Дикарь

— Ты выглядишь удивленной.

Свет фар автомобиля, несшегося по окутанному мраком шоссе, освещал случайные ветки многолетних деревьев. Мы покинули городские вышки Грейсона около десяти минут назад. Впереди – только мрачные леса, дикие земли, полные, быть может, надежно спрятанных «диких» коттеджей. Позади – вечер, который прошелся по нервам Кая и моему мировосприятию.

О да, я выглядела удивленной. Не там, будучи в эпицентре мешанины Белых и Темных людей, шампанского и странных разговоров, а уже после, оказавшись в безопасности тишины кожаного салона автомобиля.

Мои родители вкладывали в жизнь малолетней дикарки некоторое подобие воспитания: держи спину прямо, а рот закрытым. Даже если челюсть готова соприкоснуться с грязным полом под твоими дикими ножками, сдерживайся, не позорь семью еще больше. Воскликнешь, удивишься, разозлишься потом, сидя в одиночестве в своей комнате. А сейчас  улыбнись, едва приподнимая уголки губ, и не пялься.

И пусть я – плохая дочь, но этим вечером Диана Моретти могла бы мной гордиться: я держалась. Держалась, когда высокая девушка в розовом платье наступила мне на ногу своим остроносым каблуком, держалась, когда подняла взгляд на ее извиняющееся лицо и обнаружила удивительную картину – ярко-розовые волосы. Как будто это Иви раскрашивала её своими фломастерами, как будто какой-то ребенок решил, что обязан добавить краски в наш грустный мир. Как будто она – жертва какого-то эксперимента, врачебная ошибка, лишний, совершенно неуместный брызг розового в мире белоснежных людей.

—  Простите! —  воскликнула она, убирая прядь этого безумия за ухо. Я уставилась на её чистые пальцы: где краска? Она ведь должны испачкать её руки, да?

—  Ничего, —  улыбнулась мертвыми губами и молча наблюдала, как девушка удалилась мучить чьи-то другие ноги. Совершенно нормальная для всех в этом абсолютно ненормальном обществе.

И это еще не всё: взгляд то и дело натыкался на голубые, зеленые или пепельно-белые головы, которые, как ни в чем не бывало, спокойно разговаривали с окружающими, пили и веселились. Внутри меня заворачивался клубок вопросов к миру.

Я удержалась от них там, будучи не в силах стерпеть и не начать показывать пальцем на людей. Кай всегда оставался рядом (или это я оставалась рядом с ним), стоя подальше от всех. Он хмуро кивал на случайные приветствия, и, казалось, даже его взгляд говорил о том, что разговаривать дикарь не настроен.

— Эти люди, — начала я, провожая взглядом знаки об ограничении скорости, невидимые Каем. — Люди с разноцветными волосами. Это нормально в Грейсоне?

— Нет, — он покачал головой, синяки под его глазами выделялись еще сильнее. — Так они показывают свое сопротивление.

— И их не наказывают?

— Это не те, кого можно так просто наказать. Парики, линзы, специальная краска, если ты в состоянии достать такое, ты уже больше, чем простой смертный.

Незнакомые слова заставили почувствовать себя глупой и невежественной. Но как мы можем развиваться, если вовремя не признаем пробелы и не ищем пути их заполнения? Я хочу знать. Дикарь постепенно становился самым интересным и неожиданным источником информации. Не имея возможности спокойно переварить всё происходящее и проверить, говорит ли он правду, я слепо доверяла его словам.

Ни сомнений, ни подвоха, ни скрытых смыслов, ни откровенного вранья – в моей голове не загоралась ни одна из лампочек. С Каем становилось спокойно.

— Что это?

Кай не медлил с ответом, даже не пытаясь добавлять таинственности и загадок. Я понимала, что он открыто делился со мной вещами такого рода, что, возвращаясь к нормальной жизни, мне нужна будет амнезия.

— Линзы могут скрыть цвет твоих глаз на любой другой. Особо чокнутые мятежники использовали черные линзы, которые сливались с цветом зрачка. Получалось реально жутко, — он усмехнулся, будто этот карнавал был шуткой, а не элементом запугивания. — Парик – искусственные волосы. Прячешь под ними свои, и всё. Краска...

— Красишь волосы, и всё.

Ошеломление.

Двадцать лет унижений и угнетения показались мне злой насмешкой. Я принимала их как неизбежное испытание, как тяжелый период, который невозможно отменить или облегчить. А оказалось, есть уйма людей, просто так балующихся с тем, что могло спасти мне детство, юность и психику.

Мой отец не был простым смертным, как и моя мать, но несмотря на все деньги, власть, влияние и бумажные книги в кабинетах, ни один из них не задумался о том, что мог бы помочь своему ребенку. Да, незаконно, да, обманывая. Но разве счастье плачущей дочери не выше, чем все «так не принято» и «запрещено»?

Это никому бы не навредило, но спасло бы двадцать лет моей жалкой жизни.

— А темная кожа? — собрав всё своё мужество, я попробовала успокоить голос настолько, чтобы он перестал напоминать пред плачевный писк. — Это тоже краска?

Несколько человек, стоявших, как и мы с Каем, отдельно от общей массы, имели цвет кожи... чересчур загорелый для простого загара. Когда черные волосы перестали меня поражать, я увидела их, и пришлось заново вспоминать, как держать себя в руках.

— Нет, — он устало улыбнулся. — Другая раса.

Отлично, Джун, к тому времени, как ты отправишься в Моретти, увидишь и динозавров. Досчитай до ста, трехсот или нескольких миллионов, уложи на сегодняшний день это в своей не самой странной головке. Ты видела представителей другой расы здесь, в Республике. Ты невольно прикоснулась к другому миру.

Мысли приняли настолько дикий оборот, что обращались ко мне на «ты».

Кажется, пора поспать.

— Не будет вопросов, птичка? — нарушил тишину еще недавний мерзавец.

А кем он являлся сейчас? Те же чистые, идеально выглаженные рубашки, те же тайны дикой семьи, те же непонятно как заработанные деньги. Человек не изменился. Изменилось отношение к нему.

— Мне нужно переварить, — сонно ответила я и откинулась на кожаное кресло, погружаясь в монотонный шум за окном.

***

Горячие пальцы прикоснулись к моему холодному запястью.

— Приехали, — Кай заглушил автомобиль и плавно открыл дверь.

Я потёрла глаза: не помню, когда, но сон определенно победил потребность в усвоении всей поступившей информации.

Дикарь дождался, пока моё уставшее тело выберется из автомобиля, придерживая дверь на входе в коттедж. Нас встретила тишина.

— Ина наверху, спит, — Кай оставил пиджак на спинке дивана.

На нижнем этаже царила прохлада, холодный пол обжигал мои босые ступни. Свет приглушен, телевизор молчал. Можно было бы подняться в спальню, смыть под горячими струями воды этот вечер и укутаться в одеяло, но...

— Чаю? — неожиданно для себя самой предложила я Каю.

— Птичка, — он улыбнулся шире, чем за весь день. — Хорошая идея.

На этот раз чай с первой попытки был правильной температуры. Я обернула пальцы вокруг теплой чашки, чувствуя, как напряжение покидало каждую клеточку моего завернутого в слишком красивое платье тела.

Платье...

Пуговицы. Дьявол.

Щеки окутал жар отнюдь не от согревающего напитка.

— Мне снова нужно будет выигрывать у тебя Действие, чтобы ты согласилась пойти со мной завтра?

Нахмурилась, не понимая: завтра?

— Продолжение, — пояснил Кай. — Эти вечеринки длятся неделю, мне нужно засветиться хотя бы на нескольких.

— Я пойду, если ты быстро и без комментариев поможешь расстегнуть пуговицы.

— Ничего не могу поделать со своими лапами, птичка, — дикарь продолжал улыбаться, показались ямочки, а мои ладони вспотели. — Но я постараюсь.

Складывалась атмосфера, комфортнее которой я еще не испытывала. И это происходило не резко, без скачков и прыжков, а так медленно и естественно, что мозг даже не успевал зафиксировать происходящее. А что происходило? Привыкание.

Если раньше мы были окружены моим страхом, его напряжением и обоюдной опаской друг к другу, сейчас все позиции неторопливо занимал комфорт. И на самом деле он был еще более неожиданный, чем темнокожие персоны на подпольной полудикой вечеринке.

Я слишком легко согласилась на предложение Кая. Задумывалась ли я о проблемах, которые могу ненароком нажить? Задумывалась ли о людях, которых не должна видеть? Нет, честно, ни на мгновение.

Задумывалась ли я, что еще больше привыкаю к дикарю и к его «птичке»? Я этого даже не понимала.

— Столько разных людей, — макая бисквитное печенье в остывающий чай, произнесла я. — Не могу даже представить, что в Республики делают другие, те иностранцы.

— Раньше их было больше. Не знаю, зачем, но, — он пожал плечами, — приезжают поглядеть на наш цирк.

— А из Моретти... — я попыталась осторожно убедиться в том, что случайно не встречу никого, кто мог бы меня узнать. — Никого не бывает?

Дикарь пальцами прошелся по своим темным волосам, растрепав и без того неидеальный вид. Но странно: вся его неидеальность шла ему просто идеально.

— Не в эти дни. Им не до этого. А что? — усмехнулся он. — Переживаешь, что увидишь знакомые лица?

Молчание: секунда, две, пять. Опустила глаза на крошки печенья, медленно кружащиеся на дне чашки. Выдохнула.

— Мой мир переворачивается. Всё вокруг слишком странно, дико, неожиданно, — начала я, понимая, что здесь можно даже не лгать. — И узнавая, что к этому причастны еще и главы моего штата... Понимаешь, я не знаю, как вернусь.

— Ты хорошо держалась, — после небольшой паузы ответил дикарь. — Даже чересчур хорошо. Но если боишься, можешь не идти в следующий раз.

Кай шел мне на уступки, пытался понять. Он, человек, на которого так не вовремя свалилась чужая, визгливая и вечно плачущая девчонка, старался найти компромисс. А я привыкала так стремительно и бесповоротно, что даже не искала в этом подвох.

Задумывалась ли я, к чему может привести пара вечеров с кружками чая, нарядными костюмами и растрепанными прическами? Нет, ведь они стали моментами, когда мы растворялись в ощущении покоя, как сахар растворился в кипятке моего чая. И в эти мгновения умиротворения не было ни операций, ни долга, ни семей, ни фамилий. Только тихо постукивающий за окном осенний дождь, пар, поднимающийся от наших чашек, и легкие, случайные улыбки.

— Ничего более странного уже не вижу, — я ответила дикарю, признаваясь самой себе, что для меня эти вечеринки намного интереснее, чем должны быть.

— Посмотрим, птичка.

***

Он расстегивал крохотные пуговицы в спальне, в месте, где всё и началось. Где я, испуганная до смерти, очнулась поломанной девушкой, пытавшейся сбежать от дикаря и его диких рук, сейчас уверенно тянувшихся ко мне.

Я задерживала дыхание: раз – Кай откинул мои волосы со спины, аккуратно прикасаясь к шее. Два – его горячие ладони коснулись моих лопаток, посылая мурашки по телу, а румянец – к щекам. Три – сверху вниз его пальцы неторопливо двигались, задерживаясь каждые полсантиметра, чтобы расстегнуть пуговицу. Четыре – я придержала лиф платья, почувствовав теплоту его рук в местечке ниже пояса. Пять – я повернулась к нему лицом.

Шесть – костяшки его пальцев, только что державшихся на моей талии, мимолетно, будто призрачно прикоснулись к моей скуле.

Семь – он ушел.

Восемь, девять, десять – я пыталась выдохнуть, вдохнуть, сделать хоть что-то. Не получалось, а мысли о теплоте его дотрагивающихся до моего лица пальцев не желали уходить. Что мне делать?

***

Я не забыла о том, что должна была освободить спальню для её законного владельца. Только вот для меня оставалось загадкой, как об этом заранее узнал Кай.

Дежавю: Джун, выходящая из ванной комнаты после долгих попыток оттереть макияж, и Кай, лениво развалившийся на кровати.

– Как раз хотела тебя позвать, – неловко произнесла я.

Брови Кая взлетели, а сонная улыбка преобразила его лицо, делая резкие черты мягче.

– Правда? – он довольно усмехнулся. – Приятно.

– Да, ты будешь спать здесь, – я чувствовала себя хозяйкой если не коттеджа, то хотя бы комнаты, что было глупо.

Я бы решила, что нам обоим было неловко, но нет: дикарь, лежа в мятой футболке и простых штанах для сна, выглядел чертовски уверенно. Его взгляд можно было назвать оценивающим, хищным, расчетливым и взвешивающим, тогда как я представляла собой комок нервов.

Может, всему виной то невесомое прикосновение к моему лицу, которое уж точно не требовалось для того, чтобы освободить меня от плена красивого платья. Может, в мягком полумраке спальни всё было иначе, чем на кухне: меньше одежды, тоньше барьеры, короче расстояния. Не понимая причин, я сталкивалась с последствиями: своим срывающимся голосом, потными ладонями и желанием спрятаться.

– Спокойной ночи, – я спешила сбежать, уже взялась за дверную ручку.

– Стой. Я пришёл сюда, потому что там холодно, – Кай опустил глаза на мои голые ноги, выглядывающие из-под пижамных шорт. – Ты замерзнешь. Сейчас проблема с отоплением первого этажа, там невозможно спать, простынешь.

– Библиотека...

– Тот же бред, и, кажется, я видел мышь. Только не говори Иви.

Мой взгляд упал на кровать. Да, она была далеко не односпальной, но, нет, спасибо, разделить её с Каем не казалось хорошей идеей. Если быть честной, это звучало как ужасная, вообще безвыходная и противопоказанная по всем статьям и законам идея.

– Рискну. Доброй ночи! – и пулей вылетела за дверь.

С дикарем не было опасно, не было плохо. Но спать, слушая его дыхание, спать, зная, что эти теплые руки буквально на расстоянии десяти сантиметров от тебя, что в теории, ваши голые ступни могут соприкоснуться... Внутри меня нечто сделало сальто. И мне оно не понравилось.

Кай не врал, в библиотеке стоял прохладный и даже несколько влажный воздух. Я оглядела углы комнаты, будто действительно могла найти там ничтожного зверька, но, осознав, что это глупо, попыталась лечь на небольшой диван у стены. Мышь, всего лишь мышь. Она точно не была страшнее тех зверей, что встретились мне в злополучную «прогулку» с одногруппниками.

Тихо, неудобно и холодно. В голову пришла мысль, что, если бы не дикарь, моему телу пришлось бы так и гнить в погодных условиях и похуже.

Дверь приоткрылась. Кай.

– Останься в спальне, я переночую здесь, – сразу сказал он.

– Нет, всё нормально...

– Ты даже не взяла это, Джун, – дикарь показал, что держит в руке подушку и плед.

Конечно, я же сбежала так быстро, будто ты раздевался. Какие тут мысли об удобствах, тут остаться в здравом уме – уже победа.

Хватит об этом думать, Джун.

– Ты спишь на своем законном месте, – отрезала я, забирая у него постельные принадлежности. – Спокойной ночи.

Задумавшись, Кай отошел к окну. Еще не погасший светильник слабо освещал его высокую фигуру. Он, пыльные полки книг, полумрак и осенняя Луна за окном складывались в мистическую, сюрреалистичную картину: нечто дикое, запутанное и живущее вне времени, законов и общества.

– Если бы в соседней комнате не спала Иви, я бы закинул тебя на плечо, дотащил до спальни и запер там.

Вот и вспоминается, почему дикарь раньше был просто мерзавцем.

– Ты упрямишься и остаешься тут, мерзнуть и бесить меня, – продолжил он, смотря на меня, сидящую на диване, с высоты своего роста. – Не превращайся из птички в овечку.

«Овечка»? Даже в оскорбительной манере это намного мягче всех слов, что я действительно заслужила своим враньем. Не нашлась с ответом, приобняла подушку и промолчала. Пальцы Кая прикоснулись к моему плечу, наверное, он хотел потянуть меня, поднять, победить в этом ничтожном конфликте интересов. Дикарь представлял собой горячую смесь решительности, хитрости и осторожности. Причем слово «горячее» здесь употреблено буквально.

– У тебя жар, – произнесла я, почувствовав теплоту его ладони.

– Вот именно. Дай отдохнуть, – он забрал у меня подушку, – пойдем спать.

– Я не смогу с тобой...

– Держу свои руки при себе, пока ты держишь свои. Спать, птичка.

Удивительная способность Кая разрядить обстановку уместной шуткой, пусть и заставляющей смутиться или глупо хихикать, делала меня необоснованно расслабленной. Я ей завидовала: дикарь мог и устрашать, и располагать к себе, меняясь так быстро и незаметно, контролируя каждое слово и жест. Или же всё в нем – случайность? Его естественная сторона, а не что-то заученное и выдрессированное, как преподаватели поступают со своими студентами в наших университетах.

А еще там когда-то учили взвешивать. И, честное слово, не припомню, какие именно аргументы всплыли «за», но после пары минут уставшей тишины я поднялась, вышла вместе с Каем из одной холодной комнаты и вошла в другую – теплую, уютную и отделанную деревянными панелями. Может, во мне говорила усталость, может, я действительно не хотела спорить с дикарем, может, отбросила все предрассудки и восприняла это просто как соседство. Не было ни капли страха перед Каем.

Я не занималась самообманом: понимала, что это неправильно. Осознавала, что ложиться в постель с еще недавним незнакомцем, который странными методами возвращал меня к дикой жизни, не то достижение, которое оценят родители. Но всё, что моё уставшее тело хотело, это наконец-то уснуть. А мозг был озабочен тем, чтобы уснул и, похоже, приболевший Кай.

Это можно было назвать заботой о дикаре? Нет, это всего лишь желание не превращаться в овцу.

– С какой стороны ты спишь? – спросила я, почувствовав, что начинаю нервничать.

– Посередине.

– Я лягу на полу.

– Это была шутка, – он расстелил одеяла, вернул подушку на место и лёг, спокойно и без паники, которая действительно угрожала уничтожить всё мое притворное безразличие к ситуации.

Я медленно, стараясь держаться ближе к краю, устроилась под своим одеялом. Отвернулась от дикаря, выключившего ночник, и закрыла глаза. Дыхание Кая не успокаивалось, я прислушивалась к нему и каждому шороху за своей спиной. Находиться так близко – странное ощущение. Я читала романы: помню, там всегда кто-то засыпает под равномерное дыхание другого. Кажется, мы с дикарем выжидали, кто сдастся первым и отключится, потянув за собой второго.

Но всё затягивалось. Я считала воображаемых овец, перепрыгивающих через разноцветные заборы где-то в чертогах моего разума, но сон не приходил ни на десятой, ни на сотой из них. Оголенные нервы, запутанные в паутине морали, воспитания, осуждения и тепла тела Кая, побеждали.

– Хватит ёрзать, – неожиданно прошептал дикарь. – Спи.

– Не могу, сам спи.

– Сколько тебе лет, пять? – тихий смешок дикаря немного успокоил меня.

– Почти двадцать, а тебе?

– Двадцать три, – неожиданно для меня ответил он.

Я перевернулась на спину, уставилась в темноту потолка. Кай Леманн: двадцать три года, чертовски много проблем, дикая внешность, преступная сущность, странные вечеринки и охрипший от простуды голос. Краткая биография дикаря могла заставлять любого Белого гражданина визжать, а я почувствовала радость. Дикарь доверил мне еще один факт о себе: возраст.

Немного посмаковав эту приятную мысль в голове, я столкнулась с тем, что всю теплоту вытеснила горечь: нет, он доверил это не мне. Он доверил своё имя, знание о семье и доме некоторой мисс Майер. Каковы были бы его действия, если бы он знал, кого пустил под собственное одеяло?

– О чем ты думаешь? – он задал вопрос, на который действительно никогда никто честно не отвечал.

– О том, почему ты не сделал операцию. Как все.

– Не захотел.

– Разве это вопрос выбора?

– В Моретти, наверное, нет. Тебе было плохо там, да?

Будь я простой Майер, было бы намного хуже. Хотя бы некоторый иммунитет благодаря своей фамилии юная Джуни получала: я почти не подвергалась физическому насилию.

– В теории, всем Темным всегда и везде плохо.

– Радуйся, что живешь на практике. Почему ты не спросишь, о чем думаю я?

Потому что не хочу слушать и твою ложь.

– О чем ты думаешь, Кай?

– О платьях, о пуговицах, – он сделал паузу. – О том, какая ты на самом деле спокойная. Хладнокровная. Думаешь головой, держишься. О том, что ты вписалась туда лучше, чем я.

Дикарю не шли дикие светские вечера. Он – воплощение дерзкой свободы. И пусть разноцветные девушки и сверкали там своими сумасшедшими волосами, это было обществом. Обществом с теми же важными персонами в костюмах, с теми же мужчинами, что ждали увидеть Финна, а не угрюмого «другого брата», с теми же женщинами, оценивающими каждого по кошельку и каждую по совершенству макияжа.

Даже подпольные, запрещенные, незаконные, они также диктовали условия и нормы: будь кем-то серьезнее и осторожнее, чем ты есть.

Я этому училась. Безразличный взгляд, аккуратно приподнятые уголки губ, прямая осанка, поставленный голос, напряжение в пальцах, держащих ножку бокала с водой – всё было отрепетировано годами.

Да, Каю шли белоснежные рубашки, но это явно не тот мир, где он привык их носить и чувствовать себя при этом комфортно.

– Не думай обо мне, – прошептала я. – Спи.

– Легко сказать.

И так, в тихой близости друг к другу, наши тела погрузились в сон.