох. — Интересно?

      Антон застывает, ощущая, как у него по спине ползет капля пота, нервно сглатывает и ерзает, не в силах отвести взгляд и даже вдохнуть нормально. Он понимает, что нужно что-то ответить, но у него даже кивать не получается.

      Ему требуется пара глубоких вдохов и одна очень кривая ухмылка Графа, чтобы выдохнуть-таки жалкое:

      — Ты ещё спрашиваешь?

      Тот довольно хмыкает, отпихивает стул ногой и, взяв со стола мобильный, роется в нем какое-то время, потом, выбрав мелодию, кладет его обратно и поворачивается к Антону спиной.

      Он старается не думать о том, что каким-то образом оказался достоин приватного танца, и пытается дышать как можно ровнее, хотя хочется как минимум закричать, чтобы выпустить из себя эмоции, которых опасно много — аж распирает.

      Граф дожидается какого-то определенного момента в музыке и делает первое движение рукой — резкое, дерганное, словно разрезает воздух, потом еще, еще и еще, реагируя на каждый бит, двигаясь четко и отработанно.

      Антон следит за длинными пальцами, тонкими кистями, широкими плечами, перекатывающимися мышцами на груди и животе, узкими бедрами и подтянутыми ягодицами, длинными ногами и обнаженными щиколотками, теряясь во времени. Он видит только темные глаза и размазавшуюся краску вокруг них, длинные ресницы и капли пота на лбу и висках.

      Движения мало отличаются от тех, что Антон видел на сцене, но все меняется от осознания, что это все — персонально для него. Для него Граф изгибается под немыслимыми углами, вскидывает руки, прогибается в спине и виляет бедрами, повернувшись спиной.

      Тот, кажется, ничего не смущается — он не боится лишний раз похабно облизнуть губы или слишком вызывающе скользнуть ладонями по своему телу, спускаясь к паху. Кажется, Граф и сам заводится от происходящего, потому что в его глазах загораются лазерные лампочки, которые словно запотевают от накалившейся температуры.

      Граф и правда не касается его — он даже не подходит к нему ближе, чем на метр, но это не слишком и надо: Антону хватает того, что он видит, и воображения, чтобы дорисовать общую картинку, когда Граф наклоняется вперед, выпячивая бедра, и нарочно медленно раздвигает колени. Кожаная ткань натягивается, выделяя каждый изгиб, и в штанах тесно настолько, что перед глазами все меркнет от желания. Хочется запустить руку в трусы, обхватить изнывающий от нехватки внимания член и надрачивать сразу резко, чтобы дать, наконец, выход эмоциям.

      Но Граф внимательно следит и, стоит только Антону скользнуть ладонью к бедрам, останавливается и недовольно цокает языком.

      — Это не стриптиз, ромашка. Никаких рук.

      — Ты невыносимый.

      — Я невротъебический, — подмигивает он и продолжает танцевать.

      Бит ускоряется, Граф — тоже, и Антон понимает, что тот имел в виду, когда говорил, что ему не нужно касаться его, чтобы довести до пика: музыка еще не закончилась, а Антон уже на грани балансирует, вот-вот сорвется и дышать не сможет совсем от перекрывшего горло спазма.

      Он откидывает голову назад, стараясь держать глаза раскрытыми, дышит часто и прерывисто, распахнув губы, и жадно впитывает каждое движение Графа.

      В последние секунды мелодии Граф подходит к нему, замерев между его разведенных ног, упирается ладонями в спинку кресла и наклоняется слишком близко, вынуждая Антона шире распахнуть рот от неожиданности, и Граф мажет своим языком по его, срывая с его губ протяжный стон. Антон подается вперед, пытаясь перехватить его губы, но тот лишь качает головой и отстраняется немного, но не отходит.

      — Я не целуюсь, ромашка.

      — Ага. И не касаешься, — напоминает Антон, поразившись тому, как вообще может говорить в таком состоянии. Граф усмехается и распрямляется.

      — И то верно. Но… — он задумчиво жует губы и косит на него из-под ресниц. — Тебе понравилось?

      — Да пиздец просто, — выдыхает Антон и проводит рукой по волосам, медленно возвращаясь в реальность.

      — Материшься, а еще препод, — улыбается Граф, и Антон замирает с приоткрытым ртом.

      — Откуда ты…

      — У тебя чернила на тыльной стороне руки и характерные примятости на пальцах, — улыбается тот, снова подмигнув ему. — У меня мать работала в школе, я таких на раз-два распознаю.

      — Неплохая у тебя способность. Чем еще похвастаешься?

      — М-м-м… Ну, уж точно не набором из СПИДа, сифилиса и гепатита, как ты мог подумать, — Антон закатывает глаза, и Граф, задумавшись, продолжает неожиданно нежно: — А вообще дочка у меня есть. Не скажу, что я был готов стать отцом в двадцать, но, раз уж так вышло, пришлось вертеться.

      — Я так понимаю, ты в детстве танцами занимался? — предполагает Антон, и тот кивает.

      — Верно. Почти десять лет. А вог… Нравился мне всегда, необычный какой-то, ну, и запретный немного, потому что его «бабским» танцем некоторые называют, хотя херня это. Я походил на занятия, и чет поперло, а потом… Почему я вообще тебе это рассказываю? — вдруг останавливается он, нахмурившись.

      — Может, тебе просто надоело, что все хотят тебя трахнуть, но никто не хочет выслушать?

      Граф замирает, рассматривая его, потом вдруг протягивает ему руку.

      — Я Арс. По вечерам танцую в этом клубе под псевдонимом «Граф», а в остальное время называюсь молодым дизайнером и придумываю шмот в небольшой компании «Уберите рыбу».

      — Антон, — он отвечает на рукопожатие и улыбается, — преподаю у младших классов русский язык, на досуге матерюсь, сегодня впервые курил за шесть лет.

      — Воу, — хмыкает Арсений, удерживая его ладонь в своей, — вот и познакомились, так сказать.

***

      Вернувшись домой, Антон перерывает весь интернет в поисках какой-либо информации о Графе и удовлетворенно улыбается, найдя его соцсети. Кидает везде заявки и чуть не проглатывает язык от волнения, когда их практически мгновенно принимают. Подходит к окну, разглядывает темные улицы и вдыхает полной грудью, невольно думая о том, что, несмотря на все предрассудки, на один наркотик он-таки подсел - АСП.