Через лес
Даже в самый голодный и лютый год в лес не ходили ни за дровами, ни за дичью. Недоброе творилось под тенью переплетенных ветвей: то тропы кольцами завивались, то обрывались посреди леса, то тишина, неживая, ненастоящая обрушивалась на плечи. И твари водились там странные, жуткие, жестокие.
Но больше всего жуть на людей нагоняло то, что за лесом не было ничего больше: ни гор, ни лугов, ни полей. Хмурая и таинственная, чащоба тянулась и тянулась, и никто не осмеливался пройти ее насквозь, и никто не приходил в деревню извне, словно в целом мире не было ничего кроме крошечной деревни в пару десятков домов, да леса вокруг нее.
Но юный Иган не боялся дедовых сказок. С раннего детства он смотрел на зубчатую полосу леса на горизонте с восторгом и любопытством. Уютный мирок деревни и полей вокруг нее был ему мал. И чем дальше рос Иган, тем все меньше и меньше места ему было в деревне, словно старая шкура сделалась не по размеру, трескалась и слезала клочками.
И сколько его ни предупреждали, никого мальчишка не слушал. В его юном и горячем сердце яростным пламенем горела уверенность, что смелости и решительности достаточно, чтобы пройти лес насквозь. А точный лук, которым птицу бьют, да острый нож, которым даже толстую шкуру режут, будут хорошим подспорьем.
И однажды на рассвете, когда еще все спали, а небо только-только начинало сереть, а последняя звезда ярким глазом сияла над горизонтом, Иган собрал пару лепешек, флягу с водой, яблоки посочнее и нож свой верный. Лук брать не стал, потому что один он на семью был. Если он сейчас лук заберет, то чем младшие братья птицу бить будут?
Еще до полудня добрался он до леса, и поразился тому, как же сильно он отличается от дедовых баек. Не было ни жутких колючих кустов, ни холодной тени под сенью деревьев. Травы и мох пружинили под ногами, пахло влажной землей и грибами. Легко стелилась тропа под ноги, не врала, не петляла, назад не уводила. Шел и шел Иган весь день, не чувствуя ни голода, ни усталости, слушал шепот листьев, скрип деревьев, треск веток под ногами.
И не замечал Иган, очарованный красотой и покоем леса, что ни зверь вдалеке не мелькнет, ни птицы с ветки на ветки не порхают. Не было в лесу никого живого, кроме самого Игана.
Ночевать улегся он у корней огромной сосны, такой мощной и широкой, словно от нее весь лес и пошел. И снилось юноше, как меняется лес, как засыпает его листвой и сухой хвоей, как сквозь его тело прорастают новые побеги, как кости уходят в землю и покрываются мхом, как каплями крови алеет на зелени мха брусника.
Проснулся он еще до рассвета, замерзший, почти заледеневший, с не двигающимися руками. Встал Иган с трудом, растер тело, сгрыз яблоко да продолжил свой путь. Разве плохие сны способны потушить пламя, что согревает его изнутри? Только не понимал еще Иган, что слабее стало пламя, на самую чуточку меньше, словно лес отъел от него кусочек, высосал, втянул в себя его тепло, чтобы растворить в себе без остатка.
Но Иган шел и шел дальше, не замечая, как больше и больше становится паутинок среди веток, как паром отлетает от губ дыхание, как следы наполняются темной и гнилой водой.
На вторую ночь снилось Игану, что он сам дерево, одинокое даже в густом лесу. И тесно ему, и тяжко, и тоскливо, и не вырвать корней из стылой земли, и не дотянуться ветвями до солнца. Только и остается, что скрипеть и качаться, жалуясь ветру на тоску и скуку. И отогреться после пробуждения удалось не сразу, даже второе яблоко не помогло. Не одну сотню шагов прошел Иган, прежде чем кожа его снова потеплела. Голым и скучным стал лес вокруг, ни одной яркой краски не осталось под его сенью. Серое небо над головой, черная земля, темные ветви, серая листва под ногами.
На третью ночь Игану ничего не снилось, и утром он долго не мог понять, пробудился он или нет. И если пробудился, почему же так холодно, так тяжко шевелиться, словно сам стал он деревом? Так и не понял он, что потухло в нем пламя, больше не грело, не гнало дальше, не дарило сил и тепла в краю уныния и смерти.
Задумался Иган о том, чтоб назад вернуться, да не было за спиной его тропы, исчезала она ровно по его последнему следу. Но не было у Игана уже сил удивляться, только и оставалось, что идти дальше, искать, где же проклятый лес заканчивается.
Он уже и сам потерял счет что времени, что шагам, когда лес поредел, и впереди показалась опушка. Мимолетная радость мелькнула, словно искорка над костром, и так же, как иска, погасла в холодных небесах.
Иган вышел к деревне, один в один похожей на его родную. Так же в кольце золотистых полей темнели маленькие аккуратные домики, так же зеленели сады, и скотина бродила на выгуле.
Вот только никого из жителей не узнавал Иган, словно в знакомых и родных домиках поселились чужаки. Долго он бродил по улицам, приставал с расспросами к жителям, но смотрели на него, как на безумного. Ни о самом Игане, ни о его семье тут никто не слышал, о другой деревне за лесом никто не знал.
- Окстись, - говорили, - парень. Нет за лесом ничего, кроме самого леса. Ни другой деревни, ни других людей.
Беспомощно оглядывался Иган:
- Но откуда тогда пришел я?
- А это тебе самому лучше известно, - ухмылялись ему в лицо и разве что в глаза не называли лесной тварью.
А Иган бродил неприкаянной тенью по деревне, обессиленный и потухший, и не мог понять: то ли вся деревня обман и морок, то ли сам он – неприкаянная блуждающая тень, бесконечный сон у корней огромной сосны, где его кости ушли в землю, а брусника кровью рассыпалась по мху.