Сборник Питер Хейл/Стайлз Стилински

Переводчик: Агония1

Автор оригинала: veterization

Оригинал:
https://archiveofourown.org/works/6249100?view_adult=true

Описание:
Стайлз и Питер вынуждены переждать снегопад в мотеле, или Что бывает, когда принимаешь звонок от человека, с которым не виделся уже пять лет.

Посвящение:
Посвящаю этот, как и все остальные, фанфик фандому ститера

Примечания:
Я влюбилась в работы этого автора, поэтому буду постепенно их переводить. Кстати, все они миди/макси.

***

Примечания:
Песня: Beyonce — XO
В тексте будут то и дело встречаться строки из этой и других песен Бейонсе.

      Первое, что слышит Стайлз, поднимая трубку, — долгое тяжелое дыхание.

      Это слегка пугает, особенно когда Стилински повторяет «‎алло!»‎ несколько раз, а в ответ слышит только рваные выдохи. Будто бы умирающий вурдалак «‎пранкует» его по телефону. Стайлз кладет трубку до того, как раздастся жуткий стон. В колледже случалось и не такое, поэтому Стилински на собственном опыте научился обрубать на корню подобное ребячество.
      Через пять секунд телефон снова звонит.

— Кто это? — требовательно произносит Стайлз.

      Снова дыхание. Как будто кто-то набивает динамик мобильника скрипучими пружинками. Затем, когда Стайлз вновь намеревается повесить трубку, доносится тревожно знакомый, хотя и довольно хриплый, голос: «Стайлз?»

      Нет. Быть не может.

      Стайлз оседает. Прошло вот уже пять лет с тех пор, как он слышал этот голос в последний раз, но волосы на затылке все равно встают дыбом, а самого Стилински отбрасывает назад, во времена школы. Бывают такие люди, как плохая песня в стиле кантри: стоит услышать несколько тактов из колонки где-нибудь на заправке, и она звучит в твоей голове весь день, изводя тебя, как назойливая муха¹. Собственно говоря, «назойливая муха» идеально описывает Питера Хейла.

— Алло? — неуверенно произносит Стайлз, ожидая подтверждения того, что после стольких лет обманчивого покоя Питер вернулся в его жизнь при полном параде. Стайлз прищуривается. — Это правда... Питер?

— Стайлз? — снова говорит Питер, и да, это определенно он, хоть и его голос нехарактерно смущенный и полусонный. — Стайлз Стилински?

      Стайлз понятия не имеет, почему мужчина так удивлен, ведь это именно Питер позвонил ему, а не наоборот. Глаза Стайлза сужаются, превращаясь в две подозрительно куда-то глядящих щелочки.

— Ты пьян? — спрашивает он. — Какого черта происходит?

— Я пошел, — говорит Питер, по-прежнему озадаченный, но на этот раз в его голосе слышен оттенок привычного высокомерия, вероятно, потому что его обвинили в пьянстве.

      Звонок завершается. Стайлз недоверчиво пялится на свой телефон, пытаясь понять, случилось ли что-то. Решив, что все-таки случилось, он начинает отслеживать номер.
      Прошло много времени, Стайлз давно не встречал ни одного представителя рода Хейл, не говоря уже о том, чтобы слышать о них. Они стерты с лица земли Бейкон Хиллс, будто вымерший вид; даже их старый дом снесен бульдозером, однако даже после окончания средней школы, когда Стилински оставил все это позади и пошел в колледж, они все равно умудрились проникнуть в его жизнь. Прилипли как банный лист. Ничего не изменилось.
      Учитывая то, как хорошо Стайлзу жилось без них в последнее время, — особенно это касается его здоровья и жизни, — ему, вероятно, стоит забыть об этом странном звонке. А вот почему Стайлз взялся отслеживать местоположение номера Питера, чтобы разузнать побольше об этом таинственном звонке, одному богу известно.
      Стайлз убеждает себя в том, что ему, вероятно, скучно, ведь сейчас зимние каникулы, а он заперся в тесной комнатушке общежития, даже не приступив к выполнению домашнего задания. Его невероятно «тусовый» сосед по комнате уехал из города в гости к семье, а Скотт перестал отвечать на сообщения еще два часа назад, когда они обсуждали «Гонку на миллион»², так что ничто не могло отвлечь Стилински от опрометчивой интриги случайного звонка Питера.
      Проклятье. Питер, блять, Хейл. Даже от одной мысли об этом имени, кожа Стайлза покрывается мурашками, а в голове возникают образы кардиганов с низким вырезом и неизменная ухмылка.
      Если верить компьютеру Стайлза, код города, откуда звонил Питер, принадлежит Северной Калифорнии. Кроме того, номер не зарегистрирован. В воображение Стайлза является мертвецки пьяный Питер Хейл, распевающий матросские песенки и названивающий людям из таксофона.

      Все это очень странно.

      Что еще более странно, так это то, что Стайлз хватает мобильник и перезванивает. Он вспоминает, как недавно узнал, что некоторые таксофоны больше не принимают входящие звонки, но попробовать стоит.
      Гудки прекращаются через несколько секунд. Раздается хрипящий голос Питера.

— Кто это?

— Стайлз, — отвечает Стилински. — Парень, которого ты только что случайно набрал, усевшись жопой на телефон³, — Стайлз не уверен, что кто-то мог умудриться набрать номер с телефона-автомата, как-то сев на него.

— Я тебе не звонил, — возмущенно произносит Питер. Теперь, услышав от Питера немного больше слов, Стайлз по голосу может определить, что мужчина не пьян, а еле стоит на ногах.

— Ты помираешь там где-то? — спрашивает Стайлз, откидываясь на спинку стула. Он будто работает на горячей линии поддержки для ликантропов, и это забавляет его больше, чем следовало бы. — Где ты?

— Просто истекаю кровью, — говорит Питер.

— Что?

— Все нормально, — рявкнул Питер. — Это царапина. Я исцелюсь.

— Ни слова не понял. Тебя сбил автобус? Пожалуйста, скажи, что тебя сбил автобус.

— Я в порядке, — снова говорит Питер. — Перестань болтать.

      По телефону Стайлз слышит автомобильный гудок. Он звучит чрезвычайно близко, будто Питер бредет посреди дороги, теряя кровь и сознание, растягивая за собой провод таксофона. Может, это был автобус. Может, Стайлз «вангует».

— Серьезно, ты где?

— Нигде, — сурово рычит Питер. — Откуда у тебя вообще этот номер — за пределами моего понимания.

— Ты сам мне позвонил, чсв'шник! — Стайлз чувствует необходимость внести ясности, но секунду спустя осознает, что звонок уже прерван.

      Он смотрит на мобильный, ожидая входящего звонка, чтобы вспыхнул экран. Когда этого не происходит, он глядит на свою куртку, накинутую на платяной шкаф. Затем смотрит в окно на темное небо и раскачивающиеся деревья.

      Да в пизду.

***

      Через час Стайлз с опозданием понимает, что: а) ему нужно научиться сдерживать свое любопытство, б) одна из его фар не горит и в) Северная Калифорния занимает довольно обширный участок земли.
      Стилински звонит полицейскому-новичку, который недавно стал работать с его отцом, потому что знает, что тот достаточно зелен, чтобы принимать приказы от кого угодно, и заставляет его найти номер Питера, проследив его до телефона-автомата на перекрестке в Гринвью. Стайлз заказывает еду из автомобиля, благословляет новый компакт-диск с Бейонсе и восполняет энергию картофелем фри, упорно игнорируя тот факт, что этот долгий путь он проделал из любопытства. А еще этот длинный путь ради того самого человека, что всегда доставляет проблемы, но Стайлзу никогда не удавалось их избежать.
      Хотя всего три часа езды на поиски — это новый личный рекорд. Тихая ночная поездка Стайлза прерывается хлопьями снега. И вот он, на неизвестных ему дорогах в ненастную погоду, недоумевает, зачем вообще потрудился загрузить приложение с прогнозом погоды на телефон, если он, черт побери, никогда не использует его. Стайлз наблюдает, как небо из черного перекрашивается в зловещий багряный, предвещая снегопад, решив, что это самый глупый поступок, который он когда-либо совершал для того, кто для него был не важен. Дворники его авто неистово сопротивляются валящему снегу, а тихие голоса, голоса разума, в голове Стайлза пытаются убедить его повернуть назад, пока обстоятельства не ухудшились, но голоса его любопытства в ответ твердят: «Но мы ведь уже так близко!»

      Уже за полночь он приезжает на перекресток в Гринвью. Все улицы пусты, за исключением одной или двух машин на шоссе, со всей глупостью храбро встречающих сгущающийся снег. На перекрестке тоже никого нет, хотя Стайлз замечает вышеупомянутый телефон-автомат, трубка которого изящно болтается на ветру. Стилински включает фары дальнего света, надеясь обнаружить брызги крови на дороге, как ужасающие версии хлебных крошек Гензеля и Гретель, ведущих туда, где Питер предположительно потерял сознание, валясь в луже собственных крови и стыда, но улицы, вернее снег, чисты. Юноша продолжает ехать.
      Это какое-то бессмысленное кружение вокруг да около, езда мимо кварталов, супермаркетов и мотелей. Это начинает казаться пустой тратой времени, когда вдруг Стайлз видит тень очертаний человека, сидящего на стоянке Макдональдса, который будто уже больше двадцати минут снаружи и у которого на голове остроконечная шляпа из снега. Стайлз сворачивает к Макдональдсу и останавливается возле фигуры, открывая окно, как раз в тот момент, когда Бейонсе начинает созывать всех незамужних девчонок⁴.

— Питер? — зовет Стайлз.

      Фигура поднимает голову. Да, это Питер. Он не выглядит очень обрадованным, увидев Стайлза, к тому же в висках у него густая струя крови, но линия его подбородка определенно узнаваема. Вид крови заставляет Стайлза вздрогнуть, мгновенная волна отвращения сморщила его нос. «Вид крови — это на любителя», — думает Стайлз. С самого выпускного он придерживается строгой диеты без насилия.

— О боже, — стонет он. — Скажи мне, что это кетчуп. Вряд ли это так, но ты все равно должен сказать, что это так.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — настаивает Питер. Как кто-то может выглядеть таким сонным, будто при смерти, и в то же время таким возбужденным, вызывает недоумение. — Почему играет Бейонсе?

      Стайлз выходит из машины, оставляет ее на парковке. Питер стоит на мокром бетоне истекающей кровью неотёсанной глыбой, совсем не таким, каким его запомнил Стайлз, со стекающей по волосам кровью, напряженно хмурым взглядом и подрагивающим ртом. Какой-то ужасный первобытный порыв помочь толкает Стайлза вперед, прежде чем он успевает передумать, и он тянется, чтобы поднять Питера на ноги.

— Тебе нужно... что-то? — спрашивает Стайлз, морщась, потому что, когда Питер поворачивает голову, он снова замечает поблескивающее пятно крови на его лбу. — Наверное, уже слишком поздно перевязывать.

— Мне ничего не нужно, — упрямо произносит Питер.

— Ты щас издеваешься? — ворчит Стайлз, безуспешно потянув Питера за руку. Здесь намного холоднее, чем он ожидал, а тонкая толстовка с капюшоном не защищает от холода. Стилински просто хочется вернуться в машину, включить печку и завершить это дурацкое приключение. — Дай мне отвезти тебя... куда-нибудь.

      На этом этапе, вероятно, подойдет любое другое место, кроме парковки. Собственно говоря, то, что он вообще предлагает отвезти Питера в другое место, Стилински считает реальным доказательством своей зрелости; Стайлз-подросток сфотографировал бы его гниющим на асфальте. Он снова тащит мужчину за руку, пытаясь поднять его на ноги, но тот, будто непробиваемый мертвый груз.

— Подсобить не хочешь? — спрашивает Стайлз. Приходится повысить голос, чтобы его услышали сквозь ветер. Неприятно здесь. Стайлз начинает подумывать о том, что следовало остаться дома, в уютном Бейкон Хиллз. — Ты же взрослый мужик. Ты и правда хочешь завтра попасть в городские новости как истекающий кровью чудик, который напугал бедных горожан, пришедших утром за макмаффином?

— Звучит чудесно, — бормочет Питер, будто бы через две секунды потеряет сознание. — Почему ты здесь?

      Логической причины у Стайлза нет. Вместо того, чтобы утруждать себя ответом, он собирает всю силу (которую он так и не набрал, ведь не тренировался гантелями, которые Лидия подарила ему на прошлое Рождество и которые валяются в ящике для носков), сгибается, чтобы обнять Питера рукой за шею и рывком поднять его на ноги, и тащит мужчину к себе, на пассажирское сиденье. Стилински требуется немало времени, чтобы наконец открыть дверь, одновременно удерживая Питера в вертикальном положении; и к тому времени, когда Стайлз сумел толкнуть и усадить Хейла на сиденье, он в самом деле пожалел, что хотя бы не попробовал потягать двукилограммовку-другую.
      Когда он наконец усаживается на место водителя, Питер гортанно бурчит, как будто этим вечером его разочаровывал весь мир. Бейонсе продолжает петь о том, что, раз уж ему понравилось, так надел бы уже на палец кольцо.

— Та же тачка, — простонал Питер. — Почему у тебя все та же богомерзкая тачка?

      Стайлз поворачивается и бросает свирепый взгляд.

— Я все еще могу оставить тебя здесь, на холоде, в полном одиночестве, среди медведей, — предлагает юноша, — если эта колесница тебе не по вкусу, — он выезжает с парковки. — Хм-м-м-м? — Стайлз давит, желая услышать сладостное молчание-согласие Питера.

      Стилински оглядывается, чтобы посмотреть, угомонился ли Питер из-за угрызений совести и глотает ли теперь своё нытье в знак признательности, но обнаруживает, что тот, склонив голову к окну, отключился. Он похож на ребенка, неуклюже развалившегося в автокресле; как семилетний мальчик, который весь день носился по Диснейленду. Не считая крови.

***

      Стайлз размышляет в машине добрых двадцать минут, кружа у Макдональдса, пытаясь решить, следует ли ему привезти Питера с собой домой и отвести его в общежитие, рискуя, что ни в чем не повинные люди заметят, как он волочет за собой безжизненное окровавленное тело, словно тряпичную куклу (а это, как знает Стайлз, закончится гадкими предположениями, которые, вероятно, приведут к тому, что комендант обыщет его комнату в поисках мачете и дробовиков) или оставить оборотня в городе и подыскать ему место, где Хейл сможет притаиться, например, пещера, в которой можно повиснуть вверх ногами, как летучая мышь. Однако снег, похоже, против первого плана: его скользкий хруст под шинами Стайлза кажется предупреждением, чтобы он не пытался безрассудно рискнуть вернуться домой. Есть и третий вариант: вытолкнуть бессознательное тело Питера из машины и уехать, но эта идея кажется абсурдной, учитывая, какой путь проделал Стайлз.
      Он останавливается на втором варианте после того, как сдается, покупает себе молочный коктейль размером с бочку в Макдональдсе и снова включает Бейонсе, разъезжая (хотя скорее виляя из стороны в сторону) по городу, пока не найдет ближайший мотель.
      Мигает вывеска о свободных номерах. Это место не выглядит так, будто уклонялось от санинспекций большую часть десятилетия, поэтому Стайлз заезжает на парковку и начинает копаться в кармане брюк Питера, пока не находит его бумажник, потому что эта небольшая экскурсия выходит из рамок его бюджета.

      Будь хорошим человеком, Стайлз взял бы кредитную карту Питера и оставил бы все как есть, но, насколько он может судить, Питер заслуживает того, чтобы люди рылись в его вещах, особенно те люди, которые только что самоотверженно спасли его жизнь. Стилински находит три кредитные карты; одно водительское удостоверение, которое наконец вносит ясности относительно возраста Питера; карточку пекарни с восемью дырочками, к которым до бесплатного багета не хватает еще четырех проколов; подарочную карту iTunes; пакетик смазки, спрятанный за купюрами; счета и сложенный листочек из печенья с предсказанием, на котором написано: «Не тот хорош, кто лицом пригож, а тот хорош, кто для дела гож».

— Ты тот еще чудила, знаешь? — громко говорит Стайлз потерявшему сознание телу Питера. Юноша думает о том, как легко было бы сейчас нарисовать усы и пенисы на лбу оборотня; он обдумывает эту забавную затею несколько секунд, затем решает проявить великодушие и выходит из машины. Он даже запирает ее на случай, если вдруг появятся по-настоящему отчаянные воры и решат, что Питер — ценный груз, хотя Стайлз знает, что если они это сделают, им не поздоровится.

      Когда Стайлз заходит в мотель, становится тихо; здесь даже стойка без присмотра. Стайлз недолго стучит костяшками пальцев по столешнице, ощущая себя болваном, пока наконец не появляется измученный мужчина с запасными подушками под мышками.

— Здрасте, — говорит Стайлз, выбирая одну из трех кредитных карт и протягивая ее через прилавок. — Мне нужна комната. Всего на одну ночь, — он оглядывается на опрятный вестибюль, чайную и мягкие диваны и тут же представляет, как растекаются по ковру пятна крови Питера. — И есть ли в этом месте черный ход?

      Двадцать минут спустя у Стайлза в кармане лежали две ключ-карты и бесплатный пароль от Wi-Fi, и он готов был затащить тело Питера в пыльную комнату. Он должен признать, что чувствует себя слегка похожим на второстепенного персонажа в фильме о Джеймсе Бонде, что здорово так же, как и то, что страшно ранен не он. Он бежит обратно к машине и с легкостью открывает пассажирскую дверь, ожидая, что Питер выскользнет на тротуар, как только дверь откроется.
      Стилински глядит на его спящую широкоплечую фигуру и теперь очень жалеет, что не поднимал гантелей. Питер выглядит немного тяжелее Стайлза, если учесть все его мускулы (честно говоря, Стайлз вообще не должен думать о мускулах Питера), и Стайлз смутно припоминает, что муравьи без проблем могут поднимать вес, вдвое больший собственного. Стайлз вновь обрел к ним уважение.
      Он толкает Питера в плечо. Его руки уже синеют, и прохлаждаться он не хочет.

— Проснись, — говорит он, толкая оборотня. — Я не смогу тебя нести, идиотина.

      Питер не просыпается. На одну пугающую секунду Стайлз думает, что он мог быть уже мертв, а никто и никогда еще не умирал в его джипе, и вряд ли Стилински сможет справиться с этой травмой или призраком, который поселится в обивку его кресел, поэтому продолжает энергично трясти Питера. Он становится ближе на колени, приподнимает веки Питера и подносит ладонь к его носу, чтобы ощутить чужое дыхание.

— Ой, да ради бога, — стонет Стайлз и не понимает, как перешел от того состояния, при котором чувствовал себя рыцарем в сияющих доспехах из боевика, к чувству крайнего сожаления, что вообще вышел из дома. — Ты не можешь умереть в этой машине. В моей машине.

      Веки Питера приоткрываются. Затем он говорит:

— Стайлз, отойди от меня нахер.

      Стайлз облегченно вздыхает.

— Слава богу, — и выдыхает. — А теперь вставай.

      Он обвивает рукой плечо Хейла и поддерживает его, пока они шагают одним шатким целым. Стайлзу возвращаются давнишние воспоминания о том, как, спотыкаясь, идти вдвоем для него было обычным делом, потому что для того, кто прихрамывал и нуждался в помощи, только так можно было избежать опасности, появляющейся почти каждый вечер. По всеобщему признанию, обычно Стайлз не знал, куда себя девать, и шатался взад и вперед, но время от времени и он оказывался в более достойном положении.
      Снег под их ногами скользок, а Стайлз чуть ли не разбрасывает его во все стороны, пытаясь протолкнуть их обоих сквозь него. Кажется, что под всей этой пудрой есть тонкий слой льда, такой, что сделает поездку домой настоящим испытанием, но сейчас все, на чем сосредоточен Стайлз, — это как пробраться в мотель, не сломав по пути лодыжку.
      Когда они заходят в лифт, Стайлз отпускает Питера, чтобы избавиться от покалывания в больной руке. Либо он действительно в ужасной форме, либо Питер на завтрак ел кирпичи; Стилински даже не мучает совесть, когда Питер выскальзывает из его хватки и, вздрагивая, падает в угол.

— Твоя манера поведения с пациентами оставляет желать лучшего, — хрипит Питер, пока лифт со скрипом поднимается вверх.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? У меня рука вот-вот отвалится! — говорит Стайлз. — Ты хуеву тучу весишь!

— У меня здоровый мышечный вес,— говорит Питер. — Это просто ты слабак.

— Я просто... — ошарашенный Стайлз замолкает. Питер был в сознании минут пять, а Стайлз уже чувствует, как череп сдавила мигрень. Пора бы закончить с добрыми делами (он уже принес миру несчастье, спася жизнь Питера), запихнуть мужчину в комнату мотеля и убраться к черту, пока его окончательно не доконают нескончаемые самовосхваления, грубые оскорбления и ехидные комментарии Питера, которыми он так хорошо известен и которые толкают на убийство. — Пофиг. Не говори. Даже рот не открывай.

      Лифт, содрогнувшись, останавливается, и Стайлз неохотно заводит руку обратно под плечо Питера, поднимает его и тащит через коридор. Ковер здесь будто из боулинга, и повсюду пахнет хлором, все в этом месте обветшало. Стилински ковыляет к нужной двери, а вес Питера начинает тянуть его вниз; он нащупывает ключ-карту, изо всех сил пытаясь удержать оборотня в вертикальном положении.

— Пошевеливайся, — шипит Питер.

— Боже мой, — стонет Стайлз, пытаясь вытащить эту чертову карточку из кармана. — Промолчать было так трудно?

— Видимо, как и тебе открыть дверь.

      Это были не совсем те слова благодарности, которых ожидал Стайлз. Собственно говоря, слово «спасибо» такое короткое, всего три слога, очень легко произносимое, до сих пор не слетело с уст Питера, и Стайлз начинает чувствовать себя крайне недооцененным. Ему удается достать карточку-ключ и ногой открыть дверь, затащив Питера внутрь, а затем не слишком аккуратно бросить его на кровать, стоящую в центре комнаты.

— Мог бы быть помилее со мной, знаешь ли, — говорит Стайлз. — Я спас тебе жизнь.

— Ты унес меня со снега. Не сказал бы, что это спасло мне жизнь.

— Ты мог там замерзнуть!

— Не замерз бы, — настаивает Питер, но Стайлз знает, что это не что иное, как проявление его упрямства и гордости. Юноша тянется через кровать к столику, достает из коробки несколько салфеток и вытирает кровь со лба мужчины. Если рана где-то на его голове, Стайлз ее не видит; вероятно, она где-то в спутанных волосах уже зажила, но Питер все равно морщится, кривя рот, и ерзает на кровати. Именно тогда, при хорошем освещении, Стайлз замечает темную кровь и зловещие дыры у подола его футболки.

— Почему ты не исцеляешься? — спрашивает Стайлз, не зная, что еще сказать.

      Питер бросает на юношу равнодушный взгляд, а затем с шипением снимает футболку. Стайлзу достается билет в первый ряд к зияющим дырам в чужом торсе; он чувствует, как подступает знакомая тошнота. Он кусает кулак.

— Боже ж... — произносит Стайлз, сжимая зубами костяшки пальцев. — Это… это пули. Пулевые отверстия. Срань господня, — Стилински хватается другой рукой за затылок. — Мы должны вытащить их?

— Если бы мы были в фильме, то наверное, — выплевывает Питер. Те мгновенья, которые он дремал в машине Стайлза, должно быть, привели в чувства и вернули ему немного сарказма. — В реальной жизни пуль не вынимают. Только хуже сделаешь.

— Так ты просто... ты просто решил оставить их внутри себя?

— Да, — отвечает Питер, но на его лице появляется болезненная хмурость, стоило лишь дернуться на кровати. — Они сделаны не из аконита. Рассосутся. Переживешь или тебе нужно спрятаться в ванной?

      Такое чувство, что Стайлз вернулся в старшую школу, а последних нескольких лет и не бывало. Он будто все еще чувствует тот сильный аромат, который исходил от неприглядного лофта Дерека; все еще ощущает острую панику, охватывавшую его каждую ночь, когда он бежал по лесу; он все еще помнит, как беспокоился о школе и о том, как бы остаться в живых, и подшучивал над тем самым идиотом, который сейчас сидит перед ним. Стайлз благополучно оставил все это в прошлом, когда поступил в колледж, а теперь, «благодаря» самому себе, ему вновь шестнадцать, и над ним смеется воскресший оборотень.
      Нужно согласиться: часть его действительно хочет сидеть на корточках в ванной, потому что он уже не тот, что прежде. Он не помнит, каково это: столкнуться со смертью и смертельными ранами там и сям, а поваляться в горячей воде даже в этой крохотной ванной мотеля сейчас звучит, как чудесное спасение. Но ведь здесь Питер, Питер Хейл. Есть кое-что, что мозг Стайлза позабыл о нем, а именно как ненавидит он чувствовать себя неполноценным человечком рядом с Питером.
      Поэтому он говорит:

— Со мной все нормально, говнюк, — и скрещивает руки на груди.

— Ладно, — грубо произносит Питер. — А теперь спустись вниз и принеси мне бритву.

— Бритву? — повторяет Стайлз, чувствуя слабость. — Нахрена? Ты собираешься брить кожу, пока пуля сама не выпадет?

— Нет, — рявкнул Питер. — Хочу избавиться от щетины.

      Он глядит на Стайлза, как на психически неуравновешенного. У Стайлза, вероятно, уже психическое расстройство, и чем дольше он будет оставаться с Питером, тем хуже. Он трет лицо руками и выходит из комнаты.

***

      Принеся бритву и несколько пакетиков крема для бритья, Стайлз наблюдает, как Питер бреется над раковиной с таким видом, будто его волосы совсем не в крови и в груди никаких дыр. Так все по-прежнему? Он все еще каждую неделю по колено в смертельных битвах? Они со Стайлзом никак не пересекались, да и не водились в одних и тех же кругах. Он ничего не знает о мире Питера.

— Ну так, — произносит Стайлз, прислонившись к дверному косяку. — Чем ты занимался последние несколько лет?

— Ничем интересным, — отвечает Питер.

— И я, — говорит Стайлз, хотя понимает, что его не спрашивали. — Типа на учебе сосредоточился.

      Питер издает высокий гортанный звук.

— Чего?

— Тебе, должно быть, ужасно скучно, — комментирует Питер.

— Гм. Не совсем, — говорит Стайлз. У него поджимают сроки написания эссе, а еще у него есть друзья, за которыми только и знай, что поспевай; и множество еженедельных шоу, которыми нужно наверстать упущенное, большое спасибо. — Так это все еще норма для тебя? — спрашивает Стайлз, неопределенно указывая на грудь Питера. Юноша не может сказать, становится ли лучше, но если так, раны явно заживают намного медленнее, чем несколько порезов из бумаги.

— Думаю, да, — пожимает плечами Питер. — Опасность — это не то, от чего я могу скрыться, Стайлз.

— Вообще-то можешь, — рассуждает Стайлз. — Ты просто... уходи, когда становится опасно, — Стайлз почесывает подбородок. — Знаешь, я слышал, на Арубе в это время года хорошо. Сомневаюсь, что там много проблем.

      Питер стучит бритвой о край раковины. Он ухмыляется.

— Ты же понимаешь, что неприятности иногда сами находят тебя, нравится тебе это или нет?

      Стайлз собирается сказать, что это глупое оправдание и, откровенно говоря, немного нелепое, но потом думает о Питере, который неожиданно позвонил ему после долгих лет драгоценного молчания, и о самом себе, последовавшему зову опасности, как если бы тот был проклятой песней сирены. Стайлз начинает задаваться вопросом, не столько ли дело в том, что опасность сама найдет тебя, как в том, что опасность пошлет тебе СМС, а ты решишь его прочитать, и тебе не хватит самообладания, чтобы его проигнорировать. Если это так, то они больше похожи, чем думал Стайлз.

— А что именно нашло тебя в этот раз? — спрашивает Стайлз.

      Питер опускает взгляд на свою залитую кровью грудь.

— Парочка друзей. Ничего серьезного. Я просто оказался… не в том месте и не в то время.

— А, — произносит Стайлз.

      Питер так и не разговорился. Половина его челюсти выбрита, другая половина все еще покрыта белой пеной, и Стайлзу приходится сдерживать смех. Хейл держится на ногах, и даже с этим месивом на животе он явно в порядке. Стайлз не мог представить, чтобы бритье было для него приоритетом, если бы это было не так. Работа Стилински здесь закончена.

— Ладно. Значит, ты в порядке, — говорит Стайлз, поднимая вверх большие пальцы. — Ты исцеляешься. Ты не потерял сознание на стоянке. И моей карме от этого хорошо, — он отступает от ванной. — Думаю, это знак.

— Пожалуй, что так, — соглашается Питер, проводя бритвой по верхней губе. Он не отводит взгляда от зеркала.

— Ладненько. Ну. Увидимся позже, — говорит Стайлз, прекрасно понимая, что он, скорее всего, не увидит Питера позже, а лучше вообще никогда, — Я почапал.

***

      Или, по крайней мере, «почапал бы», если бы он не шагнул навстречу апокалипсису из снега, льда и такого сильного ветра, будто кто-то избил горшком по щеке.
      Однако природой Стайлза не напугаешь. Он упорно, как и всегда, пробирается сквозь снег, который уже начинает собираться в сугробы, и возвращается к своей машине. На голове уже белый снежный капюшон, Стайлзу приходится несколько раз дернуть дверцу машины, чтобы та разморозилась.

      Шины предают его. Они все крутятся, крутятся и крутятся на льду и снегу; мотор ржет, как голодная лошадь, но машина не двигается с места. Стайлз опускается лбом на руль и нечаянно жмет на гудок.
      Еще пять минут он торчит на водительском сиденье, мерзнет и смотрит, как в свете фар падает снег. Радио поет ему о том, чтобы он забрал все свои вещички, что лежат в коробке слева, но кажется, что пока снег не растает (или, по крайней мере, не остановится), Стайлз никуда не денется.

— Блять! — кричит Стайлз, вылезая из машины и захлопывая дверь. В своей толстовке с капюшоном он начинает дрожать, и как бы ни хотелось ему вернуться домой на реактивном ранце, это просто не вариант, поэтому он пробирается сквозь снег в мотель. Если бы Стайлз был дураком, подумал бы, что это Питер все спланировал, чтобы позлить его.

      Юноша возвращается к стойке регистрации.

— Уже вернулись? — спрашивает мужчина, стоящий за ней.

— Я никуда не пойду, — с горечью отвечает ему Стайлз. Он выуживает свою кредитную карту из кошелька и надеется, что его отец в следующие несколько дней не собирается проверять банковский счет и не начнет задаваться вопросом, почему именно Стайлз оказался на севере в дешевом мотеле. — Мне нужна комната.

— Разве я не вам сдал комнату?

— Другая комната, — говорит Стайлз. Он не вернется туда, к Питеру. Ни за что.

— Мне очень жаль, но мест не осталось, — говорит мужчина. — Метель...

—…людей занесло снегом, да-да-да, — заканчивает Стайлз, роняя голову на стойку. Он поверить не может, что ему придется вернуться наверх к Питеру и умолять его поделиться комнатой. Он поднимает голову и пристально смотрит на вестника плохих для него новостей. — Вы даже не представляете, что только что сделали.

      Он забирает бумажник и мчится к лифту. Тридцать секунд — полет не нормальный. В этой комнате только одна кровать и слишком много Питера, и между ними даже пространства-то нет, чтобы гарантировать, что они оба останутся целыми и невредимыми.
      Стайлз добрых тридцать секунд стучится в дверь, прежде чем понимает, что Питер не собирается ее открывать. После минутного размышления он прибегает к коварной тактике и кричит "обслуживание номеров!", встав у двери и прикрыв глазок ладонью.
      Наконец дверь со скрипом открывается.

— Под мое определение обслуживания номеров это не подходит, — сухо произносит Питер. — Я думал, ты уходишь.

— Моя машина застряла в снегу, — говорит Стайлз. — Впусти меня.

— Нет. Сними себе собственную комнату.

— Ты, блять, издеваешься надо мной? — ворчит Стайлз. — Я спасаю тебя от смерти, а ты выгоняешь меня? Мне уподобиться Марии и Иосифу и найти где-нибудь сарай?

— Рождество закончилось, — говорит Питер. — И я не умирал.

— Просто уйди с дороги, — требует Стайлз. Он все еще держит в руке молочный коктейль из Макдональдса, и он не позволит над собой издеваться. — Я разговаривал с администратором, комнат нет. Я не меньше твоего хочу находиться здесь, но я бы предпочел не замерзать насмерть в своей машине.

— Тогда мы в расчете.

— Чего?

— Ты спас мне жизнь, — бормочет Питер. Хоть оборотень не сжимает пальцев в кавычки при слове «спасен», Стайлзу они прекрасно видны. — Я взамен спасаю твою.

      Стайлз стонет и толкает его. Некоторые люди именно такие, думает Стайлз, отчаянно пытаются доказать, что они Серьезные Дядьки и Добрые Самаритяне, у которых за плечами нет долгов. Не то чтобы он хотел, чтобы Хейл был у него в долгу. Однажды он мог проснуться и увидеть на пороге своего дома убитого лося, так Питер мог попытаться сравнять положение между ними. Кто его знает.

— Я останусь, пока не прочистят дороги, — говорит Стайлз, подходя к окну и отдергивая занавеску. На фоне темного неба крупные белые снежинки создают резкий контраст.

— А я за этим прослежу.

      Стайлз игнорирует его. Ясно, что Питер так же недоволен тем, что Стайлз здесь, как Стайлз, что Питер здесь, а это, по крайней мере, означает, что им не нужно беспокоиться о том, чтобы любезничать друг с другом, вместо этого они могут спокойно просидеть в взаимной неприязни. Стайлз направляется в ванную, чтобы стряхнуть снег со своих кроссовок, повесить промокшую толстовку на штангу душевой кабинки, чтобы та высохла, и осмотреть принадлежности на стойке; а, когда он выходит обратно, Питер уже разговаривает по телефону с администратором.

— …жидкость для полоскания рта, две зубные щетки, нить, зубная паста, крем для бритья, несколько полотенец, коврик для йоги и зарядное устройство для iPhone, — говорит он.

      Стайлз машет руками и беззвучно произносит: "Кондёры!"
      Питер прищуривается.

— И... — он внимательно наблюдает, как Стайлз проделывает это снова. — ...гондоны?

— Ради всего святого, кондиционеры, — говорит Стайлз. — В ванной нет ничего.

      Питер еще минуту кивает ему, прежде чем его лицо искажается в неверии.

— Как это нет? Что ж, недальновидно с вашей стороны. Я напишу об этом в своем обзоре на Yelp⁵, — говорит Питер в трубку. — Как бы там ни было, на самом деле я имел в виду кондиционер, который, полагаю, в наличии у вас есть.

      Стайлз устраивается на противоположной стороне кровати, на мгновенье задаваясь вопросом, как именно они без боя ее разделят, даже если она размера кинг-сайз. Питер похож на человека, который занимает всю комнату. Стайлз в этом уверен. Он слушает, как Питер ругается со стойкой регистрации, и одним глазком поглядывает в приложение с прогнозом погоды, на которое раньше не обращал внимания, и в конечном итоге находит крайне неблагоприятные прогнозы о том, как долго этот снег здесь пролежит.

— Великолепно, — говорит Питер. — И я хочу продлить дни моего пребывания здесь, — пауза. — До тех пор, пока мы будем заключены здесь Матерью-природой. Да. Идеально.

      Стайлз съеживается от сказанного. Несмотря на то, что он осведомлен о ситуации, ему все равно не нравится признавать, что он здесь во власти совершенно неконтролируемой силы, и пока Матушка Зима не решит освободить Стайлза из своих лап, он застрял. С Питером. В крошечной комнате мотеля.

— У них нет гондонов, — раздраженно говорит Питер после того, как вешает трубку. — И, честно говоря, мне пришлось выслушать очень непрофессиональное суждение, вынесенное только потому, что я спросил.

— А им не пофиг, что мы делаем? — невозмутимо отвечает Стайлз, слушая вполуха, вынимая телефон и просматривая электронные письма.

— Я буду вынужден пожаловаться, — вздыхает Питер. — И нам придется обойтись без презервативов.

      Большой палец Стайлза останавливается на экране телефона. Он смотрит на Питера.

— Думаю, мы должны установить некоторые границы.

— Ой, расслабься, — говорит Питер. Он двигается скованно, ерзает на кровати, держась за живот, будто ему все еще больно. Он еще не надел футболку, и в свете лампы совсем не кажется, что оборотень исцеляется. — Это ты их хотел.

— Кондиционер, — подчеркивает Стайлз. — Эй, ты попросил одну зарядку для телефона?

— Да?

— Мне тоже нужна одна, знаешь ли.

      Питер смотрит на него, в недоумении склонив подбородок вниз.

— Может, Стайлзу пора научиться делиться с другими мальчиками и девочками?

      Стайлз хватает одну из пышно взбитых подушек и бьет Питера ею по голове. Тот уворачивается, как и ожидалось, но порыв воздуха от удара взъерошивает его волосы, что вполне устраивает Стилински.
      Питер убирает непослушные пряди на место.

— Не знал, что у нас пижамная вечеринка для девочек-подростков.

— Заткнись, — ворчит Стайлз. — Я ни о чем не хочу с тобой говорить. О зарядке в том числе.

— Мы вообще-то спим в одной постели, — говорит Питер, словно они могли бы закрыть глаза на исчезающее личное пространство между ними и поделиться всем: от историй о детстве до кусачек для ногтей. Стайлз предчувствует стон, скручивающий его рот, прерванный громким стуком в дверь. — Давай, открой.

      Стайлз смотрит на Питера, который так удобно растянулся на кровати, что кажется, ему не хватает только маски для глаз с курсивной надписью, и если бы не это до ужаса пестрое месиво на его торсе, будоражащее воображенье Стайлза, он бы отказался открыть дверь. Поэтому Стайлз фыркает, давая понять, что он без энтузиазма, но встанет, чтобы открыть дверь.
      Мужчина, стоящий за ней, держит под мышкой картонную коробку с вещами. В основном это туалетные принадлежности таких размеров, что ничего, кроме как помыть шампунем и кондиционером, а затем побрить щенка чихуахуа, сделать с ними невозможно, но Стайлз сегодня не в настроении еще с кем-то спорить, поэтому молча забирает коробку. Позади них Питер кричит «он забыл твои презервативы, Стайлз?» голосом, который, вероятно, проникает сквозь стены в соседние комнаты, и Стайлз торопится закрыть дверь и запереть ее.

— Как же я тебя ненавижу, — говорит Стайлз, возвращаясь к кровати. — Я встал только ради зарядки.

— Она нужна мне, — настаивает Питер.

— Очень жаль, — говорит Стайлз, выхватывая из коробки зарядное устройство и вставляя телефон в розетку как можно дальше от Питера. У Стилински около шестидесяти процентов, но юноше нравится душевное спокойствие от знания, что телефон полностью заряжен, а еще ему нравится отнимать у Питера то, что он хочет. — Вытаскивай свою ленивую задницу из постели, если она тебе так сильно нужна.

      Питер приоткрывает один глаз.

— Я был тяжело ранен.

— Поплачь еще.

— Мой телефон сдох.

— Вот почему в этой глуши ты звонил с таксофона?

      Питер делает паузу, очевидно, что-то осознавая.

— Да, — медленно произносит он. — Как именно ты нашел меня?

— У меня есть связи, — скалится Стайлз и возвращается к кровати. — Я отследил твой звонок.

— Попросил отца.

— Нет, — розовеет Стайлз. Он и впрямь заручился поддержкой полиции, но его отец оставался в блаженном неведении о ситуации. Стайлз на это надеется. — Ты правда думаешь, что он поддержит меня в погоне за твоей сумасшедшей задницей?

— Выходит, ты плохой мальчик, — говорит Питер.

— Не называй меня так, — отвечает Стайлз. Существует миллион порно в мотелях, а Питер говорит такие слова, как «плохой мальчик», и от этого Стилински начинает казаться, что в углу должны быть камеры и съемочная группа, подсказывающая ему снять наконец с себя рубашку. — Ты спать идти собираешься?

— Вот был бы у меня телефон, чтоб проверить электронную почту перед сном, — говорит Питер очень горестным тоном. — Что-нибудь такое, что поможет мне расслабиться.

— Жаль, — говорит Стайлз, выключая телефон и поднимаясь на ноги. — Иди спать.

      Питер сердито глядит на него, но не двигается. Ему либо больно, либо лень, либо прямо сейчас он планирует отомстить. Учитывая, с кем имеет дело Стайлз, полностью исключить последнее он не может. Он не в первый раз задается вопросом, действительно ли спать в одной постели с Питером — это хорошая идея. Будь это фильм ужасов, случился бы тот момент, когда играет зловещая музыка, а зрители кричат в телевизор «не делайте этого, не делайте этого!», а потом бросают попкорн в экран, потому что герои все равно совершают что-то бессмысленное, глупое и безумное?

— Тут нет клопов, — говорит Питер, указывая на сторону кровати Стайлза.

      Постельные клопы, вероятно, были бы удовольствием большим по сравнению с убийством ничего не подозревающего во сне Стайлза. Юноша почесывает подбородок, глядя на кровать.

— Ты когда-нибудь смотрел шоу Гордона Рамзи? Hotel Hell? Видал, какую хренотень они находят на гостиничных простынях?

— Адская Кухня мне больше по вкусу, — Питер гладит кровать. — Сядь уже.

— Ты смотришь Адскую Кухню?

— Да?

— Я тоже, — говорит Стайлз.

— Замечательно. У нас так много общего, — сухо произносит Питер. — Теперь ты достаточно доверяешь мне, чтобы лечь со мной в постель?

      У них ничего общего, и Стайлз ему не доверяет. Он все равно ложится в кровать.

***

      Сказать, что ему неуютно — ничего не сказать. С самой кроватью все в порядке: немного скрипучая, немного старая, но в целом приличная замена его бугристому матрасу — единственной роскоши, которую могла себе позволить комната общежития. Стайлза беспокоит больше его компания, чем что-либо еще.
      Он даже не помнит, когда в последний раз делил с кем-то постель, а теперь делает это с человеком, с которым не виделся несколько лет и в истории которого, как он точно знает, имеются убийства и кровопролитие. Всегда есть вероятность, что все изменилось, и Питер теперь Реформированная Личность, не интересующаяся насилием, но с логическим мышлением у Стайлза все нормально, поэтому он даже не смеет такое предполагать. Учитывая, что, когда он нашел Хейла, тот был насквозь в крови и огнестрельных ранениях, можно с уверенностью сказать, что мужчина не изменился ни на йоту.
      Тот факт, что Стайлз, несмотря на это знание, все еще делит с ним кровать и комнату в мотеле, заставляет его чувствовать себя либо очень храбрым, либо очень глупым.

— Не мог бы ты успокоиться? — рычит Питер через кровать. Затем он проделывает канавки в подушке, чтобы голове было удобнее. — У тебя так случится сердечный приступ.

      Стайлз проводит двумя пальцами по запястью, чтобы ощупать пульс, и, — ох, — тот определенно чуть учащается. Он почти забыл, что находился в компании того, кто мог слышать каждое бульканье в его животе и йоканье в сердцебиении.

— Просто задумался, каковы шансы, что ты вырвешь мне органы, пока я сплю, — лениво отзывается Стайлз, ерзая на подушке головой влево и вправо, чтобы треснули кости в шее. — Эта мысль не очень-то успокаивает.

— Если бы мне понадобились органы, я бы купил их на черном рынке, — фыркает Питер. — Раз ты так меня боишься, зачем вообще нашел?

— Я не боюсь тебя! — немедленно и с настойчивостью отвечает Стайлз. Когда спишь с врагом в такой тесноте, держать все свои слабые стороны в секрете — это шаг номер один в плане выживания, и Стайлз в этом уверен. — И я не знаю. Мне было скучно, — он вспоминает кое-что значимое. — Как будто ты здесь весь из себя безупречный. Зачем ты позвонил мне?

— Ты был одним из многих, кому я позвонил, — говорит Питер. — И для ясности: я обратился к тебе как к последней надежде.

— Я польщен, — бесстрастно произносит Стайлз.

— А по твоему тону так не скажешь.

— Да насрать, ладно? — Стайлз оглаживает одеяло, натягивает его себе на грудь и фыркает. Он чувствует себя одиннадцатилетним, вынужденным ночевать на вечеринке по случаю дня Рождения с кем-то, кого он ненавидит, но, по правде говоря, он никогда не ночевал с кем-то, кто когда-то зверски выкашивал город из мести, так что это определенно бесконечно хуже. — Просто… не нарушай мое личное пространство. Я серьезно.

— Слушай, — хрипло произносит Питер, перекатываясь на бок и пристально глядя на Стайлза в темноте. Глаза у него безумные, а голос звучит невероятно устало, так устало, что слышно, как мушки бьются об окно. Учитывая, что сегодня в него стреляли трижды, и он чуть не умер на морозе, его истощение могло быть оправданным. — Если тебе так нужно, мы проведем линию по кровати, которую никто из нас не сможет пересечь. Выстроим ее из подушек.

— Да пошел ты на хуй, — говорит Стайлз, понимая, что с ним обращаются как с темпераментным пятилетним мальчиком, у которого истерика. — Просто оставайся там, и я буду в порядке.

      Стилински переворачивается, чтобы ему не приходилось смотреть на лицо Питера, омраченное тенью, и он мог притвориться, что он в своей постели, дома, и никто не ерзает рядом, то и дело пыхтя от раздражения. Юноша натягивает одеяло на шею, прижимает ухо к подушке и надеется, что Питер будет следовать указаниям.
      Питер остается на своей стороне, но за это приходится платить. Он забирает себе покрывало.

***

      Когда Стайлз просыпается на следующее утро, обнаруживает, что его органы по-прежнему там, где и должны быть, что настораживает и немного удивляет. Еще одно маленькое чудо: Питер, как уже говорилось, на своей стороне кровати. Если не считать того, что одеяло было натянуто на край Питера, из-за чего ночь казалась значительно холоднее, чем должна была быть, ночь Стайлз пережил.
      На этом чудеса заканчиваются. Когда Стайлз поднимает голову и смотрит в окно, чуть не слепнет от того, насколько все стало белоснежным. Снег со свистом слетает с крыш под настолько острым углом, который говорит о силе ветра. Выглядит мрачно. Он еще десять минут наблюдает, как укутавшийся в несколько слоев одежды мужчина пытается, черт возьми, соскрести лед с окон своего седана.
      Стайлз снова накидывает одежду, снова сушит толстовку и, насытившись злорадством, спускается вниз и устраивает в столовой мотеля грандиозный пир из яичницы, рогаликов и банана в крапинку, чтобы, устроившись у подоконника рядом с теплой и уютной батареей, наблюдать, как все больше людей борются со стихией.
      Когда он возвращается наверх, Питер просыпается и растягивается на полу, как цирковой акробат.

— Ого, — произносит Стайлз, держа ключ-карту в зубах и одноразовую тарелку в руке. — Что тут происходит?

      Питер бросает взгляд на Стайлза через ноги.

— Что?

      Стайлз вытаскивает ключ-карту изо рта.

— Я спросил, что здесь происходит, — отвечает он. — Это подготовка к Олимпиаде? Выступаешь вместе с другими пенсионерами?

— Как всегда смешно, Стайлз, — бормочет Питер, поворачиваясь так, чтобы лечь на спину и выгнуться животом вверх. Выглядит крайне неудобно. — Это называется йога.

      Питер занимается йогой. Питер каждый день садится, дышит носом, подтягивает ноги к голове и балансирует на руках. Есть ли у него собственный коврик для йоги? Посещает ли он какие-то занятия?

— А ты бы футболку не надел? — жалуется Стайлз, огибая мужчину, чтобы положить тарелки на кровать.

— Она была испорчена после моей вчерашней стычки, — говорит Питер. — И это была моя единственная футболка.

— Это была твоя единственная футболка?

— Ну. На мне была только она.

      Питер меняет свое положение, наклоняясь назад по красивой дуге, требующей большой гибкости. С этого ракурса Стайлз замечает, что его грудь не зажила полностью, а живот все еще полон зияющих дыр. Этого достаточно, чтобы Стайлзу перехотелось есть яичницу.

— Почему ты еще не исцелился?

      Выражение лица Питера бесстрастно.

— Это требует времени, — говорит он.

      С таким Стайлз не сталкивался. Он вспоминает, как несколько лет назад видел, как зияющие раны, будто швейной машинкой, стягиваются в идеально зажившую кожу, как кровь и синяки исчезают за секунды. Живот Питера выглядит, как зараженный инфекцией и гниющий, будто он исцеляется больше со скоростью человека, чем со скоростью оборотня, если вообще исцеляется.

— Перестань глазеть на мою грудь, — говорит Питер, сгибаясь обратно в положение стоя, как сырой крендель.

— Я не глазел, — мгновенно отвечает Стайлз, краснея ушами. — Я смотрел на… неважно.

      Он не собирается переводить кислород, рассказывая о груди Питера, не тогда, когда это слишком похоже на попытку Питера потешить свое самолюбие. Он проглатывает слова, как горячую картошку, и засовывает в рот ложку яиц всмятку.
      Он жует, и тут его телефон начинает жужжать в кармане у бедра. Стилински вытаскивает его из джинсов и видит, что ему написал Скотт: «Остановился у твоей общаги, но тебя там не было :( где ты?» В ответ Стайлз пишет: «Застрял в северной части штата из-за снежной бури. Долгая история. Позже расскажу».
      Только когда он засовывает телефон обратно в карман, понимает, что и нашел его в кармане этим утром; его глаза начинают осматривать комнату и приземляются на…

— Уёбок, — ворчит он. — Когда ты зарядку взял?

— Когда ты спал, — говорит Питер. — И храпел. И пускал слюни. И…

— Ладно, — громко говорит Стайлз, перебивая его и в раздражении проводя рукой по щеке. — Я забираю ее обратно.

— Не смей к ней прикасаться, — предупреждает Питер.

— Ты продолжай-продолжай, — Стайлз снова смотрит на Питера, тот вновь сменил позу: теперь его ноги подняты к потолку, а спину он подпирает ладонями. — Свечка?

— Это называется Саламба Сарвангасана.

— Ага. Просто продолжай в том же духе.

      Стайлз запихивает последнюю вилку с яйцом (или, что более вероятно, то, что на самом деле представляет собой этот похожий на яйцо продукт, который спрятался где-то в трещинах при проверке мотеля инспекцией департамента здравоохранения) в рот, подходит к розетке и хватает телефон Питера, чтобы заменить на свой. Он с равнодушием вспоминает, что Питер может быть по-настоящему опасен, но идея разорвать кому-то глотку когтями из-за зарядного устройства для iPhone кажется слишком уж похожей на решение, принятое в малобюджетной мыльной опере.

      Позади него, как по команде, рычит явно недовольный Питер. Учитывая, что сам он лежит на полу, а ноги его торчат в воздухе, как у профессионального гимнаста, этот звук не имеет той силы, что должна была быть.

— Украдешь ее у меня позже, — отмахивается Стайлз. Он возвращается к своему завтраку и начинает намазывать маслом бублик с маком, одновременно выясняя, как работает пульт от телевизора.

      Он листает каналы, пока не натыкается на карту и незнакомого метеоролога, указывающего на облачные образования. Судя по всему, снег еще не скоро растает. Метеоролог мрачно советует всем оставаться дома и держать свои генераторы поблизости на случай, если метель начнет вырубать линии электропередач. С таким же успехом он мог бы сказать: «эй, Стайлз, получай удовольствие от жизни со своим новым соседом по комнате из ада, потому что выхода нет!» Стайлз закрывает лицо руками.

— Поверить в это не могу, — он упирается в ладони. — Я могу застрять здесь с тобой до весны.

      Питер принимает изящную позу воина.

— Неужто это так плохо?

— Да.

      Хейл вытягивает руки.

— Я могу убить тебя раньше, если хочешь, — предлагает он, как будто друг, самоотверженно помогающий с переездом. — Избавлю тебя от страданий. Продам зубы на черном рынке.

— Я мог бы просто уехать обратно в Бейкон Хиллс, — безрадостно выдает Стайлз.

— Ты умрешь в течение часа, — предсказывает Питер. — И снег достаточно яркий, чтобы тебя ослепить. Так что ты умрешь замерзшим, слепым и, по-видимому, заблудившимся в лесополосе.

      Стайлз обдумывает варианты. Разве мучительно умереть в сугробе хуже, чем застрять с Питером в номере мотеля на неопределенное время? Он пережил одну ночь, ну а несколько ночей?
      Еще совсем не помогает то, что кроме кошелька, мобильного телефона, явно не подходящей для осени одежды и стремительно угасающего духа у него ничего с собой нет. Ни компьютера. Ни учебников. Ни PlayStation. Никакой зимней одежды. Никаких книг. Ни даже папки домашних заданий.

— Сколько ты можешь выручить за мои зубы? — спрашивает Стайлз.

— Зависит от того, каких покупателей я смогу заинтересовать, — говорит Питер. Он снова на полу в позе «Мостик», таз в воздухе, кверху. — А сколько трещин у тебя было? В каком состоянии твои зубы?

      Стайлз выгибается на кровати, чтобы мельком увидеть себя в длинном зеркале рядом с телевизором, и обнажает зубы. В них застряло несколько семечек мака из рогалика, который он съел лишь наполовину, но в остальном они кажутся вполне здоровыми. У Стайлза было немало проблем с ними в детстве, так что он определенно заслуживает, чтобы сейчас на него глядели прямые жемчужно-белые зубы. Он выковыривает семечко ногтем.

— Мне они нравятся, — говорит он. — Оборотням дантисты не нужны, да?

— Я хожу время от времени, — говорит Питер. Похоже, он слушает парня без энтузиазма. — Мне отбеливают зубы. Они желтеют у всех нас.

— Конечно-конечно, — Стайлз пролистывает прогноз погоды, чтобы посмотреть, идет ли что-нибудь хоть немного интересное. Не идет. — Знаешь, достаточно представить тебя в кресле дантиста, и день становится немного лучше.

      Внезапный стук в дверь. Стайлз вскакивает на ноги и засовывает остаток бублика в рот.

— Наверное, это горничная, — Стайлз начинает возиться со своей едой. — Приведи себя в порядок, ради бога.

      Питер не слушает; Питер продолжает заниматься йогой в полуобнаженном виде посреди комнаты. Стайлз приоткрывает дверь, чтобы попытаться сохранить образ невинного посетителя, потому что не стоит никому видеть обнаженную грудь Питера и его подозрительно кровоточащий живот. За приоткрытой дверью Стилински мельком замечает худощавую пожилую женщину и тележку горничной, которую она тащит за собой.

— Здрасте, — говорит Стайлз, пропихивая лицо в дверную щель. — У нас все нормально. Не могли бы вы просто передать мне немного зубной пасты и шампуня? Это все, что нам нужно.

      Должно быть, она видела и слышала гораздо более подозрительные вещи за время работы здесь, потому что она передает то, о чем просил Стайлз, даже не моргнув, и идет дальше. Стайлз смотрит, как она бредет по коридору, ее тележка на буксире поскрипывает, и сразу же закрывает дверь, ища дверную вешалку.

— Не видел тут таблички «Пожалуйста, стучите»?

— Зачем она нам? — спрашивает Питер. Стайлзу даже не нужно оборачиваться, чтобы знать, что Хейл нахмурил брови. — Что мы будем делать здесь такого, что требует уединения?

— Это все ты, приятель, — говорит Стайлз, находя вешалку у телевизора. — Эта твоя кровоточащая рана будто кричит: «Шоу уродов!»

— Ты защищаешь от меня сотрудников мотеля?

— Совершенно верно, — говорит Стайлз, натягивая табличку на дверную ручку и запирая ее. Они и сами могут застелить себе постель. Им не нужны услуги горничной. Пока они не разносят это место, как рок-звезды, все должно быть нормально. На самом деле единственное, что беспокоит Стайлза, когда он вешает табличку, это то, что проходящие мимо люди, вероятно, подумают, что у них есть страстные раунды марафонского секса. — Меня уже слишком поздно спасать, но вот остальных...

— Думаешь, тебе нужна защита от меня? — спрашивает Питер.

— У меня в машине есть монтировка, которой я могу воспользоваться, если что-то пойдет не так.

— С нетерпением буду ждать ее появления, — невозмутимо тянется Питер и снова принимает стоячее положение, очевидно, завершив свою утреннюю гимнастику. Он пинает коврик для йоги в угол и направляется к кровати, хватая вилку Стайлза, и, прежде чем тот успевает возразить, крадет кусочек яйца.

— Эй, — говорит Стайлз. — Свои заимей.

— Отвратительно, — говорит Питер, возвращая ему вилку. — Я бы и во сне лучше приготовил.

— Это ты Гордона Рамзи пародируешь?

— Не намеренно, — отвечает Питер. — Но ведь неплохо получилось, не так ли?

      Стайлз против воли смеется. Он почти уверен, что за все время, пока они знакомы, это первый раз, когда он искренне смеется над чем-то, что сказал Питер, и есть в этом что-то такое, что вызывает у него неприятный зуд.

***

      Стайлзу не требуется много времени, чтобы понять что-то очень важное о Питере: он самый настоящий эгоист и ни за что не поделится одеялом.
      В следующий раз Стилински просыпается не один раз за ночь или даже за час, дрожа и медленно покрываясь льдом. Они провели день в довольно мирной тишине, просматривая кулинарные программы; эта простота вселяла в Стайлза надежду, что они смогут пережить эту метель вместе, не подравшись. Он был не прав. Справа от него лежал кусок в форме Питера, завернутый, будто спелёнанный младенец, в одеяло, которым он не поделился ни на дюйм. Уже вторая ночь подряд. Стайлз доволен не был.

— Питер, — шипит он. — Питер Хейл, — Стайлз хочет добавить его второе имя, чтобы звучало более авторитетно, но понимает, что второго имени Питера не знает. Он решает придумать то, что считает подходящим. — Питер Адольф Хейл. Бога ради.

      Питер даже не шевелится, поэтому Стайлз начинает дергать за свободный край одеяла. Он слишком хорошо помнит, как спал Дерек: будто жил в военных казармах, всегда готовый к неприятностям, всегда готовый подорваться с постели и действовать, а вот Питер, будто в отрубе, и к счастью. Стайлз сжимает одеяло в кулаках и дергает.

— Питер, — вновь пытается он.

— Завали, Стайлз, — доносится хриплый сонный голос из глубины одеяла.

— Ты все одеяло забрал. Еще две минуты, и я законсервируюсь на десятилетия вперед, — говорит Стайлз, потирая ледяные лодыжки. — Дай мне немного.

— Перестань болтать, — настаивает Питер, переворачиваясь и протягивая руку. Странный жест. Стайлзу требуется немного времени, чтобы понять, что он означает, но тут Питер начинает нетерпеливо махать ему, и юноша приходит к нежелательному выводу, что оборотень пытается заманить его поближе к себе, чтобы согреть, точно паук, увлекающий ничего не подозревающих жертв в свою смертельную сеть.

— Я, блять, не позволю тебе обнять меня, — говорит Стайлз.

— Тебе холодно. Я теплый. Прими очевидное решение или отвали.

      Ничто в этом решении не кажется очевидным. Оно похоже на самое надуманное из всевозможных идей, на которые Стайлз мог бы согласиться, если бы они вместе застряли в сугробе Антарктиды и должны были полагаться на тепло своих тел, чтобы выжить, а не в современной комнате мотеля вместе с сонным и эгоистичным Питером. Стайлз подпрыгивает и украдкой глядит на телефон у тумбочки. Кто-нибудь в этот час работает там внизу, за стойкой? Принесет ли кто-нибудь ему еще одно одеяло, из-за того что его сосед по кровати так и не научился делиться с другими детьми?

— Ну, — рычит Питер.

— Я собираюсь сбросить тебя с кровати, — предупреждает Стайлз. Почему Питер настаивает на этом? Почему он вообще это предлагает? — Просто дай мне одеяло. Хоть чуть-чуть. Хоть сантиметрик. Ебаный в рот.

      Питер ворчит, не отвечает и не хочет говорить. Однажды, с горечью думает Стайлз, Питер сделает кого-нибудь очень несчастным, очень невезучим партнером; если представить, что Хейл вообще способен на настоящие, полные любви, долгосрочные отношения, Стайлз будет молиться за того человека. Ну а пока он отмораживает себе зад.
      Он выуживает тонкую простыню из-под одеяла — накрахмаленный легкий кусок материи, которым в морге прикрывают жертв убийства, но это лучше, чем ничего. Стилински закутывается в то, что ему удалось стянуть, и перебирается на свою сторону, в то время как Питер, монополизировавший все остальное, сразу же засыпает опять, укутанный грудой одеял.
      Стайлз был так, так неправ. Из этого ничего совершенно не получится, он уже считает минуты до тех пор, когда они смогут радостно расстаться и никогда больше не увидеться.

***

      Настало утро, его толстовка пропала.
      Это не самое хорошее открытие для начала дня. Когда он просыпается с обморожением костяшек пальцев, дрожа под своим жалким покрывалом, Питера уже нет, а на его стороне кровати — забытая кучка одеяла. Стайлз все утро ищет его, раскочегаривая обогреватель до уровня, который заставляет его чувствовать себя пенсионером, замерзающим в Майами; время от времени он заглядывает в окно, чтобы увидеть, не пробирается ли по снегу питерообразная фигура, и гадает, куда же запропастился оборотень. Тихо, ни одна душа не бросает вызов стихии; нетронутый снег простирается по дорогам и стоянке, как гигантский чистый холст.
      Наконец дергается дверная ручка, и входит Питер, нагруженный пакетами с покупками и…

— Это моя толстовка, — говорит Стайлз, указывая на грудь Питера. Его образ выглядит до жути несправедливо, вероятно, потому, что толстовка немного великовата и отличается от привычных с V-образным вырезом обтягивающих футболок, которые носит Питер. Вместо этого толстовка, собираясь в складки у его запястий и скользя вниз по ладоням, делает его похожим на одного из тех людей в свитерах с крупной вязкой, которых необъяснимо хочется обнимать часами. Стайлз старается держать эту информацию в секрете.

— Точное наблюдение, — говорит Питер, закрывая за собой дверь. — Я подумал, что ходить по магазинам без рубашки уже слишком.

— По магазинам? С ума сошел? Чтобы просто покинуть парковку, нужны снегоступы.

      Питер пожимает плечами.

— Мне хотелось свежего воздуха. И новой футболки, — он поднимает в воздух сумку с покупками. — И чем-то занять голову.

      Стайлз подозрительно смотрит на сумку. Затем Питер тянется внутрь и достает набор Лего Бэтмена.

— Какого черта, — едва произносит Стайлз.

      Как ни странно, Стайлз не сопротивляется. Через десять минут они устраиваются на неровном полу в окружении деталек Лего и частично построенных зданий. Инструкции лежат где-то на далекой тумбочке; Стайлз всерьез подозревает, что Питер считает себя выше их.

— Я почти уверен, что в последний раз, когда собирал Лего, — говорит Стайлз, складывая две детали, — я еще верил в Санта-Клауса.

— Это очень успокаивает, — объясняет Питер. На его лице выражение полной сосредоточенности, которое Стайлзу так и хочется запечатлеть на камеру. — На самом деле неправильного способа сборки нет.

— Вообще-то есть, — настаивает Стайлз. — И поэтому существуют инструкции.

— Это лишнее, — парирует Питер. — Они для детишек младше десяти.

      Стайлз изо всех сил пытается казаться оскорбленным, но терпит поражение. Как это сделать в подобной ситуации? Он сидит, скрестив ноги, на полу в номере мотеля и собирает Лечебницу Аркхэм вместе с Питером Хейлом, человеком, о местонахождении которого Стайлз оставался в неведении всего несколько недель назад. Смешно.

— Могу ли я предположить, что ты часто занимаешься этим? Сидишь и строишь Лего без инструкций?

— Если тебе так хочется, представляй, — рассеянно проговаривает Питер. Его брови в сосредоточении изогнуты, взгляд сосредоточен на бэтмобиле, над созданием которого он работает. — Представил?

— Да, честно, — признает Стайлз. — Трудно бояться того, кто любит собирать Лего, как восьмилетний ребенок.

— Бояться? — Питер отрывается от машинки с необычайно самодовольным видом. — Ты боишься меня?

— Нет. Нет, — что ж, Стайлзу приходится признать, что небольшая доля страха — это хорошо рядом с любым оборотнем, это держит начеку, но он не собирается добровольно раздувать самомненье Питера. — Если бы ты хотел меня убить, мог бы сделать это в первую ночь, когда мы спали.

— Может, я просто не тороплюсь.

— А может, ты просто мудак.

      Стайлз смотрит на Питера. Питер смотрит на него в ответ. Рот его дергается в уголке, и они оба неожиданно смеются. У Питера хриплый мелодичный смех, который, вдруг осознает Стайлз, он не слышал никогда раньше, и звучит он на удивление искренне. Это странно, это необычно: услышать его, а затем присоединиться, а затем наступает тот знакомый дискомфорт, возникнувший, когда они с Питером успокаиваются.

— Итак, — начинает Стайлз, разрывая еще один пакетик с конструктором. — Какая музыка у тебя в iTunes, Питер?

      Питер подозрительно смотрит на него. — Зачем тебе знать?

— Я любопытная душа, — говорит Стайлз. — И я нашел подарочную карту iTunes в твоем кошельке и хочу знать, что там у тебя.

— Когда ты заглянул в мой бумажник?

— Когда ты сидел в моей машине и просыпал всю свою жизнь, — объясняет Стилински. — Я собираюсь сделать предположение и сказать, что ты за олдскул. Моцарт. Бах. Чайковский.

— Это слишком олдскульно.

— Ну, ты и сам старый, — пожимает плечами Стайлз. Он складывает детали, которые, как он знает, совсем не подходят, но он почти уверен, что облажаться — это лучший способ разозлить Питера и наконец заставить его взять в руки инструкцию. — Я ошибся на пару десятилетий?

— Скорее столетий, — говорит Питер.

— Ну дела. Просвети меня.

— Эта подарочная карта iTunes к новому альбому Дрейка, — говорит Питер.

      Большой палец Стайлза нащупывает детали Лего, которые он собирает, и одна из них падает на пол.

— Ты шутишь, что ли?

— Говорит человек, у которого есть диски с Бейонсе.

— Все любят Бейонсе, — настаивает Стайлз. — Люди вылезают из утробы с любовью к Бейонсе.

      Питер бросает на него такой взгляд, будто пытается понять Стайлза. Стайлз в ответ смотрит на него жестким взглядом; ему просто нравится Бейонсе, и в этом нет никакого секрета. В конце концов Питер отводит взгляд и роется в куче Лего на полу, чтобы найти один конкретный предмет.

— Для секса я предпочитаю Лану Дель Рей, — говорит он.

      Стайлз замирает.

— Чо?

— Да. Если спросишь меня, R&B звучит слишком неискренно для спальни. — кажется, он задумывается об этом. — Weeknd тоже ничего.

      Стайлз не знает, с чего и начать. Он внезапно чувствует, что его забросили не в ту беседу, когда он должен быть двумя дверьми ниже, в параллельной вселенной и болтать о погоде. Он задается вопросом, не подкалывает ли его Питер, но кто, черт возьми, шутит о плейлистах для секса? Из-за того что Питер слишком много рассказал, Лана Дель Рей отныне для Стайлза мертва. Он услышит одну ноту ее хриплого голоса и сразу задастся вопросом, снимал ли когда-нибудь Питер одежду под те же слова.

— Не могу поверить, что у тебя есть плейлисты для секса, — удивляется Стайлз. — Не могу поверить, что ты рассказал мне о своих плейлистах для секса.

— Расслабься. Ты же взрослый, так ведь?

— Взрослые об этом не говорят! — настаивает Стайлз. — Они говорят о налогах, и страховании, и о том, сколько кофеина им нужно, чтобы пережить день. Не об этом.

— О, мои извинения, — фыркает Питер. — Я не понимал, что существуют правила, — он указывает половиной бэтмобиля на Стайлза. — Вот поэтому ты еще ребенок.

— Говорит человек, окруженный Лего, который он купил себе.

      Питер сердито смотрит, но опровергнуть это не может. Удивительно, думает Стайлз, как легко они действуют друг другу на нервы. У них могло бы быть собственное радио-шоу, которое будет транслироваться в четыре утра, чтобы водители грузовиков не спали, потому что они вдвоем вечно спорят из-за всякой чепухи. Иногда Стайлзу кажется, что Питеру нравится не соглашаться с ним не потому, что он действительно имеет в виду то, что говорит, а потому, что ему нравится раздражать Стайлза.

— Есть хочешь? — спрашивает Питер. — Я проголодался. — он расправляет плечи, чтобы выглянуть в окно. За ним по-прежнему белый, как и прежде, бесконечный поток хлопьев, кружащихся в воздухе. — Хочешь увидеть, какой ресторан настолько смелый, чтобы доставить еду?

      Предсказать Стайлз такое не может. На улице беспорядок, ветрено, холодно и скользко, но у него урчит в животе, и он не хочет больше есть обеды из гостиничных тостов и других остатков после завтрака.
      Он вставляет детальку Лего на место.

— Я в настроении поесть пиццы, — предлагает Стайлз.

***

— …а потом я доплыл до берега и наложил жгут из листа бананового дерева, — кичится Питер. — Это было довольно героично, как по мне.

— Ну не знаю, — скептически отвечает Стайлз. — Ужасно похоже на сюжет «Изгоя».

— Что? Нет. Не отвлекайся.

      Стайлз тянется за еще одним кусочком пиццы не столько потому, что все еще голоден, сколько потому, что не хочет, чтобы Питер съел все сам. У них только одна коробка, потому что, как ни удивительно, они оба любят пиццу с беконом и шпинатом. Это настолько специфическая их общая черта, что Стайлз чувствует из-за этого странный зуд, однако нельзя быть уверенным, что это не просто неприятный побочный эффект от длительного пребывания с кем-то в комнате. Это начинает походить на научный эксперимент.

— Я не отвлекался, — вздыхает Стайлз, вытирая жир с верхней губы. — У тебя есть хоть одна история, которая не закончилась бы тем, что ты сам себя восхваляешь? Как насчет такой, в которой тебя избивают?

— Ничем не могу помочь.

— Серьезно? А ну-ка, самая неловкая ситуация, которая когда-либо случилась с тобой? Когда-нибудь? — Стилински машет свободной рукой. — Ты упал в фонтан в торговом центре? Помахал кому-то, кого, как ты думал, знаешь? Засунул монетку себе в нос, и доктору пришлось ее вытаскивать?

— Все это случается с тобой?

      Стайлз запихивает в рот щедрый кусок пиццы и отказывается отвечать. Речь идет о Питере и обо всех унизительных, забавных происшествиях, которые с ним случились, а не о многочисленных ошибках в жизни Стайлза и о том, что он, кажется, никогда не извлекает уроки из них.

— Ну давай, — бубнит Стайлз, жуя бекон. — Самое неловкое.

      Питер почесывает подбородок.

— Хм-м, — он усмехается. — На ум приходит то, что я застрял в гостиничном номере с гиперактивным мальчиком, которого я изо всех сил старался оставить в прошлом.

      Стайлз кидает в него бортик пиццы. Он недостаточно быстр, поэтому Питер вовремя уклоняется, чтобы над сердцем не осталось масляного пятна, что, вероятно, хорошо, потому что он все еще в толстовке Стайлза. Бортик летит мимо и приземляется на пол рядом с их достроенным набором Лего.

— Я не мальчик, — отмечает Стайлз, заменяя пиццу, которую он только что метнул через комнату, на другой кусок. — Я мужчина.

— Верно. А когда это случилось?

— Когда ты был занят обертыванием банановыми листьями, — говорит Стайлз.

      «Это странно», — думает он. Ни один из них не поднимает эту тему, но это странно: они обмениваются не самыми приятными словами, но в них почти нет злобы, да и Питер до их пор не выпустил когтей, чтобы вселить ужас смерти в сердце Стайлза. Такое ощущение, что они подшучивают друг над другом, как друзья, когда оскорбляют друг друга.
      Стилински смотрит через плечо в окно, за которым все еще неумолимо падает снег, и вновь спрашивает себя, как этот бедный разносчик пиццы вообще смог добраться сюда без пары лыж. Он поворачивается к Питеру.

— А как насчет дружеской игры из двадцати вопросов?

— Давай, — соглашается Питер. Он выпрямляется на стуле. — Я первый. Почему тебе так нравится жить жизнью, которая, скорее всего, наскучит тебе до смерти?

— С чего это ты так уверен, что я помираю со скуки дома?

— Просто предположение, — произносит Питер таким голосом, который дает понять, что он уверен в своей правоте. — Ты правда доволен своей жизнью?

— Я совершенно уверен, что тоже должен задавать вопросы, Питер.

— Ты уже спросил, — говорит Питер. — Ты спросил, почему я уверен, что тебе скучно, и я сказал, что это предположение, — он усмехается, засовывая в рот последний кусок пиццы.

      Ну конечно, они не могут просто сыграть в забавную детскую игру, чтобы Питер ее не испортил. Ну конечно, Питер все должен испортить.

— Ладненько, заканчиваем двадцать вопросов.

      Питер разочарован.

— Ты не умеешь проигрывать.

— Ты ужасный человек, — в отместку ворчит Стайлз. Он бросает бортик своего ломтика на залитую жиром коробку, утешаясь знанием, что, хотя они могут разделять вкусы в пицце, Питер брезгует есть бортики, а Стайлз наоборот.

— Хорошо, — говорит Питер, либо соглашаясь, либо пропустив слова Стилински мимо ушей. — Какие еще игры для вечеринок остались у тебя в запасе?

      Множество из них приходят в голову Стайлза. Правда или действие. Семь минут в раю⁶. Бутылочка. Многие годы у Стайлза сохранялось мучительно ложное впечатление, что все это были веселые, забавные игры, но сейчас, здесь, в присутствии Питера, ложь рассеивается, и Стайлз видит их такими, какие они есть: дешевые уловки, чтобы забраться в чьи-то трусы. Конечно, существуют игры без сексуального подтекста. Конечно, они могут развлекаться иначе, чем целоваться в шкафу.

— Ты краснеешь, — объявляет Питер.

      Рука Стайлза неосознанно взлетает к щеке, и юноша ощущает ее жар. Он наверняка выглядит идиотом. В восьмидесяти процентах случаев он совершает идиотские поступки, но большинство людей не проводят рядом с ним достаточно много времени, чтобы понять, насколько он неуклюжий и глупый полудурок, которым Стайлз становится как раз вовремя, чтобы всласть подурковать в компании себя единственного, но сейчас они с Питером рядом двадцать четыре часа в сутки. Потребность в пространстве хотя бы для того, чтобы побыть полным болваном наедине, начинает ощущаться главным приоритетом, который никогда раньше Стилински не замечал.

— Есть одна игра, — произносит Стайлз сдавленным, совсем не похожим на его собственный голосом. — Мы оставляем друг друга в покое как можно дольше. Называется «Молчанка».

      Он надеется, что благодаря ему Питер почувствует себя ребенком, потому что Стайлз определенно чувствует себя родителем, как бы дико неподходяще это ни казалось. Или, может быть, он вызовет у Питера дух соперничества, который заставит его закрыть рот и дать Стайлзу покоя.
      Он поднимает взгляд и видит Питера с широкой усмешкой на губах. Даже не разговаривая, он умудряется раздражать нервы Стайлза, вечную боль в боку Стайлза, ломоту в шее Стайлза и «жечь очко» Стайлза, а это только начало. Это начало.

***

— …и ты, имея достаточно денег, реально можешь заплатить, чтобы твой прах превратился в фейерверк. Не круто ли? Наведешь суеты после смерти, так сказать.

      Стайлз считает трещины в потолке, пока, распластанный по постели, говорит, беспокойно качая ногами с края кровати. Сначала он проиграл «Молчанку». На самом деле он слегка разочарован в себе тем, насколько быстро это произошло. Вся суть игры заключалась в том, чтобы заставить Питера заткнуться и дать Стайлзу шанс хотя бы притвориться, что он в комнате один, но затем несколько минут в тишине показались ему неловкими и тяжелыми, ожидающими, чтобы их заполнили, и, прежде чем терпенье Стайлза окончательно его покинуло, он заговорил.

— Кремация вообще не моё, — говорит Питер, скривив губу. — Слишком уж окончательно. Никогда не угадаешь, когда подвернется возможность вернуться... еще раз вернуться.

— Так точно, — Стайлз почти забыл о его самовоскресении. — А нет... нет предела тому, сколько раз ты зомбируешь себя?

— Это кого ты называешь зомби?

— Тебя, — немедленно отвечает Стайлз. — Неужели смерть настолько плоха, что ты так стремишься продолжать жить? — особенно учитывая уровень стресса, связанный с жизнью в Бейкон Хиллс; смерть, безусловно, казалась вариантом понадежнее. — Тебе так не терпелось вернуться к убийствам, пиздостраданиям и разбрасыванию праха по квартире Дерека?

— Жить никогда не надоест, — говорит Питер, — если ты все делаешь правильно, — он делает паузу. — Кроме того, есть вещи, которые делают жизнь стоящей.

      Стайлз ждет, когда ему Питера огласит свой зловещий список любимых дел. Наслаждаться убийством кого-то юного и податливого. Тратить деньги с медицинской страховки. Пугать людей, считавших тебя мертвым или лежащим в коме.

— Пообедать в хорошем ресторане. Найти обувь, которая подходит именно тебе. Выпустить своего зверя в полнолуние, — Питер на мгновение останавливается. Затем матрас прогибается, и Стайлз поворачивается и видит Питера, сидящего на краю кровати. — Наслаждаться всякими неожиданностями. Например, оказаться из-за снегопада с кем-то, с кем не виделся несколько лет.

      Стайлз не может выронить ни слова. То, как Питер это формулирует, звучит так, будто это хорошо, будто они оказались здесь вместе по счастливой случайности. Юноша отрывает голову от кровати.

— Ты говоришь как человек, который не пытался убить меня много лет назад.

      Питер цокнул.

— Когда это я пытался тебя убить?

— Эээ. Почти весь десятый класс, — Стайлз хмурится. Лицо оскорбленной невинности Питера дико.

— Я никогда не пытался убить тебя, — говорит Питер. — Ты слишком драматизируешь. Зачем мне вообще это делать? — он снова цокает. — Во всяком случае, я бы с удовольствием обратил тебя. Но не убил.

      Стайлз садится, хмурясь.

— Ты бы хотел обратить меня?

— Конечно, — ворчит Питер. — Я даже предложил. При достаточной практике ты стал бы невероятно сильным. И, скорее всего, по ходу приобрел бы столь необходимую тебе грацию.

— Ты так меня неуклюжим назвал?

— Да, — как всегда без смущения отвечает Питер. — Я искренне удивлен, что ты еще жив.

— О, как будто ты не следил за мной, — посмеивается Стайлз. Он шутит, правда шутит, но, когда смотрит в лицо Питера, Питер не улыбается. Смех Стайлза как ветром сдувает. — О боже, ты реально следил, что ли?

— Что? Нет, — тут же отвечает Питер. Стайлз опускает взгляд на руки Питера, на то, как они обхватывают телефон; на сухожилия его запястья, подрагивающее, когда тот водит большим пальцем вверх и вниз, и Стилински приходит в голову мысль схватить его и прижаться кончиками пальцев к пульсу. Было бы неплохо, вот и все, чтобы во время каждого разговора отдельной аудиодорожкой слышать сердцебиение людей и иметь способность распознать вранье без необходимости вытаскивать детектор лжи.

— Между прочим, — говорит Стайлз. — Теперь я живу очень скромной жизнью, потому что чувствую близость к смерти. И моя живучесть не так низка, как раньше.

— Вероятно, было бы лучше, имей ты навыки самообороны, помимо ношения бейсбольной биты.

— Биты классные, — твердо говорит Стайлз. — И, знаешь, Скотт однажды попытался научить меня некоторым приемчикам. Получилось не очень.

— Правда? — заинтригованно произносит Питер. Он начинает вставать с кровати. — Покажи мне.

— Нет, — Стайлз мгновенно качает головой. — Ты просто используешь это как предлог, чтобы избить меня. Разве мы не можем сделать что-то, что не закончится фонарем под глазом? Может, научишь меня йоге.

— Звучит ужасно.

— Может быть, мы могли бы совершить набег на мини-холодильник и растратить твою кредитку, съев все?

— Все еще ужасно.

— Ну так йога?

      Питер вздыхает.

— Йога.

***

      Стайлз пробует заниматься йогой минут десять, прежде чем бросить.

***

— Мы можем поговорить о твоей привычке всё загребать себе?

      Они стоят локти к локтям у стойки в ванной, оба склонились над раковиной и готовятся ко сну: Стайлз с зубной щеткой, торчащей изо рта; Питер вытирает зубную пасту с губ полотенцем.

— О чем ты?

— Прошло три ебаных ночи, — мямлит Стайлз с зубной щеткой во рту. — Ты сводишь меня с ума. Я, блять, мерзну по ночам.

— Я и не знал, что ты такой капризный, — говорит Питер.

— Потому что я тоже хочу кусок одеяла?

— Ты можешь просто попросить, а не ныть об этом потом, — говорит Питер. В руке у него длинная зубная нить, которую, как Стайлз уже понял, скоро прогонят вместе с двумя раундами ополаскивателя рта в соответствии с ночным туалетом Питера.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты тот самый человек, который изводит ресепшн ради всех возможных душевых принадлежностей, — говорит Стайлз, выплевывая в раковину. — Вообще-то, могу. Забей.

— Ты здесь видишь ценную информацию, — говорит Питер, наклоняясь ближе к зеркалу, чтобы очистить верхний ряд зубов нитью. — Я никому не позволяю следить за моими привычками в ванной.

— Что я буду делать с этой информацией? — уныло произносит Стайлз.

— Держи ее в секрете.

      Стайлз смотрит на него, замечает, как мужчина глуповато наклоняет голову, чтобы добраться до задних зубов; замечает, как слегка вьются его волосы, когда не зачесаны назад, и понимает, что, скорее всего, очень немногие люди видели Питера таким, если вообще хоть кто-то. Наверное, ему это нравится.

— Тебе прям нравится быть таким загадочным, а? — спрашивает Стайлз. — Не дай бог кто-то узнает, что ты чистишь зубы, как и все мы, — он толкает Питера локтем в бок. — Означает ли это, что ты тоже иногда спотыкаешься о собственные ноги? Платишь налоги? Не выключаешь фары и находишь свою машину с разряженным аккумулятором?

— Чем меньше люди знают, тем больше хотят узнать, — говорит Питер.

— В самом деле? Вот почему вокруг тебя море друзей, любовников и подхалимов? — Стайлз улыбается и прячет голову под краном, чтобы прополоскать рот. — И почему из всех людей ты позвал на помощь меня, когда помирал?

— Это была случайность, — сухо бросает Питер. — Ты похож на собаку, пьющую из шланга, — он ждет немного. — Почему ты пришел?

— Я же сказал, мне было скучно, — говорит Стайлз, вытаскивая голову из раковины и вытирая рот рукавом.

— Я думал, тебе не скучно дома.

— У каждого бывают… моменты скуки. И поверь мне. Я жалею об этом. Если бы я знал, что дебильная метель в конечном итоге заточит нас вдвоем, как шахтеров в долбанном завале, я бы никогда не пришел.

      Питер долго смотрит на него, и Стайлзу приходит в голову, что он, вероятно, прислушивается к скачкам в биении его сердца. Юноша гордо выдерживает взгляд, потому что знает, что не лжет. Он не хочет здесь находиться. Он не хочет проводить время с Питером, любителем перетягивать одеяло. Он даже не имеет возможности уйти. Он ждет, пока Питер что-то скажет, попытается обвинить его во лжи, но он этого не делает.

— Не пользуйся моей жидкостью для полоскания рта, — предупреждает Питер, выскользнув из ванной.

      Стайлз делает большой глоток, как только выходит из комнаты. Он крутит головой, распределяя жидкость для полоскания рта и не торопясь, чтобы не видеть дурацкого лица Питера. Когда он выключил свет в ванной и направился к кровати, Питер откинул покрывало со стороны матраса Стайлза и сделал то, что мог вытворить лишь худший сосед по кровати: он растянулся прямо посередине. Он поднимает взгляд, замечает Стайлза и гладит по месту рядом с собой.

— Ну давай, иди сюда, — уговаривает он. — Раз уж тебе все время чертовски холодно.

      Стайлз смотрит на кровать, на то, как Питер обнимает его подушку, как будто ждет, чтобы положить ее на плечи Стайлза. Это до чертиков странно и до чертиков по-приятельски, что Стайлзу становится жарко в груди, что бы ни значила эта реакция. Он не знает, каков скрытый мотив Питера, или почему он думает, что Стилински было бы удобно устроиться с ним в постели, как молодожены, но это его бесит.

— Нет. Ни за что. Нетушки. Мы об этом вчера вечером говорили, — Стайлз ставит одно колено на кровать. — Вернись на свою сторону.

      Питер выдыхает через нос, как будто Стилински напрасно все усложняет, и, возможно, так оно и есть, но он скорее замерзнет насмерть в сугробе, чем последует за Питером в палатку с меховыми одеялами и костровищем. Просто это логично. Это просто следование инстинктивным сигналам, говорящих ему относиться к Питеру с осторожностью, которые при нормальных обстоятельствах побудили бы его всегда держаться от оборотня на расстоянии трех метров. Крошечный номер в мотеле этого просто не позволяет.
      «Но если ты и правда так боишься», — вспоминает предательский мозг Стайлза, — «зачем ты проделал такой путь в это Зажопье, чтобы найти его?»
      Стайлз подскакивает на месте и пытается найти кнопку выключения своих мыслей. Все совершают ошибки. Его закончилась наказанием за то, что он оказался заточенным снегопадом наедине с этой самой ошибкой, но Стайлз усвоил урок. И часть этого урока решительно наказывала: никаких объятий.

      Тридцать минут спустя, когда пальцы ног Стайлза начинают возвращаться в ледниковый период, становится трудно сохранять решимость. Стилински кажется, что ему не хватает примерно десяти метров до батареи и еще трех одеял, а рядом с ним лежит ровно и глубоко дышащий Питер, будто уже давно провалился в приятный сон.
      Изо всех сил ненавидя себя в эту минуту, Стайлз разворачивается и тянет Питера за руку, пока та не накрывает его талию; тепло кожи Хейла несправедливо приятно разливается по холодному телу юноши. Дыхание Питера не меняется, грудь вздымается в медленном и ровном ритме сна, и без всякой логической причины тело Питера во сне льнёт и накрывает Стайлза.

***

      Следующее утро выдалось странноватым.

      Стайлз надеялся, что его бессознательный инстинкт выживания отключится после того, как он согреется, и он станет отдаляться от Питера, или хотя бы проснется достаточно рано, чтобы выбраться из-под хватки Питера. Конечно, он застрял в дешевом мотеле с человеком, который, вероятно, проводит свое свободное время, используя черепа своих обидчиков как писсуары, так что удача в последнее время явно не благоволила Стайлзу, да и глупо было бы предполагать, что это внезапно произойдет.
      Он просыпается вместе с Питером, прилипшим к нему, как ракушка, со сцепленными на его груди руками и скрещенными лодыжками. Стайлзу не следует удивляться, что именно так он начинает свой день, но он удивляется тому, что тело Питера вообще умеет это делать. Стайлз просто не может осмыслить то, что Хейл обнимает его, пусть даже во сне. Питер просто… Стайлз знает о нем достаточно, чтобы это сбило с толку. По крайней мере, он думает, что знает.
      Естественно, в ту секунду, когда он пытается задержать дыхание и пробиться к свободе, тело Питера шевелится, а его горло начинает издавать такие звуки, какими гудит машина, которую вы пытаетесь завести, и Стайлз оказывается в ловушке. Глаза мужчины распахиваются.
      Питер смотрит на него. Стайлз смотрит на Питера. Питер высоко поднимает одну бровь, и та говорит больше, чем его рот. Стайлз ерзает в чужих объятиях, чтобы убедиться, что его не иначе как держат в плену.

— Я ни при чем, — настаивает Стайлз, внезапно чувствуя предательски разливающееся по телу тепло. — Пожалуйста, слезь с меня.

      Эта проклятая бровь остается приподнятой. Наконец Питер сдвигает руку и позволяет Стайлзу поднять свое достоинство с пола, куда он, должно быть, уронил его ночью, когда решился прижаться к Питеру, чтобы согреться, когда ему следовало свернуться калачиком перед батареей и ждать, когда он сварится, как полуфабрикат. Стилински торопится встать на ноги и увеличить расстояние между ними; он встает подальше, у телевизора и потягивается, просыпаясь.
      Питер, кажется, совершенно не обеспокоен всем происходящим, вероятно, потому, что Стайлз среагировал за них обоих. Он остается на кровати, скрестив руки за головой, будто обнаженный натурщик, ожидающий увековечения на холсте. Его взгляд сосредоточен на Стайлзе, в частности, на том участке кожи на талии, который выглядывает, когда юноша вытягивает руки над головой, а его футболка приподнимается.

— У тебя на животе шрам.

      Стайлз смотрит вниз, словно должен это проверить.

— Мне вырезали аппендикс в прошлом году, — объясняет юноша. Он натягивает футболку на живот, пряча кожу.

— Вот как? — спрашивает Питер. — Как это было?

— Примерно так же хорошо, как и любая хирургическая операция, — отвечает Стайлз.

— Ясно. Кажется, ты уже в норме.

      Стайлз хватает свою толстовку и натягивает ее. Она пахнет Питером, тем запахом, который окутывал его всю ночь в коконе чужих рук, словно медвежонка. Он хмурится.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Стайлз, просовывая руки в рукава. — Что я должен вернуться к погоне за смертью, потому что быстро оправлюсь? Что я всегда могу положиться на свое верное тело, даже когда оборотни жрут меня живьем? Что мне насто-о-о-олько скучно, что нужно раздобыть еще шрамов?

      Под рукавами сжимаются кулаки. У него много шрамов с былых времен, и ему хочется показать их Питеру. Тот, что у его локтя, появился, когда он споткнулся, спасая свою жизнь. Тот, что у него на груди, — тоже когда он спасался бегством. Тот, что у его лба, возник, когда он вновь отчаянно цеплялся за последний оборванный клочок жизни. Тенденция явно прослеживается.
      Глаза Питера сверлят его.

— Это был дружеский комментарий, — наконец говорит он. — И все-таки интересно, когда у тебя появились мозги.

— Фразу «дружеский комментарий» ты бы узнал, только если бы та забралась тебе в задницу и стала бы жить там бесплатно.

      Питер посмеивается, вытягиваясь, как кошка, купающаяся в луче теплого солнечного света. Одеяло чуть сползает вниз, и Стайлзу этого достаточно, чтобы увидеть пулевые отверстия на его груди. Они не зажили. Во всяком случае, они выглядят хуже. Стайлз всегда думал, что видеть, как Питер ранен и уязвлен, было бы приятно, если не забавно, но вместо того наблюдать такое оказалось довольно тошнотворно.

— Твой живот выглядит хуже, — говорит Стайлз.

      Питер мгновенно натягивает покрывало на грудь. Похоже, он стесняется и стыдится своей наготы, как обесчещенная викторианская леди, однако Стайлз почти уверен, что его просто раздражает рефлекс исцеления тела или их отсутствие. Стилински задается вопросом, считает ли он свои травмы признаком слабости, которую никто не должен заметить, как, например, когда животные ранены и не осмеливаются показать ее из страха, что хищники воспользуются их уязвимым состоянием, точно так же, как Питер не хочет, чтобы кто-нибудь видел, как он каждую ночь чистит зубы нитью. Или, может быть, Стайлз ошибается, а на самом деле Питер просто полагает, что Стайлз слишком слаб духом, чтобы созерцать такие ранения.

— Все в порядке, — говорит Стайлз. — Я не против. Я не собираюсь блевать.

      Питер ухмыляется.

— Насколько я помню, у тебя довольно тонкая душевная организация.

— Да, ну, все уже не так уж плохо. Мой рвотный рефлекс с годами стал намного лучше.

— Вот, значит, как?

      Стайлз перестает двигаться. Он на секунду спрашивает себя, как они опять возвращаются к этому, к сексу; к тому, что Питер заставляет его чувствовать себя маленьким мальчиком, засмущавшимся, когда с ним заговорили о том, откуда берутся дети. Это флирт? Это странный флирт Питера, или ему просто нравится смотреть, как Стайлзу неловко, и слышать, как его сердце замирает. Юноша внезапно осознает, что он все еще без брюк, в одних только боксерах и толстовке, и быстро хватает свои джинсы.

— Между прочим, — начинает Питер. Стайлз отказывается смотреть на него, сосредотачиваясь лишь на носках, но слышит шелест простыней, когда Питер двигает ногами, — мне очень приятно, что ты беспокоишься обо мне.

— Я не беспокоюсь, — говорит Стайлз; слова вылетают из его рта, как пули, и, прежде чем Питер успевает сказать что-то о несоответствии с его сердцебиением, Стилински торопится в ванную и запирается в ней.

***

      В гостиничном номере не так много всего. В прикроватном ящике есть нетронутая Библия, у телевизора — путеводитель по телеканалам, в шкафу — тонкий, как бумага, халат, а в ванной — стопка бесплатных туалетных принадлежностей, но в остальном это далеко не пятизвездочный отель. И тут, безусловно, никаких развлечений.

— Никогда не думал, что может быть так скучно, — стонет Стайлз, развалившийся на матрасе. Сегодняшняя газета, которую он держал в руках и которую он обнаружил просунутой под дверью, с заголовком «НЕЖДАННАЯ СНЕЖНАЯ БУРЯ УДАРИЛА ПО СЕВЕРНОЙ КАЛИФОРНИИ, ТЫСЯЧИ ОСТАЛИСЬ БЕЗ ЭЛЕКТРОЭНЕРГИИ» уставилась на него большими черными буквами.

— Мы всегда можем помастурбировать, — рассеянно предлагает Питер. Он сидит за столом и что-то нацарапывает в блокноте. — Скоротаем время.

— Ты мне мешаешь, — говорит Стайлз, перелистывая страницу.

— Мы могли бы устроить из этого соревнование. Посмотрим, кто продержится дольше.

— Я озабоченный двадцатилетний парень, а ты ископаемое. Это все равно, что делать ставку с заряженными костями⁷, — Стайлз смял газету в руках и уселся, отказываясь больше думать о том, как они с Питером дрочат в одной комнате, и о том, какие звуки Питер будет издавать, когда кончит. — Что ты там делаешь? Пишешь письма с угрозами?

      Питер ухмыляется.

— Нет.

      Стайлз встает с кровати. Подойдя ближе, он замечает, что Питер вообще ничего не пишет; он неторопливо выводит ручкой темные линии, превращая их во что-то похожее на нарисованный им портрет.

— Ты меня рисуешь? — спрашивает Стайлз.

— Да, — бормочет Питер.

— Серьезно?

— Не обольщайся, — протягивает Питер. — Я уже нарисовал большинство неодушевленных предметов в комнате.

— Я не знал, что ты рисуешь, — говорит Стайлз.

— В свободное время.

      А вот это уже проблема, думает Стайлз, когда подпускаешь к себе близко того, к кому лучше не приближаться. Неделю назад Питер оставался в прошлом Стайлза, но даже когда в его воспоминаниях растворился образ мужчины, Стилински помнил его как жадного, эгоистичного и, что самое главное, бессердечного и искусно манипулирующего другими убийцу. Как ни странно, «убийцу» мысленно принять было легче, чем «поклонника Лего, художника-любителя и йога». Теперь кажется, что Питер — настоящий человек. С реальными умениями и настоящей жизнью. Стайлзу это не нравится.

— Хорошо выходит? — спрашивает Стайлз, придвигая себе стул и садясь напротив оборотня.

— Ты мне скажи, — говорит Питер, и как только Стайлз наклоняется над столом, чтобы посмотреть, он переворачивает листок бумаги. — Когда закончу.

      Стайлз наблюдает за тем, как он переворачивает свою работу и вновь вырисовывает быстрые, резкие линии, которые, кажется, складываются в губы Стайлза. Юноша облизывает губы, с неловкостью осознавая тот факт, что Питер глядит ему в рот, изучает его, и решает поучаствовать.

— Ладушки, звучит круто, — говорит Стайлз, хватая вторую подставку с логотипом отеля с края стола и придвигая ее прямо перед собой. — Я присоединюсь.

— А?

— Да. Дай мне ручку.

      Питер дает. Стайлз снимает колпачок, хрустит костяшками пальцев и таращится на чистый лист бумаги перед собой. Он украдкой бросает взгляд на Питера, на форму его челюсти, на изгиб носа и щетину на подбородке.

— Я не знаю, с чего начать, — говорит Стайлз. — Мне нарисовать нос, а потом дорисовать остальное?

— Неправильного способа нет, Стайлз.

      Стайлз принимает это за зеленый свет и решает проявить весь свой творческий потенциал, насколько это возможно, и настолько плохо, насколько может только он. Юноша водит ручкой по кругу, вырисовывая начальную точку: овальную голову, напоминающую Мистера Картофельную Голову. Подумав об этом, Стайлз подмечает, что у них с Питером во внешности много сходств. Он усмехается собственной шутке.
      Он никогда не посещал художественных кружков. Черт, когда он учился в старшей школе, у него почти не было времени на основные дисциплины, не говоря уже о факультативах, поэтому все, что отнимало много времени вроде лепки из глины и акварельной живописи, шло лесом, ведь надо было выживать. Буквально. Сейчас, годы спустя, он понимает, что у него вообще не было времени, чтобы развить свои творческие способности и стать художником.
      С другой стороны, Питер заслужил, так что Стайлзу следует изо всех сил постараться напортачить. Если он пихнет мужчине в лицо уродливый рисунок, у того на лбу, к превеликому удовольствию Стилински, запульсирует вена.
      Когда Стайлз начинает рисовать, понимает, что это и в самом деле довольно успокаивает. Он меняет технику, нажимая на ручку то сильнее, то нежнее, время от времени поднимая глаза, чтобы попытаться обозначить черты лица Питера. Стайлз никогда раньше не смотрел на него так внимательно.

— Так где ты живешь сейчас? — спрашивает Стайлз, нерешительно выводя изгиб подбородка Питера.

— То там, то тут, — говорит Питер.

— Я так понимаю, больше не в Бейкон Хиллс?

— Неподалеку, — как всегда уклончиво отвечает оборотень.

      Стайлзу это не понравилось. Он кладет ручку.

— Ты великолепный собеседник, ты это знаешь?

— Вообще-то, да, — уточняет Питер. Он приподнимает бровь. — Но вряд ли вопросы о моем месте жительства — это начало захватывающей дискуссии.

— Ладно, — говорит Стайлз. — Почему бы тебе тогда не спросить, как дела у меня, раз ты так хорош в дискуссиях.

— Я уже знаю, как у тебя дела, — говорит Питер. — Студент колледжа. Специалист по криминологии. Один сосед по комнате. Твою жизнь разгадать проще простого. Обеды в контейнерах, игнорирование домашних заданий, периодические мозговыносящие вечеринки в Братстве.

— Какого хрена? Так ты следил за мной? — оскорбленно произносит Стайлз. Он тычет ручкой Питеру в лицо. — И, кстати, ты ошибаешься насчет братских тусовок.

— Верно. Запамятовал, что ты ужасно непопулярен.

— Если бы я хотел пообщаться с парнями из Братства, я бы поехал к Джексону в Англию, — фыркает Стайлз. Когда он поднимает взгляд, Питер улыбается.

— Я почти забыл об этом жалком мудаке, — говорит Хейл. Затем он смиренно вздыхает и рисует темную линию в верхней части листа, быстрыми движениями водя ручкой. Похоже, он рисует пряди волос Стайлза. — Ладно. Как у тебя дела в колледже, Стайлз?

      Стайлз не хочет беседовать с кем-то, кто выглядит так, будто скорее сотрёт теркой для сыра свою кожу, чем будет болтать со Стайлзом о его прозаичной, человеческой жизни, но и в этой скользкой тишине он сидеть тоже не хочет: это сразу выдаст его незрелость. Стилински вторит вздоху Питера.

— Все нормально. Стрессово, но нормально, — Стайлз продолжает делать наброски, пока говорит. Ему кажется, что на каждый правильный штрих он делает три неправильных, и в результате получается грубо заштрихованный кошмар. Он все равно продолжает рисовать. — Дисциплины не очень тяжелые, а большинство преподов — хорошие люди. Общага тоже неплохая. У меня есть сосед по комнате, а еще одна из тех милипиздрических кухонь, которые вроде как компенсируют это.

— Очаровательно.

— А иногда, — громко протягивает Стайлз, — я готовлю макароны с сыром из коробки, но беру свои граммовки. Даже инструкции не смотрю.

      Питер присвистывает.

— Ты и впрямь живешь на грани, — невозмутимо заявляет он. — Спустись на ступеньку ниже. Притормози. Придержи свою дикость.

      Он смотрит Стайлзу прямо в глаза, продолжая издеваться над его макаронно-сырным восстанием; он, как ребенок, который рос, неизменно следуя рецептам. Однако Стайлз не хочет ничего объяснять и терпеть еще больше закатывающихся глаз и сарказма, поэтому меняет тему разговора.

— Давай поговорим о тебе, ладно? — вежливо спрашивает Стайлз, при этом намереваясь не давать Питеру возможности заговорить. — Чем ты занимался? По правде? — он машет ручкой. — Искусством? Сидишь весь день и пишешь картины дней своей славы?

— Дни моей славы, — поправляет Питер, — происходят каждый божий день.

— Ах. Включая сегодняшний день со старым-добрым мной?

— Я отказываюсь отвечать, дабы сохранить твои хрупкие чувства, — отвечает мужчина, что кажется довольно нехарактерным, учитывая, что Питер из тех мерзких, злонамеренных людей, который никогда не упускают возможности оскорбить. — Я не пишу. Но мне нравятся музеи.

— Музеи?

— Да. Они расслабляющие, тихие и полны истории. Прекрасный способ провести день.

      Стайлза веселит этот образ: Питер в свежевыглаженной рубашке неторопливо шагает по выставочным залам и останавливается, чтобы полюбоваться скульптурами, возможно, воображая себя увековеченным в мраморе и проходя дальше. Стайлзу думается, что Питеру самое место в музее. Ему слишком ясно все это видится.

— Я так понимаю, тебе эта идея кажется скучной, — говорит Питер. — Заниматься изучением картин шестнадцатого века не похоже на твой идеальный день.

      Стайлз думает о широко расправившем плечи Питере, стоящем в золотой зале, окруженный доспехами, кисточными мазками и римскими скульптурами, вписывающимися в современную среду, и обнаруживает, что ему совершенно не надоедает эта идея. Стайлз думает, что было бы неплохо увидеть сосредоточенного и, может быть, даже очарованного чем-то, помимо своего тщеславия или корыстного плана, Питера.

— Я не такой недалекий, как ты думаешь, — говорит Стайлз. — Я могу оценить искусство. Я увлекаюсь не только стрелялками и шестисекундными видюшками из Vine, — бровь Питера дергается. — Не смотри на меня так. Я не собираюсь устанавливать его на твой телефон, а потом объяснять, как им пользоваться.

— А я, — сухо произносит Питер, — не так стар, как думаешь ты.

— Да ладно? — спрашивает Стайлз, сперва пытаясь вообразить, что будет в вайнах Питера, а затем пытаясь понять, кто будет смотреть их всерьез.

— Не поучай меня, — говорит Питер. — Возвращайся к рисованию.

      Как правило, Стайлзу слушать приказы Питера не нравится, однако сейчас ему нужно уделить меньше времени остроумным препирательствам и больше вырисовыванию анатомически верных линий, поэтому он молчит и продолжает рисовать. Его версия Питера совсем не похожа на самого Питера, скорее напоминает гротескное, искаженное и корявое его лицо, но Стайлз счастлив винить в этом только постоянно поворачивающего в разные стороны голову Питера. Нарисовать неподвижную вазу с фруктами намного проще. К тому же с ними разговаривать гораздо приятнее.
      Стайлз усмехается про себя, — жаль, он не может придумать способ плавно вплести это в разговор, — и в конечном итоге вновь нечаянно отвлекается. Его рука движется чересчур уверенно, и внезапно на двумерной щеке Питера появляется совершенно неуместная темная линия.

— Ненавижу рисовать ручкой, — говорит Стайлз, облизывая большой палец и беспомощно пытаясь стереть свою ошибку. — Такое ощущение, что я гравирую что-то на камне. Мне нужен карандаш.

— Слова труса, — небрежно размышляет Питер.

— Что?

— Если боишься рисовать чернилами, — говорит Питер, — значит, очень не любишь рисковать.

      Стайлз перестает рисовать. Он помнит время, когда его жизнь состояла из сплошных рисков; он даже не был уверен, проснется ли он следующим утром, а сейчас его ругают за осторожность?

— Это так плохо?

— Бояться постоянства — скучно. Рисовать карандашом — скучно, — Питер крутит ручку возле уха, улыбаясь Стайлзу. — Лучше доверять себе и не ошибаться.

— Высокомерно, вот что.

— Ладненько. Тогда как тебе это: верить в то, что ты сможешь исправить свои ошибки.

— А ты тот самый мальчик с плаката, который исправляет свои ошибки, — глумится Стайлз. — Уверен, ты делаешь все, кроме рассылки рождественских открыток семьям убитых тобой людей.

— Мои убийства не были ошибками.

      Стайлз отрывается от своего уродливого рисунка (один глаз отказывается походить на другой) и переводит взгляд туда, где Питер сосредоточенно работает над своим наброском. Даже перевернутый, он выглядит хорошо. Множество темных линий и резкая штриховка.

— Я чувствую себя небезопасно, — невозмутимо отвечает Стайлз.

— Расслабься, — бормочет Питер. — Убить тебя было бы ошибкой.

— Почему? Потому что ты очень будешь по мне скучать?

— В этой ручке кончились чернила, — говорит Питер, резко вставая, чтобы порыться в ящике стола, и делает это так естественно, что Стайлз не понимает, пытается ли он избежать разговора или нет. С другой стороны, Питер из тех людей, которые все говорят прямо в лицо; он с радостью сам забьет гвоздь в крышку гроба Стайлза, если дело дойдет до таких ужасных обстоятельств.

      Стайлз использует кратковременное отсутствие Питера, чтобы поглазеть на его набросок. На самом деле не так уж и плохо. Совсем неплохо. Лицо Стайлза правильной формы, рот не кривой, и хотя носа по-прежнему нет, а к волосам даже не притронулись, Стилински с нетерпением ждет конечного результата. Если бы это был кто-нибудь другой, Стайлз бы оценил бы его художественный талант, но он почти уверен, что переполненное ведро эго Питера не выдержит еще одной похвалы.
      Стилински оглядывается на свои собственные работы, унылые и будто увядшие по сравнению с работами Питера, и решает послать к черту реалистичность и перекинуться на карикатуру.

— Так, позволь уточнить, — медленно говорит Стайлз. — Ты ахуенно крутой и рисковый, потому что рисуешь ручкой. А этот стержень наполнен кровью всех убитых тобою врагов.

— Раз ты так говоришь, — отвечает Питер. — Посмотри-ка.

      Внезапно на подбородке Стайлза появляется чужой мягкий большой палец, юноша приподнимает голову, и в горле перехватывает дыхание. Питер всего в нескольких дюймах от него; мужчина, как зачарованный, глядит на Стайлза, приковывая взгляд, а у Стилински в голове высокими тонами раздается: «Уходи сейчас же, прочь, нехорошо, очень-очень плохо».

— Не шевелись, — бормочет Питер, а затем убирает руку и возвращается к наброску.

— Ох, — тихо произносит Стайлз, потому что Питер всего-навсего разглядывал его черты лица, а не создавал интимный момент. Стайлзу нужно вытащить голову из задницы. А лучше вообще убрать свою голову и задницу из этого гостиничного номера.

— Если бы только у нас были цветные карандаши, — бормочет Питер, не отрываясь от рисунка. Он очень сосредоточен, и на его лоб по-дурацки свисает одна прядь волос, которую он не замечает. Стайлзу хочется заморозить время, чтобы в точности отобразить в рисунке каждую деталь. — Я бы раскрасил твои глаза.

— Они просто карие, — говорит Стайлз.

— Мм, — хмыкает Питер. Он снова смотрит вверх, обратно в глаза Стайлзу, как будто пытается увидеть что-то в них, сосчитать цветные крапинки, определить оттенок. — Очень милые.

***

— Куда ты ебаную зарядку положил? — требует Стайлз, стоя на коленях и наполовину забравшись под кровать, нащупывая розетку. — Скажи мне, куда ты ее положил.

— Нет, — беспечно отвечает Питер. — Я планирую сыграть несколько раундов Bejeweled перед сном, и моя батарея должна быть подготовлена.

— Bejeweled? Bejeweled? — возмущенно повторяет Стайлз. Он выныривает из темноты, покрытый ворсинками изнанки кровати, и на ходу бьется затылком о ее каркас. — Ай, блять.

— Я, наверное, еще проверю Facebook. Надо быть в курсе новостей.

— Погодь, Facebook? — говорит Стайлз, потирая затылок. — У тебя есть Facebook?

— Да, — говорит Питер. — Вопреки распространенному мнению, не вы одни, молодые люди, осаждаете социальные сети...

— Что именно в твоем Facebook? — требует ответа Стайлз. — Какая у тебя аватарка в профиле? О боже, какие у тебя статусы? — он подавляет фырканье. — Как много у тебя друзей? Дерек тебя заблокировал? Скажи мне, что он заблокировал тебя. А лучше просто дай мне полный список всех, кто тебя заблокировал.

— Я не публикую посты, — говорит Питер. — Мне нравится смотреть, как плохо живется другим. Людишки все документируют в интернете. Это весьма занимательно, — он делает паузу, сжимая губы в тонкую линию, наблюдая за тем, как Стайлз бросает рыться под кроватью и ищет зарядное устройство за телевизором. — Все еще ищешь зарядку? Не найдешь.

— Это комната размером с коробку. Найти ее не так уж и сложно, — Стайлз дергает за шкафчик, заглядывает за телевизор, в пустую щель, которая, не считая нескольких комков пыли и обертки от жевательной резинки, пуста. — Просто скажи, тепло или холодно.

      Питер делает паузу. Затем: «Горячо».

      Стайлз бросает на него взгляд, замечая, как беззаботно он растянулся на кровати, как он улыбается, словно бондовский злодей. Стайлз хмурится.

— Значит, ледяной холод, — решает он, задвигая шкаф.

      На поиски он тратит еще двадцать минут. Зарядки он не находит, но не сдается, пока Питер не перестанет хихикать.

***

— Почему, — угрюмо произносит Стайлз, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. — Чтобы умереть на стоянке, выбрать место потеплее ты не мог? — он наклоняет голову, чтобы можно было взглянуть на Питера, растянувшегося на кровати, и приподнять брови. — М-м-м?

— Приношу извинения за неудобства, — громко говорит Питер. Теперь Стайлз понял, что, когда он произносит слова так, будто тщательно обкатывает каждую букву во рту, это означает, что он не весел и в настроении выразить некоторый сарказм. — В следующий раз я попытаюсь истечь кровью до смерти в местечке поприятнее. Как тебе Гавайи?

      Стайлз пожимает плечами. Он не может представить, что застрять на гавайском пляже с Питером будет намного лучше, чем здесь, но, возможно, он ошибается. Холод, просачивающийся сквозь каждую трещину и щель, определенно начинает донимать. Снег окрасил небо в тускло-пурпурный цвет (хотя оно должно стать черным, как смоль) — это обещание, что в облаках появится что-то еще. На Гавайях будут пляжи, танцоры хула и сладкие алкогольные напитки.

— Если пялиться в окно, снег волшебным образом не исчезнет, — говорит Питер. — Если только ты не притворяешься, что ты в романе Бронте? Уныло глядя в окна.

      Стайлз оборачивается.

— Как же ты бесишь.

— Иди уже спать, — говорит Питер, игнорируя его.

      Стайлз хотел бы, чтобы он этого не говорил. Это заставляет их походить на счастливую супружескую пару, добровольно разделяющую постель. «Да тут вообще ничего не добровольно», — страстно думает Стайлз. Он еще раз бросает взгляд на заснеженную землю и задается вопросом, смог ли кто-нибудь отыскать свою машину в этой метели и освободить место в мотеле, чтобы у Стайлза была своя комната. Никаких следов шин не видно.
      Стилински неохотно подходит к кровати. Затем он замечает, что Питер плюхнулся посередине. В очередной раз.

— Итак, — говорит Питер, садясь на свою половину кровати. Он откидывается на подушки и протягивает руку, как будто он в кинотеатре пятидесятых под открытым небом, готовый как-то придвинуться к пассажиру рядом; это выглядит так, как будто кто-то скопировал вчерашнюю сцену в сегодня. — Придется ли нам снова пройти через этот разговор или мы можем пропустить ненужные три минуты, в течение которых ты сопротивляешься моим бескорыстным предложениям?

— Даже не начинай, — говорит Стайлз, его шея вспыхивает. — А лучше просто перестань говорить, — он устраивается на кровати, остро ощущая за своей спиной руку Питера и его приглашение, которое принимает. — Это сделает все оставшееся время, которое я проведу с тобой в этом богом забытом мотеле, сносным.

— Твой постельный флирт оставляет желать лучшего, — невозмутимо произносит Питер.

— Ага, да.

      Они вместе, единым целым, соскальзывают вниз по кровати; вторая рука Питера обвивает талию Стайлза и в конечном итоге оказывается на его животе, широкая ладонь устраивается в районе пупка. Стайлз не знает, так ли это необходимо. Он должен признать: он оценил, что Питер настолько теплый, что даже просто находиться рядом с его кожей — все равно что вытянуться возле обогревателя; однако рука на его животе, то, как эти пальцы, — ох! — невесомо скользят вверх и вниз по полоске волос, кажется излишним.

— Ты что делаешь? — усмехается Стайлз.

— Пытаюсь уснуть?

      Стайлз нахмурился еще больше. Он почти уверен, что, когда они с Питером наконец расстанутся, от этого хмурого взгляда у него появятся морщины злого старого скряги.

— Нет, это не так, — говорит он. — Ты... ты правда думаешь, что я не замечаю ... пожалуйста, просто, следи за своими руками, иначе я их отрежу.

      Стилински довольно плавно подводит черту и надеется, что к нему будут относиться серьезно, и Питер дважды подумает о навыках самообороны Стайлза, но тут лицо Хейла расплывается в хохоте, и Стайлз думает ударить его по яйцам.

— О, как мило, — говорит Питер. — Просто восхитительно. Ты правда думаешь, что я не мог предвидеть твоей атаки?

      Стайлз оборачивается и заглядывает Питеру в глаза. Рука мужчины крадется по его телу и скользит по пояснице, все еще теплая, все еще уверенная. Они ближе, чем Стайлз хотел бы.

— Ты мне угрожаешь?

— По-моему, ты первый угрожал мне.

— Так ты пытаешься меня запугать? Так, что ли?

— На самом деле я пытаюсь заснуть, — говорит Питер, высоко поднимая брови. — И быть бескорыстным, заботливым человеком, коим я и являюсь, и не дать тебе замерзнуть насмерть во сне, хотя мне даже спасибо за это не скажут...

— О мой бог, перестань болтать! — требует Стайлз, перекатываясь назад и устраиваясь на боку, смиренно ударяясь о подушку. Он не может поверить, что они лежат так близко, чтобы делить одну подушку, и все время перекидываются угрозами обезглавить другого. Что-то не очень сходится. — Просто завали ебальник.

— Ты свой первый открыл, — отзывается Питер, потому что он, по всей видимости, ребенок, переодетый в мужчину средних лет.

      Стайлз на это не ведется. Он молчит, сжав губы настолько сильно, что кажется, будто они склеены, и закрывает глаза.
      Две минуты спустя все заканчиваются тем, чем началось: рука Питера вновь лежит прямо на его талии, прикосновение удивительно нежно.
      Стайлзу требуется почти час, чтобы свыкнуться с этим и заснуть.

***

      На следующее утро Стайлз просыпается рано от неприятного запаха изношенной футболки, который забивается в нос и выводит из сна. Вот почему ответственные взрослые не носят одну и ту же одежду две недели подряд, думает Стайлз, а затем следующие тридцать минут стирает все, кроме нижнего белья, в раковине ванной, как богомолец со стиральной доской.
      Питера нет рядом, вероятно, он внизу, завтракает, а это какая-никакая благодать. Стайлзу не хочется расхаживать по комнате в одних трусах, в то время как Питер отпускает недвусмысленные шуточки, или, что еще хуже, решает воспользоваться услугами Стайлза и бросает свою одежду в раковину, чтобы парень ею занялся. После некоторого размышления он достает из шкафа мотельный халат, который, кажется, сделан из бумаги, и, прежде чем продолжить стирку, запирает дверь в ванную.
      Десять минут спустя дверная ручка дергается, и Стайлз хвалит себя за то, что думает наперед. В дверь барабанит чья-то рука.

— Занято, — кричит Стайлз через дверь. Стук продолжается до тех пор, пока Стилински не сдается и не начинает бить локтем в ответ. — Я сказал: занято!

— Что ты там делаешь? — спрашивает Питер.

— Наслаждаюсь уединением в ванне с пузырьками, — Стайлз мгновение ждет непристойного, неуместного комментария, который по его расчетам должен последовать, но ничего не слышит, поэтому на всякий случай добавляет: «Отъебись».

— О, ничего подобного, — говорит Питер. — Ты стираешь одежду?

      Стайлз хмурится. Его бесило находиться рядом с Питером, который с легкостью читает его, даже когда он не на виду. Ему нравится быть чем-то вроде закрытого ящика, а не всегда открытой книгой. Девяносто процентов людей, с которыми Стайлз знаком, узнают о нем все, стоит лишь послушать его сердцебиение или учуять тревогу.

— Раз уж у тебя такие умелые руки, — говорит Питер, — я без труда мог бы раздеться и дать тебе еще...

— Нет! — кричит Стайлз, снова стуча локтем в дверь.

— Ой, не ворчи.

      Внезапно дверь со скрипом открывается, и внутрь проникает рука Питера, держащая футболку, джинсы и носки. Стайлз бросает мокрую одежду в воду, рывком распахивает дверь и видит Питера с зубочисткой в одной руке, полностью раздетого до нижнего белья. Взгляд Стайлза быстро скользит по его удивительно подтянутым бедрам.

— Ты взломал замок? — спрашивает Стайлз, одновременно впечатленный оттого, насколько оперативно Хейл это проделал, и невероятно раздраженный. Раздражение побеждает. — Зубочисткой? Что, если бы я здесь действительно нежился в ванной с пузырьками?

— Я бы полюбовался на это зрелище, — произносит Питер, сунув комок своей одежды в ничего не подозревающие руки Стайлза. — И это определенно стоило бы взломать замок. Честно говоря, я подумывал просто оторвать ручку, но после таких выкидонов было бы трудно вернуть залог.

— Я не буду это стирать, — настаивает Стайлз.

— Вода уже есть, — Питер приподнимает брови. — Я ничего не надену, пока ты не постираешь.

— Ладно, — мгновенно произносит Стайлз и снова захлопывает дверь, прежде чем Питер замечает, что его щеки покраснели.

***

— Хорошая новость в том, — объявляет Стайлз, набив рот курицей с рисом, — что снег перестал идти.

— А плохая новость?

— Весь этот снег не растает даже под палящим солнцем.

      После того, как юноша долго пялился в окно, у него заболели глаза от этой абсолютной белизны. Стайлз потирает веки и возвращается к их импровизированному столу: тумба с телевизором с пододвинутыми к нему двумя нелепыми креслами; телевизор отодвигается в сторону, опасно балансируя на краю тумбы. Теперь она завалена китайской едой из единственного китайского ресторана, готового пристегнуть снегоступы к доставщику еды и отправить его в путь до мотеля.

— В конце концов он должен растаять, — говорит Питер.

— С каких это пор ты мистер Стакан-наполовину-полон?

— Я бы себя так не назвал, — не соглашается Питер. — Я больше мистер Осведомленный-о-простейших-законах-погоды.

      Стайлз тут же показывает мужчине средний палец и засыпает в рот оставшийся рис. Он мог бы поклясться, что в его тарелке было что-то еще, когда он встал, чтобы выглянуть в окно, из-за чего убеждается, что наряду с множеством других преступлений, Питер является еще и неисправимым вором еды.

— У нас есть печенье с предсказаниями? — спрашивает Стайлз, поднимая салфетки в поисках упомянутых угощений. Он находит две штучки (шорох фантиков не дает им укрыться) и бросает одну в грудь Питеру, который с легкостью ее ловит.

      Он рвет обертку зубами и разламывает печенье пополам. Вытаскивает листок из половинок, раздавливая большим пальцем.

— В моей сказано: «Ты проживешь долгую жизнь», — говорит Стайлз. Он бросает на Питера взгляд. — Слыхал? Так что нет смысла пытаться меня убить. Я здесь надолго.

— Здесь ключевое слово «долго», — говорит Питер. — Какой-нибудь китаец, вкалывающий за мизерную зарплату и ломающий голову над тем, чего бы еще такого придумать для этих печенек, мог посчитать двадцать пять лет долгой жизнью. Твое время может скоро прийти.

— О боги, спасибо, — говорит Стайлз, запихивая половинку печенья в рот. — Что у тебя?

      Питер разворачивает крошечную полоску бумаги.

— «Лучший способ обрести друга — стать им».

— Неплохо. Ты можешь извлечь из этого урок. Ты и это собираешься положить в свой кошелек?

— Прекрати рыться в моем бумажнике, Стайлз.

— Это был только один раз. Мое любопытство уже удовлетворено.

      Питер, кажется, не слушает; он смотрит вниз, на свое предсказание, скручивает его большим пальцем.

— Меня это очень сильно злит, — мрачно произносит он. — Печенье с предсказаниями, в котором нет предсказания. Вместо этого оно разбрасывается советами, афоризмами и прочей чушью.

— Ты что, не можешь сделать этому китайцу, о котором ты так любезно упомянул и который получает мизерную плату, поблажку?

— Это просто раздражает, вот и все, — говорит Питер, бросая свое предсказанье в кучу мусора, которую они сложили в пакет из ресторана. — Печенье с предсказанием. С предсказанием.

— Радостно видеть, что такие мелочи трогают твое сердце, — говорит Стайлз. — Будто бы из-за этого люди умирают или типа того.

— А может быть, и так, — говорит Питер, сжимая в кулаке пакет, чтобы запечатать его. Хейл выглядит так, будто душит курицу за шею. — Возможно, моя проблема с верой в печенье с предсказанием важнее всего в мире. Мы понятия не имеем, что происходит прямо здесь и сейчас.

— Могу гарантировать, что есть более трагичные вещи, чем твой гневный припадок, — заверяет его Стайлз. Он засовывает в рот вторую половинку печенья, затем замечает, что печенье Питера остается нетронутым на столе. — Можно съесть твое?

            Питер корчит гримасу.

— Можно многое сказать о человеке, основываясь на том, ест он печенье или нет, — он передает печенье Стайлзу. — Например, зрелость его вкуса.

— Иди ты, — говорит Стайлз, засовывая в рот печенье Питера. — Оно капец вкусное.

— Надо, чтобы кто-то сводил тебя туда, где есть нормальная еда, — говорит Питер с высокомерием человека, который, не попав в ловушку вихря фастфуда, в котором сейчас живут все, обыкновенно обедает, как члены королевской семьи. — В Париж, возможно.

— Бу-э-э-э! — стонет Стайлз. — Что дальше? Расскажешь, как ел багеты и пил вино под Эйфелевой башней с самой королевой? — он морщит нос. — Ты такой… иногда я удивляюсь, как твой нос не проделал в потолке дыру, когда ты идешь, задрав голову.

— Ненавидеть кого-то за то, что он много путешествовал. Как мило с твоей стороны, — говорит Питер.

— Я бы отправился на край света, если бы это означало убраться из этого гостиничного номера подальше от тебя, — ворчит Стайлз. Он обнимает руками бока. — У меня клаустрофобия начинается.

— Можешь уйти и путешествовать, сколько душе угодно.

      Стайлз смотрит через плечо в окно, тщетно надеясь увидеть голубое небо и чистые дороги, но вместо этого натыкается на то, что он уже было: снег, снег, бескрайние просторы белого снега.

— Вот видишь, ты пытаешься убить меня. Пытался раньше, и делаешь опять. Ты правда думаешь, что я выберусь?

      Питер выдыхает, долго и тяжело.

— Хорошо, — говорит он. — Чем бы ты хотел заняться?

***

— Гляди… теперь лев подходит к нему и вспоминает. Разве не трогательно? Разве это не растопило твое ледяное сердечко?

      Питер не выглядит растаявшим. Он вообще выглядит необычайно скучающим; его взгляд отрывается от телефона, который Стайлз прислонил к кровати на подушку, чтобы они оба могли смотреть. Между пробуждением и отходом ко сну проходит много часов, и Стайлз начинает понимать, как медленно проходят эти часы, когда у тебя нет долгов по учебе, которые нужно закрыть, зато в распоряжении есть интернет, и с ним затягивающая воронка — YouTube. Стайлз постукивает пальцем по экрану телефона и пытается вернуть внимание Питера к тому, что они смотрят.

— Я чувствую, что меня убивают добротой, — говорит Питер. — После этого мы будем читать «Куриный бульон для души»?

— Хорошо, Железный Дровосек, — говорит Стайлз, выключая видео, когда лев представляет своего бывшего хозяина своей супруге-львице. — Что хочешь посмотреть? Видео с Ланой Дель Рей?

— Не глупи. Мы же не занимаемся сексом.

      По животу Стайлза разливается жар.

— Даже не шути так.

— О, это не так уж и смешно.

— Не так... не так уж и смешно? Мы с тобой и занимаемся сексом — это не так уж и смешно?

      Стайлз знает, что это не смешно; он сам в последние несколько дней думал об этом больше, чем откровенно хотел бы признать. Когда Питер впервые предложил поделиться теплом тел, когда Питер сказал что-то по-настоящему приятное о его карих глазах, когда Стайлз проснулся, лежа на груди Питера. Он мог думать, сколько угодно, но определенно не был готов говорить об этом, особенно с Питером.

— Почему нет? — говорит Питер, либо играя адвоката дьявола, либо надеясь увидеть, как Стайлз взорвется, точно самодельная бомба, прямо здесь, в этой комнате, чтобы Питер повеселился. — Только после свадьбы? Ты девственник? Так?

— Чо? Нет! Я не девственник, — говорит Стайлз. Они смотрели милые видео со львами, где они свернули не туда? — И я не терплю до свадьбы. Я... я не из этих.

— Ну так, — произносит Питер. — Когда в последний раз ты занимался сексом?

— Я… я не знаю. Это не твое дело.

— Не знаешь? Неужели это было так давно?

— О боже, нет, это не так, я вообще не заинтересован вести этот нелепый разговор с тобой, — говорит Стайлз, потирая глаза, чтобы не смотреть Питеру в лицо. — Я сексуально активен. К счастью.

— К счастью? — уголки рта Питера изгибаются. — Ты пытаешься произвести на меня впечатление?

— Чего? Перестань приплетать себя, — требует Стайлз. — Я просто. Я просто проясняю.

— И много кто на тебя заглядывается?

— Ладно, так и быть. Разговор официально пошел по странному пути, — Стайлзу нужно найти запасной выход из этой темы. — Почему бы тебе не рассказать мне о своей сексуальной жизни, раз уж тебе так комфортно об этом говорить, — что ж, вероятно, это не выход.

— Все хорошо, спасибо за вопрос, — отвечает Питер. Что действительно приводит в бешенство, так это то, что ему действительно комфортно делиться всем этим, развалившись на матрасе, перекинув руку через колено, в совершенно непринужденной позе. — Всякий раз, когда я в настроении, я иду в бар, нахожу кого-нибудь достойного моего времени и провожу с ним ночь.

      Серьезно, о чем думал Стайлз?

— Как романтично.

— Не в романтике дело. Это секс. Поиск кого-то, кого можно завалить потрахаться на одну ночь.

— И ты находишь людей, которым это интересно?

— Конечно, — говорит Питер. — Все дело в подходе. Прикоснуться к чьей-то челюсти, поцеловать, всего один раз, и втянуть его нижнюю губу в свой рот. Заставить желать большего. Играть с волосами за ушком, касаться бедра так высоко, чтобы дать понять, что с этого момента вечер становится лучше.

      У Стайлза вспотел загривок, он в этом уверен. Теперь он только и может, что представлять Питера на какой-то безликой фигуре, тяжело дышащего, жаждущего, с обтянутой джинсами эрекцией; Стайлз представил, как искажается его лицо, когда он кончает, и как прокатывается по его горлу рокот. Даже мысленного образа достаточно, чтобы заставить Стайлза перекатиться по кровати на живот, прежде чем проблема в его брюках даст о себе знать.

— Можем ли мы вернуться к просмотру видео, в котором львы воссоединяются со своими людьми?

      Питер ухмыляется. Он похож на человека, который только что вытащил туз за карточным столом.

— Я заставляю тебя чувствовать себя некомфортно?

— Нет, — очень смущенно отвечает Стайлз. — Как ты и сказал, это просто секс. Это естественно. Все в порядке, — он проводит рукой по брови. — Мне просто не нужно слышать от тебя подробности, вот и все. Такие люди, как ты, они... Им следует хранить целомудрие.

— Людям вроде меня следует хранить целомудрие?

— Да! — с жаром произносит Стайлз. Может быть, просто может быть, Питер не будет говорить о своих связях на одну ночь, а Стайлз не будет представлять, какие они. Как выглядела обнаженная линия спины Питера, каковы были изгибы его задницы, какие звуки он издавал, что делали его руки. Стилински качает головой, пытаясь избавиться от мучительных мыслей. — Ты все равно не должен размножаться. Ты сделаешь одолжение всему миру.

— Ты никогда не ходил на уроки по биологии, Стайлз? Никто никогда не рассказывал тебе о презервативах и других чудесах безопасного секса? — Питер качает головой. — Кроме того, мои завоевания происходят на мужской территории.

      Боже, это тот самый момент, когда разговор не может стать хуже. Как будто небо мочится на мозг Стайлза, мозг, который раньше не знал, что а) Питер был очень сексуально активен и б) Питер предпочитает мужчин. Обычно парни, о которых временами фантазирует Стайлз, натуральные, как мамина стряпня, и совершенно недоступные, а теперь вдруг, когда он меньше всего этого хочет, он получает парня, который бисексуален и настолько близко, что Стайлз едва ли дышит.

— Тебе от этого еще больше неудобно? Ты гомофоб? — Питер щелкает языком. — Право, Стайлз. Двадцать первый век.

— Я не… нет, — Стайлз не знает, есть ли способ сказать так, чтобы все не обернулось катастрофой. Питер многозначительно выгнул бровь. — Я сплю с парнями. Ну в смысле. Предпочитаю больше их, если ты понимаешь, о чем я, — как кто-то вообще мог не понять? Ему нужно закрыть рот. — Ладно, никогда не думал, что мне придется выйти из шкафа именно перед тобой, но вот.

— Ты и Скотт?

— Чо? — что ж, очевидно, этот разговор может продолжать ухудшаться. — Нет, Скотт и я не… мы не… как бы. Мы поцеловались один раз, но были пьяны, и поцелуй был на три из десяти. Не очень. Мы больше никогда этого не сделаем.

— Когда это произошло?

— На новогодней вечеринке несколько лет назад все выпили слишком много текилы. В итоге я поцеловал вешалку, чтобы отметить Новый год, и подумал, что это был человек, и продолжал представлять ее людям своей парой. Просто чтоб ты представлял, сколько именно текилы там было, — серьезно, как они до этого дошли? — Ладно, твое любопытство утолено? Можно теперь поговорить о чем-нибудь другом?

      Питер пожимает плечами, и да, похоже, он насытился. Единственная проблема в том, что внутри Стайлза совершенно не так. В него врезаются вопросы, тычут ему в грудь; вопросы вроде «как бы выглядел секс между нами двумя?», и «что бы ты сделал со мной сначала?», и «что тебе нравится в постели?».
      Он не спрашивает. Ему нужно вымыть мозг с мылом и выйти из комнаты. Наверняка в мотеле есть кладовая, в которой Стайлзу разрешат спать? Разумеется, отсутствие мест не означает, что все комнаты заполнены? Наверняка есть несколько запасных апартаментов, спрятанных на случай, если прилетит королева?
      Он спускается вниз, отчаянный и обеспокоенный, и нет, по-видимому, нет никакой секретной комнаты, ожидающей, когда королева ее заселит. Стайлз по-прежнему в тупике.

***

      Вот и засыпать, прижавшись друг к другу, становится обычным делом. Питер прекращает говорить об этом, как просили, Стайлз об этом тоже не упоминает; все это испытание представляет собой безмолвный, тихий ритуал, в котором они ложатся в постель, Питер поднимает руку, и Стайлз ныряет под нее, прижимаясь спиной к груди оборотня. Тот факт, что Стайлз начинает привыкать просыпаться с Питером, теплым и уютным, как гигантский плед, завернувший его, по праву пугает.
      Стилински первым просыпается на следующее утро, уткнувшись лицом в шею Питера. Теплая щель между его ключицей и кроватью мягкая и манящая, а сам Питер делает вдох и выдох над головой Стайлза. Кажется легко и комфортно, так, как Стайлз не делал с кем-то никогда в своей жизни. Вдруг Стайлз осознает, что нижняя сторона его руки прижимается к животу Питера, касаясь его ран. Он немного приподнимает одеяло, желая посмотреть, но при виде ран в горле вновь возникает знакомый вкус желчи. Это не исцеление.
      Питер не может этого не замечать. Похоже, ему больно, а даже если это не так, только слепой может не обращать на это внимания. В самом деле лучше не становится: похоже, рана лишь растет, и если Питер знает почему и не говорит, Стайлзу это не по нраву. Он, может, и растерял изрядную часть своего опыта с травмами оборотней, но справиться с правдой он в состоянии. В этом он не новичок.
      И, может, Питер не обязан ему ничего говорить, но они делили зубную пасту, зарядку для телефона и пиццу, поэтому Стайлз не считает сумасшествием ждать, что Питер расскажет о зияющих дырах в своем животе и о том, как так вышло.
      Стайлз собирается прикоснуться кончиком пальца к ране, почувствовать ее, горячую, влажную или пульсирующую, но вдруг Питер просыпается, и Стайлз отдергивает руку.

— Утра, — тараторит Стайлз.

— Утра, — шепчет Питер. В такие моменты он выглядит шокирующе умиротворенным, глаза его по-прежнему закрыты, на подбородке — легкая небритость, тело горячо после сна. Стайлз настолько близко, что видит каждую пору на его коже, и что-то в том, чтобы быть так близко, разделять эту близость, заставляет Питера казаться безобидным, как будто этот человек со светлыми веснушками на носу, щетиной на подбородке и взлохмаченными бровями не может представлять угрозы для целого мира. Если бы Стайлз все еще не боролся с подступающей от вида живота Питера тошнотой, он, вероятно, улыбнулся бы тому, насколько невинно лицо Хейла, когда тот зевает.

— Можешь дать мне телефон? — говорит Питер хриплым ото сна голосом. Стайлз поворачивается, чтобы взять телефон с тумбочки, и чуть толкает Хейла в руку, тот включает его и начинает проверять электронную почту. С этого расстояния Стайлз может увидеть, что у Хейла есть подписка на Groupon. Ему присылают грёбаные сообщения с Groupon.

— Какое слово дня в словаре? — спрашивает Стайлз, все еще поглядывая на почту Питера. Мужчина смиряет его взглядом, но не пытается отчитать за то, что подглядывал.

— «Криофильный. Предпочитающий низкие температуры или хорошо себя в них чувствующий», — читает Питер. — Такой, каким ты не являешься, Стайлз, учитывая, сколько тепла ночью тебе нужно, чтобы уснуть, — он выключает свой телефон, когда Стайлз толкает его локтем в грудную клетку. — Куда ты положил зарядку?

      Стайлз усмехается.

— Я никогда не скажу.

— Я найду ее, — обещает Питер, откатываясь от Стайлза и садясь. Немедленная потеря тепла, когда Стайлза вырывают из крепких объятий, ощущается тут же, но юноша воздерживается от жалоб. Вместо этого он наблюдает, как Питер потягивается, как изгибается тонкая линия его спины, когда он поднимает руки и поводит плечами, как солнечный свет падает на спину, когда он склоняется над кроватью, чтобы взять свою одежду. Что-то в этом напоминает Стайлзу о его мыслях, случившихся несколько дней назад, когда он был погружен в фантазию об обнаженной спине Хейла и представлял, как та будет выглядеть поблескивающей потом и изогнувшейся в моменты горячего секса. Стайлз хотел было отвести взгляд, когда заметил, что Питер схватил и толстовку Стайлза, и, прежде чем тот успевает возразить, набрасывает на себя и ее.

— Перестань ее надевать, — говорит Стайлз, во рту пересохло. — Выглядит... — он сглатывает. Уютно. Удивительно. Сексуально. — …ужасно.

— Я верну, когда ты скажешь, где зарядка.

      Стайлз снова сглатывает. Будто испытание силы воли свыше.

— Ладно.

***

      В телевизоре мотеля не самый лучший набор каналов. Прогноз погоды, Гай Фийери, носящийся на кабриолете в поисках жирной еды, посредственное порно и документальные фильмы о теориях заговора и Снежном Человеке. Стайлз выбирает последнее. Сегодня вечер пятницы, а они сидят в мотеле и смотрят, как люди бегают в темноте в поисках мохнатых теней в лесу.

— Это вообще неправдоподобно, — твердо заявляет Питер. В изножье кровати разложены коробки с пиццей, на Питере все еще та толстовка, а комната начинает казаться чем-то вроде холостяцкой квартиры-черной дыры, которая их засосала. — Это фантазия, выдуманная одними людишками, которая затем навязывается другим, а те оставляют ложные следы на земле. Это порочный круг.

— Да ладно тебе. Ты оборотень, оборотень , и ты думаешь, что снежный человек не может быть настоящим?

— Нет, — категорично отвечает Питер. — Дай мне пульт.

      Стайлз встает на колени, держа пульт вне досягаемости Хейла, матрас под ним подрагивает.

— Мы будем смотреть это, — настаивает он. — Мы тебя уверовать заставим.

— Ты свалишься с кровати.

— Нет! — говорит Стайлз, чуть не падая с кровати.

      Он снова садится, прислонившись к изголовью, и вдруг понимает, что рука Питера лежит сверху, на подушке Стайлза. Он прижимается к ней спиной, и пальцы Питера касаются через футболку его плеча, тепло чужого предплечья, разливающееся по спине, странно интимно. Такое ощущение, что они киношная парочка, прижавшаяся друг к другу; тут же Стайлз начинает задаваться вопросом, какие выводы сделали бы люди, если бы они прямо сейчас заглянули в их номер. Два парня растянулись на одной кровати, прижавшись бок о бок, хотя большой матрас позволяет развалиться. Смотрят один из тех бесполезных документальных фильмов, которые обыкновенно идут по телевизору. Как будто их близость стала привычкой, как будто спать вместе для них совсем неопасно.

— Ты такой напряженный, — комментирует Питер, и тогда Стайлз понимает, что он весь сжался прямо под мышкой Питера, будто готовится взлететь с кровати, если вдруг здесь материализуются люди с единственной целью осудить его. Ладонь Питера скользит по его напряженному плечу. — Кто-то боится Снежного Человека?

— Разве человек не может просто время от времени напрягаться? — горячо говорит Стайлз, возненавидев то, как нелепо звучит эта фраза, сорвавшаяся с языка.

      Питер поднимает брови.

— Может, — он сдвигается так, чтобы его ноги были расставлены, и гладит место на кровати между ними. — Иди сюда.

      Стайлз смотрит на скомканное пятно на покрывале, на которое Питер хочет, чтобы он сел. Между ног. Боже милостивый, а что, если Питер просто хочет посмотреть документальный фильм?

— Ты просто пытаешься украсть у меня пульт, — говорит Стайлз, чуть опьяненный от мысли, что это не так.

— Или, может, я просто благодарю тебя «за спасение моей жизни», — оборотень поднимает руки и сгибает пальцы в воздушных кавычках.

      Стайлз опускает руки.

— Я спас тебе жизнь, — упрямо произносит он. — А Питер Хейл, которого я знаю, не благодарит людей.

      У Питера дергается рот.

— Может, ты меня не знаешь.

      Что ж, это определенно правда. Стайлз, ведомый интригой, как лодкой, с которой невозможно спрыгнуть, уступает и подползает к ногам Питера. С такого расстояния Стайлз непозволительно приближается к лицу Питера, половина которого освещена желтым светом лампы и отбрасывает тень его ресниц и линии носа на лицо. Стилински мгновение смотрит на него, замечает чуть состарившиеся с их последней встречи черты лица, и продолжает глядеть, пока не осознает, что Питер хмурится ему.

— Что ты делаешь? — спрашивает Питер. — Повернись.

— Повернись?

— Чтобы я мог массировать твои плечи, — отвечает Хейл. У него странное выражение лица, будто он может прочесть все мысли Стайлза, а это сущий кошмар для юноши.

      Массаж. Массаж.

«Вот он, ад», — думает Стайлз, румянец расползается по его коже, как сыпь, и он оборачивается. Ему неловко перед Питером Хейлом, а сбежать от него он может лишь в одно место — это ванная в метре от них, со стенами настолько тонкими, что с таким успехом они могли бы жить в картонной крепости, подобной той, какую мастерил шестилетний Стайлз у себя на заднем дворе. Это его ад. Его кожа так раскалилась, что может обжечь, и ему не хочется, чтобы Питер прикасался к ней и понимал, что он делает со Стайлзом; и Стилински говорит себе, — не в первый раз, — что этот всплеск жара в животе — побочный эффект от пребывания в тесном запертом помещении с Питером. Он знает, что довериться будет нерационально. Стилински немного подташнивает от одной мысли, что он думает о Питере в боксерах и в его толстовке.

      Ему нужно выбираться из мотеля. Но вместо того он позволяет Питеру чувственно снять с плеч напряжение, которое и явилось по его вине.

      Не помогает и то, что в ту секунду, когда его руки ложатся на плечи Стайлза, ладони блуждают по кругу, а большие пальцы впиваются в кожу, Стилински понимает, что Питер в этом довольно хорош, точно так же, как в рисовании, йоге и бог знает, в чем еще. Что дальше? Что будет делать Стайлз, если он узнает, что Питер прекрасно говорит по-французски, умеет играть на укулеле или сексуально чинить машины? Стайлзу необходимо перестать думать об этом, потому мысли оборачиваются фантазией, в которой Питер, измазанный машинным маслом и пылью, выгибается на его джипе и говорит что-то вроде «vous aimez le ukulélé?».

      Ему нужно сосредоточиться на чем-то другом, поэтому он сосредотачивается на телевизоре. Люди рассказывают, где чаще всего видели Снежного Человека, и Стайлз отчаянно пытается сфокусировать внимание на передаче, но руки Питера, к сожалению, переключают весь интерес на себя. Мысли продолжают возвращаться к их теплу; к тому, как они скользят сквозь ткань футболки Стайлза; к тому, как привычны стали их ласки. Питер сжимал, растирал и разминал мышцы, а юноша будто пьянел, и, если он не будет осторожен, этот массаж подействует на его член, как мелодия флейты, коей очаровывают змею.

— Только подумай, как было бы круто, если бы Снежный Человек был реальным, — бормочет Стайлз, все еще пытаясь цепляться за документальный фильм. Его глаза закрылись, а его тело стало покачиваться от каждых нажима и растирания его мускулов. — Черт, и все остальное тоже. Русалки. Лох-несское чудовище. Пришельцы, — в нескольких футах от них рассказчик повествует о наблюдениях за Снежным Человеком в шестидесятых годах. — Ты веришь в пришельцев?

— Может быть, — отвечает Питер.

— Может быть? Или да, или нет.

— Они могут быть реальны, а могут и не быть. Тот факт, что я этого не знаю, напрямую влияет на уровень моей веры в их существование.

— Расслабься, чувак, мы говорим об инопланетянах, — говорит Стайлз. Костяшки пальцев Питера поднимаются вверх по его спине, и ему приходится на мгновение прикусить нижнюю губу, чтобы не издать звуков одобрения. — Где бы они ни были, надеюсь, у них дела обстоят лучше, чем у нас на Земле.

— Что плохого в Земле?

— Экономика плохая. Расизм процветает. Люди умирают. О, и, что самое важное, в этом виноват ты, — объясняет Стайлз. — Но хочу сказать, что не все так плохо. Я понятия не имел, что ты так можешь.

— Что? — спрашивает Питер, сознательно впиваясь ладонями в изгиб плеч Стайлза.

— Делать… ох... бля… массаж, — стонет Стайлз. — Почему ты никогда не рассказывал мне?

      На самом деле ему не нужно было спрашивать. Он знает почему: потому что они с Питером никогда не были теми закадычными приятелями, которые сидят и обсуждают свои достижения, скрытые таланты, детские рождественские воспоминания и болячки. Они говорили о планах и выживании, а иногда обменивались язвительным замечаниями. В этом заключалась вся их дружба, если Стайлз вообще мог так это назвать. Он провел почти две недели в этом мотеле с Питером и до сих пор не считает, что это слово им подходит. У них определенно что-то есть, но... Что-то другое.

— У меня почасовая оплата, — говорит Питер.

— Конечно, — отвечает Стайлз. — Ниже. Вот тут.

      Рука Питера скользит к центру спины Стайлза. Это похоже на спа-процедуру: лучше, чем любое массажное кресло в торговом центре; как будто пальцы Питера стирают с кожи весь стресс, накопленный за годы. Стилински подумает лечь на живот и по-настоящему этим насладиться, но тогда мужчина оседлает его задницу, а Стайлз не уверен, что сможет пережить ощущение одетого в джинсовую ткань члена Питера, прижатого к его заднице.

— Так хорошо? — спрашивает Питер низким и таким знойным голосом, что его можно было услышать в сексе по телефону.

— Ага, — бормочет Стайлз. Йети, отчаянно думает Стайлз, они же из семейства Снежных Людей, определенно стоит поговорить о них. Йети его спасут. Из-за йети стояка не будет. — У меня спина отваливается от этого древнего матраса, — говорит он вместо этого. — Тебе повезло, что ты исцелился, и тебе не придется бороться с болями в спине.

— Полагаю, так.

— К слову, как твоя грудь?

      Руки Хейла замирают на спине Стайлза. Это всего лишь кратковременная пауза, но Стайлз ее улавливает.

— Пойдет, — отвечает Питер. Стайлз уперся бы продолжить разговор, если бы Питер не обдал его шею обжигающим дыханьем и не сказал: «Лучше снять футболку».

— Что?

      Питер тычет в ткань большим пальцем.

— Мешает. Лучше, когда кожа к коже.

      Стайлз тридцать мучительных секунд борется между своим первым решением «нет», вторым «нет» и третьим: если он скажет «нет», Питер станет расспрашивать, почему. Каким образом последний вариант получает приоритет, Стайлз не знает, потому что мгновение спустя его руки тянутся к краю футболки и стягивают через голову. Теплые пальцы Питера умело касаются его обнаженной спины, постукивая по выступам позвоночника, будто играя на пианино, и Стайлз сразу понимает, что это была ужасная идея.

— У тебя больше родинок, чем я думал, — говорит Питер.

— Ах, да, — Стайлз дергается, когда кончики пальцев Питера едва касаются основания его позвонков. — Перестань меня щекотать.

      Хейл прислушивается, возвращаясь к прежнему нажиму и впиваясь большими пальцами в тело Стайлза. Должно быть, у него на шее образовался настоящий узел, руки Питера давили на него снова и снова, как руки пекаря, замешивающего тесто. По телевизору очевидец Снежного Человека рассказывает свою дерзкую историю о том, как в роковой поездке он на несколько шагов подошел к существу. Стайлз даже не слушает.

— У тебя здесь сильно напряжено, — замечает Питер.

— Ммм, — соглашается Стайлз. — Это результат домашки, пар в семь утра и необходимости выветрить через окно запах травки моего соседа по комнате, прежде чем наш комендант нежданно заглянет нас проверить.

— Какой ты бедненький, — протягивает Питер.

— Заткнись, мне нравится моя жизнь.

      Питер вновь слушается и замолкает. Стайлз убежден, что это потому, что он слишком занят сладким запахом обмана, витавшим в воздухе, или, возможно, даже осуждает Стайлза за то, что он настолько глуп, чтобы записаться на дисциплину, которая начинается до обеда, или, может быть, Хейл сосредоточился на распутывании клубка напряжения в мышцах Стайлза. Тот никогда прежде не замечал, насколько Питер может концентрироваться на чем-то, пока не увидел, как он рисует; возможно, он относится к Стайлзу, как будто он проект, заслуживающий внимания и преданности делу.
      Хейл продолжает его щупать. Он чередует нажимы, надавливая костяшками пальцев на мышцы Стайлза, а затем пробегаясь ладонью вниз, ощупывая позвоночник. Документальный фильм превращается в белый шум, как будто нет ничего, кроме рук Питера; из-за этой изоляции Стайлз бездумно повинуется каждому звуку наслаждения, вырывающемуся из горла.
      Вдруг кажется, будто рот Питера прижимается к его пояснице, что-то мягкое и нежное, что-то вроде приоткрытых губ Питера; Стайлз чувствует, как его окатывает всплеск тепла, будто его окунули в лаву. Через секунду большие пальцы Питера оглаживают это место, и, черт, Стайлзу становится тяжело.
      Он жалеет, что не мог дотянуться до подушки, чтобы прямо сейчас можно было прикрыть ею свою промежность. Ему больше не нужно, чтобы руки Питера разворачивали на его спине узлы, ему нужен холодный душ.

— Я хочу в бассейн, — говорит Стайлз, широко открывая глаза, осознав, что этажом ниже есть огромный холодный душ.

— Чего?

— Я иду в бассейн.

— Скорее всего, он весь в бациллах.

      Стайлз тут же выскальзывает из рук Питера. Он хватает пульт и выключает телевизор, направляется прямо в ванную, чтобы взять полотенца и избавиться от стояка. Он ретировался с каким-то бешеным защемлением в бедрах, мыслями о бабушке и какой-то досадной тревогой.

— Я пойду с тобой или без тебя, — кричит Стайлз из ванной.

— Без, — говорит Питер, и это звучит так, будто он скручивает губу в отвращении.

      На самом деле тем лучше для Стайлза, которому совсем не охота видеть Питера раздетым до боксеров, его стройное тело мокрым, а плечи, растягивающимися при каждом гребке брассом. Вновь возникает непрошенная эрекция. Стайлз слышит лишь собственный взволнованный голос, говорящий Питеру, насколько абсурдно было бы представить, что они спят друг с другом, и как же далека эта наглая ложь от теперешних мыслей. Ему нужно убираться к черту отсюда.
      Он снимает полотенце с вешалки, раздевается до боксеров, берет ключ-карту с края тумбы с телевизором и направляется к двери.

— Вернусь, когда… — «Больше не буду возбужден». «Снова смогу контролировать свой пенис». «Смогу стоять и смотреть на тебя, не краснея», — устану.

      Он спешит к бассейну.

***

      Когда Стайлз приходит, в бассейне ни души, но, несмотря на почти зловещую безлюдность, оттенок воды оказывается обнадеживающе синим, вода не пахнет чьими-то недавними испражнениями. Все, что нужно Стайлзу, чтобы избавиться от эрекции, это отбросить в сторону полотенце и прыгнуть бомбочкой в воду.
      Работает. Вода явно не нагрета, она настолько холодна, что, погрузившись в воду целиком, ему кажется, будто его кожу обжигают укусы пчелы. Он выныривает, задыхаясь и дико барахтаясь.
      Он проплывает несколько кругов, пару раз пересекая бассейн, чтобы согреться. Это освежает: когда он отрывается от стены и погружается под воду, чувствуя, как в уши забивается вода, и прохладу, и отвлекается от того, что ждет его наверху. Он не знает, как ему справиться с этим: как оставаться в мотеле с Питером на совершенно неопределенное время; смотреть, как он над раковиной чистит зубы нитью; делить с ним постель; есть вместе с ним еду из доставки.

      Он толкается обратно под воду.

      Некоторое время он сидит под водой, испытывая силу своих легких и пытаясь выяснить, какой рычажок перенаправил его проводок на чувства к Питеру. Раньше его это не заботило. Раньше его проблемами были выживание, бегство от тварей, которые были быстрее, чем он, ну и учеба между делом. Теперь что, влюбляется в Питера Хейла, обнимаясь с ним ночью в постели, будто они старые любовники? Что, блять?
      Через колышущуюся рябь воды Стайлз замечает темное пятно в форме человека, приближающееся к краю бассейна. Он молит бога, чтобы, когда он вновь всплывет на поверхность, оно не окажется тем, кем он думает.

      Конечно, это он.

— Что такое? — спрашивает Стайлз Питера, протирая глаза от хлорки. — Я думал, ты останешься наверху, боясь подхватить глиста.

— Решил, что приду приглядеть за тобой, — говорит Питер. Однако он в боксерах и ни в чем больше, и, похоже, он заинтересован не просто наблюдать со стороны.

— Мне не восемь лет, — говорит ему Стайлз. — И я умею плавать, придурок.

— Молодец.

      Стайлз закатывает глаза и снова ныряет под воду, к тишине и покою. Разве Питер не переживает те же душевные терзания, что и Стайлз? Совсем? Как бы то ни было, Стайлз ведь не из головы выцепил смехотворно-тщеславное заблуждение, что для любого встречного он неотразим и что даже Питер вряд ли застрахован от его остроумия и обаяния. Хейл тоже должен это почувствовать, Стайлз в этом уверен. Так почему же он не ищет способов отдалиться от Стилински вместо того, чтобы предлагать ему массаж и ходить в одних боксерах? Питера, — Стилински это знает, — Стайлз бесит: мужчину всегда раздражали его незрелость и нетерпение, наскучивали его выходки, так зачем Питеру вообще флиртовать с ним, спать с ним и не дай бог быть с ним? Разве он не должен так же отчаянно оттолкнуть от себя Стайлза и задушить в себе непрошенные чувства? Стайлз просто все это время неправильно его читал?
      Громкий всплеск и волна воды, обрушившаяся на него, разворачивают Стайлза как раз вовремя, чтобы увидеть, как театрально погружается Питер, за что, вероятно, ожидает аплодисментов. Стайлз разглаживает влажные волосы на лбу и быстро переводит взгляд в сторону, когда над водой, будто в порнографии в замедленной съемке, появляется Питер, сверкая от капель и переводя дыхание.

— Готовишься к товарищескому раунду Марко Поло⁸? — делает предположение Стайлз. В Марко Поло нет ничего сексуального. Марко Поло — детская игра.

— Или, — говорит Питер, подплывая ближе. Его глаза синие, как дно бассейна, и Стайлз ненавидит себя за то, что вообще это замечает. — Мы могли бы устроить гонки.

— Честные гонки?

— Мы могли бы всю ночь шутить над определением честности, но да. Честные, — Питер пожимает плечами. — До конца бассейна, а потом обратно.

— Ладно. Вызов принят.

      Они одновременно отталкиваются от стены, и Стайлз бросается руками в воду, устремляясь вперед, ведомый вспышками необузданной энергии. Вслед за ним под воду соскальзывает Питер и движется, словно акула, он рядом, такой стремительный, такой резкий, что Стайлз удваивает свои усилия и толкает ногами.
      Оказавшись у стены, он тяжело дышит, а Питер уже там, прислонился и ждет своего трофея. Его глаза намного ярче, чем обычно.

— Ты считерил, мудак! — вскрикивает Стайлз. — Нельзя было врубать свои волчьи штуки во время гонки!

— Ты правда думаешь, что я буду следовать твоим правилам?

      Стайлз вытирает воду с лица и смотрит на Питера. Он никогда раньше не видел оборотня в воде, появившаяся на лице шерсть делает Питера похожим на мокрого медведя.

— Что смешного? — ворчит Питер.

— Просто никогда раньше не видел мокрого оборотня, — Стайлз кусает себя за щёки. — Тебе идёт.

      Питер ныряет обратно под воду и с неизменным своим драматическим чутьем появляется вновь, как театральная русалка, выглядя невинным человеком, без острых зубов и мокрой шерсти. Стайлз подплывает ближе и запрыгивает на него.
      Должно быть, он либо недооценил силу Питера, либо тот был совсем не готов к нападению, потому что они оба в считанные секунды погружаются под воду, барахтаясь и пытаясь вынырнуть. Когда они возвращаются на поверхность, Питер сплевывает, а Стайлз пытается вылить воду из носа, в то же время держась за предплечья Питера, как будто он его спасательный круг.

— Это было очень мило, — говорит Питер. — Ты пытался меня утопить?

      Будто у Стайлза был шанс или силы сделать это. Впрочем, это может быть первый раз, когда он застает Питера врасплох, и он должен признать, что наблюдать за взволнованностью Хейла до странности интересно.

— Может, я просто хотел узнать, как ты выглядишь совсем мокрым, — отвечает Стайлз и тут же спрашивает себя, почему из его рта выходят эти слова, эти унизительные, ужасные слова. — Ладно, теперь ты готов к Марко Поло?

— Хорошо, — говорит Питер. — Только если ты готов, что тебе надерут задницу.

«Не говори о моей заднице», — в отчаянии думает Стайлз.

— О, я готов.

***

      Стайлзу требуется всего около тридцати минут, чтобы вымотаться в этом бассейне. Еще через десять он выходит, официально заявляя, что хлорка теперь у него везде, где ей быть не нужно, и оборачивает полотенце вокруг плеч, садясь на один из пластиковых стульев у стены. Питер следует его примеру, вытирая волосы полотенцем, сидя спиной к Стайлзу. Стайлз задается вопросом, не потому ли, что не хочет, чтобы он видел его живот.

— Так что насчет русалок, — заговаривает Стайлз, отжимая край своих боксеров над плиткой. — Ты слишком крутой для бигфутов, йети и пришельцев, но все-таки. Русалки.

— Умоляю. Они ничего не могут сделать, — говорит Питер. — Если мы говорим о морских чудовищах, я бы предпочел верить во что-то поинтереснее. Например, в кадборозавра.

— Нет. Русалки, — подчеркивает Стайлз. — Я надеюсь увидеть однажды такую на пляже.

— А ты был там?

— Нет, — говорит Стайлз, переставляя ноги. — Был один раз, — продолжает он, и воспоминания возникают из ниоткуда, — когда мы с мамой и папой вместе пошли на пляж. Знаешь, есть такие воспоминания, которые просто... прицепились к тебе? Я помню, как мой отец держал меня в океане и типа поднимал меня каждый раз, когда приходила волна. Я будто… не знаю, летал, — Стайлз трясет головой. С его лба в глаза капает вода, и те начинают гореть. — Я не знаю, зачем сейчас сказал тебе это.

— Хм-м, — произносит Питер. Похоже, это весь его комментарий, и он заставляет Стайлза задуматься о том, какая нелепая часть его самого посчитала хорошей идеей поделиться с Питером этой сентиментальной историей, но вдруг Хейл говорит:
— Когда я был моложе, хотел стать профессиональным пловцом. Готовился к Олимпиаде.

— Олимпийские игры? Оборотень на Олимпиаде? Это честно?

      Питер приподнимает бровь.

— Меня никогда особо не заботило, что честно.

— Точно. Ладно. Так ты планировал читерить на пути к первенству?

— Да, можно и так сказать, но ты упускаешь суть, — говорит Питер. — Мне понравилась идея представлять страну с золотой медалью в зубах. Это меня и заманило, — взгляд Питера прикован к плиточному узору на противоположной стене, маленькой синей волнообразной полосе, тянущейся от одного угла к другому. — Иногда меня одолевает мысль обо всем, чего я никогда не сделаю, о жизнях, которые я никогда не проживу. Думаю, поэтому меня интересует идея бессмертия. Ты можешь сделать столько, сколько захочешь.

«Ох», — думает Стайлз, он все еще под мокрым полотенцем. Может быть, Питер рассказал эту историю, потому что она впрямь что-то значила для него, точно так же, как история Стайлза, и действительно: когда-то давно семилетний Питер Хейл грезил, надеялся и желал, как и все на планете. Может быть, у Питера и сегодня есть надежды и мечты. Стайлзу интересно, какие.

— Я понял, — говорит он, втягивая губы в рот. На вкус они напоминают хлорку. — Иногда мне хочется быть космонавтом. Кто не хочет быть космонавтом, верно? И я думаю о том, что, вероятно, никогда им не стану, и мне становится... странно грустно.

— Есть много чего, чем ты никогда не будешь, — говорит Питер. — Но подумай об этом. Ты один из немногих людей на земле, которые могут похвастать, что знают об оборотнях, работают с ними и регулярно пытаются выжить, — он издает один единственный смешок. — Ну. Раньше.

— Ты никогда не отстанешь, да?

— Я просто не уверен, что твоя жизнь так же увлекательна, как раньше, — произносит Питер. — И всем нравится азарт.

      Стайлз пожимает плечами. Он не уверен, что человеческое тело вообще способно выдержать столько азарта. Он скорее почти уверен, что у человека есть предел, и когда вы его перешагнете, единственным выходом, который остается, будет смерть, а Стайлз ценит жизнь. А, переживая этот азарт, он будто побывал в аду, видел такое, о чем может рассказывать своим внукам десятилетия спустя, такое, из-за чего ему даже не поверят; а теперь наступила... тишь. И нет никакого азарта. Не так много. Не так напряженно.
      Он вздрагивает под полотенцем, воздух холоден, хлорка подсыхает; он прислушивается: с боксеров на пол падают капли воды мерным «кап-кап-кап». Он глядит на Питера, все еще улыбающегося, и чувствует себя перенесенным в другое измерение, будто может сказать ему все, что угодно. Либо хлорка попала ему в ноздри слишком много раз, либо это есть настоящее утешение, дружба между ними, легкость, которой никогда не было.

— Последний раз я занимался сексом, — говорит Стайлз, — в джакузи. — Питер ничего не говорит. Когда Стайлз поворачивается к нему, его брови вопросительно приподняты. — Ты спросил. Давно, но все же.

— Нет-нет, — он подносит кулак ко рту, будто сдерживает смех. — Продолжай.

— Бассейн мне напомнил, — Стайлз качает головой; не похоже, что это хорошая история. — Я был на дурацкой вечеринке в честь Хэллоуина, на которую меня даже не приглашали, это было в доме Братства. Боже, поверить не могу, что говорю тебе это. Там было джакузи, и в нем был такой горячий парень, что я просто сказал «пошли ебаться», ну и, короче говоря... у нас там случилась восемнадцать-плюс-сцена.

— Как… негигиенично.

      Локоть Питера недостаточно близко, поэтому Стайлз целится в голень.

— Просто дрочка. Было не так уж плохо, — Стайлзу нужно время, чтобы подумать о том, как печально, что у него вообще был сексуальный контакт, достойный зваться «неплохим». — Потом мы заметили, что некоторые из его соседей по комнате пытались проверить, смогут ли выпрыгнуть из окна второго этажа в джакузи, и мы ушли оттуда до того, как это произошло. Перестань смеяться, господи боже.

      Питер не перестает смеяться. Он практически разрывается от смеха из-за истории Стайлза, и, может быть, ему стоило немного приукрасить ее и не упоминать о соседях по комнате, прыгающих бомбочкой в воду, но он явно позабыл, кто его слушатель.

— Смейся, ха-ха.

— Мне просто нравится, — говорит Питер между смехом, — что такое у тебя теперь представление об азарте. Не говорю уже о том, что думал, ты выше Братств.

— Ой, всё.

      Стайлз встает, бросает полотенце и изо всех сил пытается выдернуть Питера со стула. В какой-то момент Стайлз присоединяется к продолжающему смеяться Питеру, и ему удается поднять мужчину на ноги, а затем они начинают толкаться под знаком, запрещающим толкаться, и посреди смеха Стайлзу удается столкнуть Питера в бассейн.

      Питер выскакивает из воды через секунду, качая головой, как злой пес, больше не смеясь, но с широкой улыбкой на лице. Это единственное предупреждение для Стилински, потому что потом чужая рука схватит его за лодыжку и потянет вниз.

— Зачем ты это сделал? — спрашивает Стайлз, когда Питер вновь выныривает, мокрый и разбрызгивающий воду. Это было самое нескоординированное погружение в бассейн, которое когда-либо было в жизни Стайлза, его грудь все еще болит из-за случайного удара животом.

— Месть, — говорит Питер. — Хотя мне следовало сделать тебе поблажку. После той ужасной истории с джакузи стоило быть помягче. — он убирает волосы с лица, и этот жест заставляет Стайлза впервые заметить, что волосы Хейла на самом деле длиннее, чем он помнит, что они не так острижены, как в последний раз, когда они говорили много лет назад. — И ты сказал, что это был последний твой сексуальный контакт? Хочешь сказать, что не занимался сексом с Хэллоуина?

— Ты придурок, — говорит Стайлз. — Я экзамены сдавал. Я занятой парень.

      И Питер вновь начинает смеяться, радостно, по-настоящему, а Стайлз запрыгивает ему на спину и пытается затянуть обратно.

***

      Они возвращаются после полуночи, волосы еще влажны, а мышцы истощены. Стайлз без единой мысли падает в постель, стягивая намокшие под ним простыни, а Питер тут же следует за ним, не говоря ни слова, прижимает к груди. Либо Стайлз сегодня вечером хлебнул слишком много воды, либо это так запросто, даже приятно, будто они так делали всю жизнь, потому что он, не противясь, вжимается в Хейла.

— Было весело, — говорит Стайлз. — Я устал.

— Так бывает, когда носишься, как пятилетний, — отзывается Питер. Одна из его рук лежит на бедре Стайлза, другая — в его волосах.

— Ни капельки не жалею, — бормочет Стайлз, прижимаясь лбом к груди Питера. Он уже теплый, кожа высохла, только боксеры на его бедрах все еще холодные и влажные. — Ты не всегда такой плохой, знаешь?

      Питер смеется, скользя ладонью по затылку Стайлза. Тот, должно быть, сошел с ума, раз лежит в объятиях Питера, как было прошлой ночью и еще ночь до этого, и в глубине души он знает, что это странно и, вероятно, неразумно, но сейчас ему все равно.

— С тобой это просто, — отвечает Питер.

***

      Когда Стайлз просыпается, другая сторона кровати оказывается пуста, и если бы не звук падающей воды, юноша предположил бы, что Хейл ушел искать новые игрушки Лего, чтобы развлечься. Часы показывают 8:32, подушка пахнет хлоркой, а снаружи мир белый как никогда. Вода в ванной выключается.
      Стайлз сбрасывает с себя одеяло и из вежливости дает Питеру тридцать секунд, чтобы выйти из душа и накинуть на себя полотенце, прежде чем протиснуться внутрь, чтобы почистить зубы.
      Он заходит в ванную без предупреждения и, его взгляд сковывает поразительное зрелище: Питер балуется в ванне с мыльной водой, льющейся ему на грудь.

— Ох, блять, — ругается Стайлз, закрывая глаза рукой и чувствуя себя двенадцатилетним. — Извини. Я думал, ты принимаешь душ, — Стайлз оборачивается и упорно глядит на фарфоровую раковину. — Не думал, что ты любитель поваляться в ванне.

— Это расслабляет, — говорит Питер. Стайлз слышит звук шелохнувшейся воды и подвергается жестокому психологическому нападению обнаженным телом Питера, которое увидал за эту секунду. — Можешь повернуться, знаешь.

      Нет-нет, он не может. Стайлз замечает бедра Питера, погруженные в воду, его мокрые плечи и порядочного размера…

— Мы оба мужчины, — бормочет Питер, и снова из ванны брызгает вода, звук разносится эхом. — Не веди себя, как маленький.

— Я просто пытаюсь дать пенису уединение, которого он заслуживает, — говорит Стайлз. Он собственными глазами видит в зеркале, каким он выглядит болваном.

— Мой пенис не против, чтобы ты был здесь, — беззаботно бросает Питер, и руки Стайлза соскальзывают со столешницы.

— Ты не... ты не можешь говорить от имени своего пениса, — говорит Стайлз. Его щеки такие красные, будто напомаженная бабушка зацеловала его лицо. — Я лучше пойду.

      Он указывает на дверь. Он не может перестать думать ни о чем, кроме того факта, что позади него сейчас обнаженный Питер. Без одежды. Так обычно и принимают ванну, но все же.

— Ты всегда можешь присоединиться ко мне, если хочешь.

      Стайлз замирает. Внезапно ванная кажется полной пара, а у Стайлза в голове больше нет невинных мыслей о намыленных бедрах Питера; он невольно представляет, как Питер ласкает свой член под водой, как Питер слизывает пот с его шеи, пока он моет волосы шампунем, как Питер с такой силой вбивается в него, что через край ванны выливается вода.

— Я должен идти, — сдавленно произносит Стайлз.

      Затем он спешит вниз посмотреть, есть ли в мотеле свободные номера. Их нет.

      Какого хера они здесь делают? Стайлз чувствует нарастающее напряжение, он чувствовал его уже несколько дней, и будь это кто-нибудь другой, Стайлз бы в чем мать родила сам предложил заняться сексом на одну ночь, чтобы избавиться от всей неудовлетворенной похоти, но это Питер. И это больше не средняя школа, и больше нет драм, убийств, ситуаций жизни и смерти, толкающих их на противоположные стороны шкалы морали, но Стайлз точно не забыл ничего из этого, особенно те времена, когда Питер носился рядом в тесной футболке и превращал его жизнь в ад, да и в целом он был ненадежным козлом. Не помогает и то, что есть кое-что потревожнее, чем просто сексуальное электричество между ними: есть вместе, смотреть телевизор, играть в Марко Поло, собирать Лего и впервые в жизни по-настоящему разговаривать друг с другом. Это ужасно мучит Стайлза, заставляя думать, что одной ночи может быть недостаточно.
      Когда это вообще произошло? Как они перешли от угрозы Питеру провести границу по кровати к приглашению Стайлза принять вместе в ванну? Так происходит, когда проводишь двадцать четыре часа в сутки с кем-то в маленькой комнате мотеля, это вроде какого-то извращенного Стокгольмского синдрома или эффекта заложника? Тот факт, что он бродит по вестибюлю мотеля, хотя на самом деле ему хочется вернуться наверх, залезть в ванну к Питеру в одежде и во всем остальном и сделаться с ним невероятно грязным, вызывает беспокойство.
      Может, им стоит об этом поговорить. Теперь они оба взрослые, Стайлзом больше не управляет истерический адреналин его подростковых лет, и он имеет право по-взрослому обсудить с Питером то, почему они друг с другом заигрывают, ходят вокруг да около и к чему тонко намекают. Как Стайлзу кажется, Питер лишь забавляется, хочет узнать, как далеко сможет зайти, прежде чем сломается Стайлз, и вот теперь юношу мучит желание прижать Хейла к стене и наброситься на него. Это достойно разговора или двух.

      Когда он возвращается, Питер выходит из ванной комнаты с обернутым вокруг бедер нечеловечески маленьким полотенцем. Это, вероятно, отвлекло бы Стилински, если бы пулевые отверстия не сочились черной мерзостью из живота Питера.

— Куда ты уходил? — спрашивает Питер.

— Твой живот, Питер, боже мой, — выдыхает Стайлз. — Ты сказал, что исцеляешься, ублюдок.

— О, это, — говорит Питер, глядя вниз. — Я уверен, что все в порядке.

— А выглядит не очень. Это выглядит… Господи, я даже не хочу это описывать, — Стилински медленно движется, оглядываясь через плечо, к двери. — Я принесу несколько полотенец. И ведро антисептика, если он здесь есть.

      Когда дверь закрывается, Питер рычит ему вслед: «Я в порядке! В порядке!». Однако из старых добрых деньков Стайлз прекрасно знает, что, когда что-то, похожее на черную патоку, начинает сочиться из ран, дело пахнет жареным.
      Когда он вернулся, обложенный полотенцами, из-за которых поругался на стойке регистрации, Питер, сгорбившись над унитазом, извергал что-то, похожее на расплавленную смолу. Он повернулся к Стайлзу и почерневшими губами произнес: «Ладно, я не в порядке».
      А после, второй раз за две недели, Питер потерял сознание.

***

      Следующие пять минут Стайлз вытаскивает бессознательное тело Питера из ванной, в очередной раз жалея, что не занимался с гирями, и повторяет в цикле:

— Какой же ты, блять, тупой, поверить не могу! Боже мой, Питер. Я больше никогда тебе не помогу. Никогда. Знаешь, почему? Потому что отказываешься от помощи, пока не начнешь выблевывать в унитаз всю свою черную душонку. Если ты выживешь, я сам тебя убью. Клянусь, убью. Блять, да проснись ты. Ты не можешь умереть в номере мотеля, это так недостойно, это так… так не в твоем стиле. Ты меня с того света достанешь, если я позволю тебе умереть вот так, я это знаю. Блять. Блять! Я не знаю, что делаю.

      Стайлз тащит его на ковер, без толку дрожащими руками размазывая черное месиво по животу Питера, пытаясь вспомнить особенности обращения с ликантропическими ранами. Однажды Стайлзу почти пришлось отрезать Дереку руку, и, — о боже, — неужели ему придется распилить Питера пополам, как будто это какой-то фокус? Его тело пытается исцелить само себя, Стайлз это знает, но сейчас Питер без сознания, а как может тело исцелиться, если даже не бдит? Стайлз хватает Питера за подбородок и трясет, каждый дюйм его дрожит, тогда юноша делает первое, что приходит в голову: откручивает крышку ближайшей бутылки с водой и выливает ее на лицо Питера.

      Из позитивного: Питер просыпается, из негативного: Стайлз не уверен, что только что не утопил человека бутылкой Evian. Глаза Питера распахиваются, его рот в дрожащем вздохе дергается через боль, а туловище его агонически изгибается волной на полу. Стайлз напуган, сам не свой, в абсолютном ужасе.

— Срань господня, блядский чёрт, слава богу, — хрипит Стайлз. Его не волнует, если он излишне драматичен; еще одна минута без кислорода, и Питер станет одним из найденных в номере отеля безжизненных тел, над которыми полиция ломает голову неделями. — Не мог бы ты прекратить терять сознание, пожалуйста, пожалуйста? Ты меня до инфаркта доведешь, — Стилински касается одного из пулевых ранений на животе Питера и резко отстраняется, когда мужчина шипит. — Что происходит?

— Они должны выйти, — говорит Питер.

— Чо? Пули? Ты сказал мне, что нет!

— Я ошибался.

      Этого Стайлзу хватает, чтобы внезапно до бесконечности, неотвратимо рассердиться. Он чувствует, что его заманили к Питеру под ложным предлогом, и теперь он и сидит с ним в этой комнате мотеля под ложным предлогом; у Хейла было целых две недели, чтобы рассказать Стайлзу правду о треклятой ране. Стилински теперь опасается, что прямо из груди вдруг высунется драконья голова. Но нет, ему пришлось дождаться последней секунды, пока Хейл не прекратит дергаться, тяжело дышать и стонать на ковре под слепыми руками Стайлза, а тот злится на самого себя, потому что видел, что оборотень не исцеляется и ничего не говорил, никогда не пытался.

— Скажи прямо, — требует Стайлз, дрожа пальцами над вздымающейся грудью Питера. — Что на самом деле произошло? На самом деле?

— Стайлз, — рычит Питер, словно предупреждая его, но что он собирается сделать со Стайлзом, когда сам корчится на земле, как черепаха на панцире?

— Что случилось? Не говори, что ты оказался не в том месте и не в то время, черт возьми, — Хейл молчит, тогда Стайлз сжимает руки в кулаки и кричит: «Питер».

— Охотники, — кричит Питер в ответ, и он одновременно в ярости, смущении и агонии. — Их оружие улучшилось с тех пор, как я видел его в последний раз. У них новая техника, новые пушки.

— Какие пушки? — требует Стайлз.

— Особые пули. Тело их отвергает. Не может исцелиться.

      Новая волна гнева обжигает Стайлза, как лава; Питер здесь уже несколько недель, делает вид, что все в порядке, игнорируя смертельно опасные предметы в животе, и все ради чего? Чтобы поддерживать имидж своей неумолимой силы и непобедимости?

— Ты прикалываешься, — говорит Стайлз. — Если бы ты щас не истекал кровью, я бы тебя убил, — из торса Питера прямо на ковер стекает еще больше черноты, и Стайлза начинает подташнивать. — Ладно, неважно. Ты все это время знал, и ты не... ты не сказал ни слова?

— Я не знал, — бормочет Питер. — Думаешь, мне нравится быть при смерти?

— Я думаю, тебе нравится устраивать шоу; я думаю, тебе нравится изводить меня до сумасшествия!

      Губы Питера мгновение искажаются в гримасе боли и расплываются в тонкий мимолетной улыбке.

— Я польщен, — говорит он, — оказывается, я могу мучить тебя мыслями о своей смерти...

— Не сейчас, Питер, — перебивает Стайлз. Он все еще очень зол. Очень-очень зол. — Вернемся к пулям. Что случилось с охотниками?

— Я столкнулся с несколькими. Видимо, вторгнулся на их землю; подстрекал их, мы подрались, обязательно говорить об этом сейчас?!

— Видишь, — в ярости произносит Стайлз. — Вот, о чем я говорил: вот так ты берешь и находишь проблемы, и это полный дебилизм. — он так взбешен, что ничего перед собою не видит. — Что пули делают с тобой?

—Убивают, наверное, — говорит Питер. Его лицо становится все бледнее и бледнее, слова обрываются. — Жрут мои внутренности. Медленно выпускают яд. Смею предположить, что он только что достиг моего желудка, может, поджелудочной.

— Вау. Технологии охотников впрямь продвинулись вперед, да?

      Питер вскидывает голову, словно разъяренное чудище.

— Ну ты же свалил из этого мира, да? — он со стоном роняет голову обратно на ковер, его сжатые в кулаки пальцы побелели. — Ты же чертовски этим гордишься. Малютка Стайлз, свободный от опасности.

— Ты когда-нибудь можешь заткнуться? — говорит Стайлз. Ему нужно сконцентрироваться, а он не может, когда Питер бесконечно тявкает ему в ухо о том, о сём и бог знает, о чем еще. Все начинает сливаться в визжащий белый шум. — Скажи, что делать.

— Вытащи их, я уже, блять, сказал.

— Как? Как мне, блять, просто вынуть пули из чьего-то живота? — ампутация руки Питера начинает звучать идиллически.

— В ванной пинцет есть, — ворчит Питер. — Возьми.

— Разве нельзя просто позвонить в 911?

— Нет, — хрипит Питер. Стайлз не помнит, когда в последний раз видел его таким беспомощным, особенно с учетом того, что Хейл гордится тем, какой он сильный и всеведущий злодей, всегда готовый нанести удар из-за угла, а не кричать от боли на полу. Его глаза вспыхивают то голубым, то электрическим оттенком льда, а затем снова становятся синими, как экран телевизора с белыми полосами, и в них боль и мрачная уязвимость, которые разум Стайлза отказывается ассоциировать с Питером. — Тёрстон. Просто убери по кусочкам, Тёрстон, ради бога.

      Его рот кривится от новой вспышки боли. Неприятная картина его торса, распластанного на полу, совершенно не вяжется с Питером. Настолько, что Стайлз чувствует, как бешено бьется сердце. Он инстинктивно протягивает руку, пытаясь остановить кровотечение ладонями.

— Пинцет, — опять ворчит Питер. Его рука выбрасывается вперед и обхватывает запястье Стайлза так сильно, что становится больно. — Возьми пинцет.

      Стайлз кивает и с некоторым усилием высвобождает руку. Он может сидеть здесь, вопить и паниковать или может направить ту часть своего шестнадцатилетнего «я», которая была ведома ошибочным инстинктом и медленными рефлексами и каким-то образом всегда выживала. Стайлз одновременно ненавидит и восхищается этим ребенком, смутно вспоминает о нем, как люди вспоминают старые зернистые домашние фильмы, затерявшиеся в подвале. Тот Стайлз был смелее нынешнего, а ведь Стилински всегда ошибочно полагал, что смелость, как и тревога и длина волос, несомненно, росла с возрастом. Оказывается, смелость больше похожа на мышцу, которая со временем атрофируется, если не заниматься спортом.
      Его руки дрожат, когда он пытается вытащить пинцет из-под всех бесплатных туалетных принадлежностей, которые они сложили на столешницу в ванной. Его ноги трясутся тоже. Ему сейчас приятнее звуки падающих на пол предметов и собственное прерывистое дыханье, однако слух улавливает лишь стонущего от боли за пределами ванной комнаты Питера. Он должен сосредоточиться; он может это сделать. Наконец он хватает пинцет, сжимает его в кулаке и бросается обратно, падая на колени рядом с Питером.

— Я же убью тебя, — говорит Стайлз, и теперь его голос тоже дрожит, как будто ему снова восемь лет, и он проигрывает в игру «Операция», потому что каждый раз, когда он пытается перестать дрожать, трясется еще больше. — О Боже.

— Не убьешь, — бормочет Питер. — Ты причинишь мне немало боли, что, полагаю, для тебя звучит замечательно, но ты не убьешь меня.

— Я не хочу причинять тебе боль! — вопит Стайлз. — Я не… я такого натворил в старшей школе, я не хочу… — он роняет пинцет и проводит руками по липкому лицу. — Зачем мне вообще ехать за тобой после твоего звонка, если я хотел, чтобы тебе было больно?

— Хм-м, — произносит Питер, он даже в мучительной боли умудряется поддразнивать, что либо чрезвычайно впечатляет, либо чрезвычайно глупо. — Может, ты влюбился в меня, — его руки выбрасываются вперед, чтобы схватить ближайшую конечность Стайлза: его локоть. — Разберемся позже.

— Как ты можешь быть таким бесячим в такое время, — бормочет Стайлз, поднимает пинцет и пытается отбросить все, кроме текущей задачи.

      Он сможет это сделать. Возможно, ему придется притвориться, что сочащиеся, почерневшие раны Питера не более чем сценический грим, но он сумеет проглотить ком, подкатывающий к горлу, и сделать это. Он много лет боялся смерти, быть слабым звеном, полагался на более сильных, быстрых и менее человечных людей вокруг себя; а теперь он здесь, заботится о ком-то, кто находится опасности, и пора ему выяснить, как это сделать.

      Он сжимает пинцет и принимается за работу.

      Первый вздох боли Питера обжигает Стайлза льдом, но он отказывается слушать. Он выкапывает кусок пули и роняет его на ковер, и осознание бьет его по голове, как свалившаяся на голову наковальня: пули разлетелись на несколько частей.

— Они все раскололись, — говорит Стайлз, его губы продолжали шевелиться, рот говорил. — Это будет весело.

— Помолчи, — рычит Питер.

      «Это мои слова», — думает Стайлз, вспоминая, как затащил сюда Питера в ту первую ночь и в лифте умолял его заткнуться, как он хотел уйти как можно быстрее, а теперь прошло уже две недели. Все кажется другим, кажется, что изменилось, и Стайлз не может не задаться вопросом, как будут выглядеть еще две недели с Питером, но сначала он должен спасти его жизнь, если хочет увидеть все своими глазами.
      Он возвращается к пинцету. Питер кряхтит и рычит, его спина выгибается над полом, а его кулаки белеют, сжимая короткий ворс ковра, но Стайлз не может позволить себе смотреть на все это. Он хватает еще кусок, еще один, не позволяет себе остановиться.

— Поторопись, — говорит Питер. Похоже, он пытается оставаться в сознании, и, когда Стайлз поднимает на него взгляд, его зубы оказываются стиснуты, а глаза горя ярко-голубым, сверхъестественно-голубым, будто боль пронизывает его, как молния. — Тёрстон.

— Блять, я почти закончил, — обещает Стайлз. Он тянется к руке мужчины, хочет дотронуться, и позволяет Питеру выжать жизнь из своих пальцев, в то время как сам уверенной правой рукой входит пинцетом в последний раз за последним осколком пули.

      Он достает его. Ему хочется швырнуть его через всю комнату, чтобы придать победе драматичности, но Питер почти сломал кости его левой руки, и Стилински, вероятно, следует сосредоточиться на этом. Он, вдруг обессиленный, роняет пинцет. По крайней мере теперь он знает, что карьера хирурга определенно не его призвание.

— Все… все кончено, — говорит Стайлз. — Не ломай мне руку.

      Питер отпускает его. Он лежит на ковре и выглядит полумертвым, с закрытыми глазами и клыками в каком-то неконтролируемом волчьем оскале в моменты неописуемой боли, но его дыхание становится мерным. Кровотечение прекратилось, и худшее позади. Стайлз поддается импульсу, с которым борется с тех пор, как все это началось, и хватает Питера за безвольную руку, прижимая пальцы к точке пульса. Его сердцебиение невероятно торопливо, удары быстро сливаются воедино, но они есть.

— Я в порядке, — говорит Питер. — Уже лучше.

      Стайлз кивает. Он не может поверить в то, что только что произошло. Он не может поверить, что Питер на самом деле жив, вряд ли в целости и сохранности, но жив. Стайлз распускает узел напряжения в груди с глубоким вдохом.

— Кстати, — говорит Стайлз, сердце все еще застревает в горле. Его руки черны от жидкости, вытекшей из груди Хейла, но он хотел бы прояснить кое-что, прежде чем вымыться. — Кто, черт возьми, такой Тёрстон?

      Брови Питера сдвигаются на переносице. Он немного приподнимает голову над полом.

— Ты?

— Я?

— Ты.

      Стайлз качает головой.

— Это точно не мое имя, — он чуть хохочет. — Слава Богу.

      Питер усаживается, приподнявшись на локтях.

— Я был уверен. Ты уверен?

— Я уверен.

      Стайлз не знает, как они перешли от ситуации жизни и смерти к безудержному смеху, но следом он замечает, как согнулся от смеха пополам, и слезы брызнули из его глаз, и к нему даже присоседился Питер. Он смеялся до тех пор, пока у него не заболел живот и не заныл рот. Сколько времени прошло с тех пор, как его жизнь была такой безумной? А теперь будто первый раз.
      Он встает, когда его легкие вновь наполнились кислородом, затем поднимает Питера на ноги и смотрит на кровавое месиво на ковре. Пол липок от черных пятен и выглядит настолько зловеще, что Стайлзу хочется нарисовать демонические символы на стенах, чтобы завершить картину для горничных, которые зайдут сюда после их ухода.
      Стайлз с грустью глядит на это. Похоже, это единственное доказательство того, что эти последние две недели были настоящими.

— Нас штрафанут.

      Это забавно, Стайлз вновь взрывается смехом. Часть его должна была догадаться, что Питер ни за что не смог бы выехать из комнаты мотеля, не разрушив, не поломав чего-то или не накликать на нее беду.
      Стилински смотрит на мужчину, стоящего на ногах, но все еще чуть пошатывающегося, с пепельной кожей; его живот все еще медленно затягивается, кожа образует зажившую, чистую поверхность. Стайлзу хочется поцеловать его, и ему это не кажется лишним, хоть и десять минут назад он клялся убить Питера. Может быть, это потому, что ситуация кажется подходящей и героической, как будто они только что победили общего врага, и теперь время обниматься и праздновать; Стайлзу не терпится сделать это: подойти ближе, наклониться и поцеловать Питера с таким смаком, что у них закружится голова, но его руки липки, а ноги еле держат, и это, вероятно, не самое романтичное время для поцелуя.
      Может, сейчас нет для него подходящего времени. Может, Стайлзу вообще не следовало этого делать.

— Выглядишь ужасно, — говорит Питер.

— На себя посмотри, — отвечает Стайлз, вытирая руки о брюки. — Чур я в душ.

***

      Стайлз принимает душ первым, а следом за ним туда запрыгивает Питер, а пока он там, смывает себя пятна той черной дряни в канализацию, Стайлз с рассеянным видом сидит под полотенцем на краю кровати, листая немногочисленные каналы. Открыв дверь, Питер в облаке теплого пара выходит из ванной, Стайлз с радостью замечает, что его грудь наконец зажила. Подумать только, что все это: телефонный звонок, поездка сюда, последующие две недели снега и изоляции — произошло только потому, что Питер в типичной для себя манере наткнулся на нескольких охотников.

— Ты выглядишь лучше, — говорит Стайлз. Раньше он этого не замечал, но теперь, когда кожа Питера преобразилась, он видит, что последние несколько дней он был ужасно бледен. — Извлечение паразитических пуль идет тебе на пользу, да?

— Что по телевизору?

— Ничего, — вздыхает Стайлз. — Хочешь глянуть?

— Я хочу спать, — отвечает Питер. И пусть его кожа вновь приобрела румянец, сам он по-прежнему выглядит подавленным от усталости. Он выключает свет в ванной и забирается на кровать, натягивая на себя одеяло.

      Он выглядит ужасно маленьким под слоями постельного белья. Маленький, усталый, выжатый и далеко не такой опасный, каким всегда представлялся Стайлзу. С тех пор, как он познакомился с Питером, этот образ всегда напоминал плохо освещенную фотографию из ежегодника, со сплошными гнетущими тенями, кривыми улыбками и загадочной, сверхъестественной тьмой. Прямо сейчас Питер, завернутый в колючее одеяло, залитый желтым светом лампы, терся растущей щетиной о наволочку. Несоответствие трудно не заметить.

— Ты в порядке? — спрашивает Стайлз, выключая телевизор.

— Буду, — медленно охает Питер. — Завтра буду блистать. Тебе надо забыться и выспаться после этого сурового испытания.

      Стайлз уже много лет пытается отоспаться после своего прошлого. Кажется, это не помогает. Иногда по ночам он просыпается, вспоминая липкий ужас, свои дрожащие ноги, то, каково было бежать и бежать и при этом никогда не чувствовать себя в безопасности.

— Во-первых, хорошо, что мне незачем высыпаться, — продолжает Стайлз, хоть и хочет замолчать. Ему кажется, что чем больше Питер толкает, тем больше капризный внутренний ребенок скулит, рычит и хочет очнуться, хочет исследовать, бежать, плакать и прятаться, как раньше. Если Питер будет настаивать, Стайлза вдруг прорвет сказать: «Куда бы ты ни пошел, возьми меня с собой», — и это глупо, это очень-очень глупо.

— Я слышал твое сердцебиение, — говорит Питер, — когда ты вынимал пули. Я слушал. Ты был взволнован.

— Я был в ужасе, — рявкает Стайлз.

      Питер мгновение молчит. Он осторожно похлопывает по простыне рядом с собой, приглашая Стайлза.

— Выключи свет, — приказывает Питер.

      Стайлз слушается, бросает полотенце в ванной и натягивает нижнее белье, прежде чем залезть под одеяло и выключить прикроватную лампу. Простыни прохладны, он чувствует это кожей, а кровать на ощупь так мягка, что заставляет его уснуть за секунды, будто бешеная работа сердца выжила из него все соки.
      В темноте легко пережить то, что произошло. Всю кровь. Всю дрожь. Все мысли, заставшие Стайлза увериться, что он облажался. Не облажался, однако так легко мог это сделать, и Питер мог умереть прямо здесь, на ковре, а все потому, что он не знает, как схорониться, как избежать неприятностей, как избежать охоты. Стайлз думает, что никогда не научится. Либо Хейл считает себя непобедимым, либо просто не хочет этого, слишком увлечен азартом погони, бегством от опасностей и поиском опасностей, живет жизнью, полной крайнего возбуждения.
      Стайлз слушает дыхание мужчины по другую сторону кровати, то, как вздымается, как опускается его грудь, тихо, раз за разом. Стайлз перекатывается на бок, пытаясь сосредоточиться на менее темном среди теней лице Питера.

— Когда ты понял, что с пулями что-то не так?

— Несколько дней назад, — отвечает Питер. — Я не был уверен, что именно было не так, до сегодняшнего утра. Я провел небольшое исследование и понял, что.

— Надо было проверить раньше, — говорит Стайлз. Он знает, что говорит, как мать, надоедливый родитель, который ругает ребенка, но ведь и левая рука Стайлза все еще болит из-за того, как сжимал ее от боли Питер, из-за того, как его лицо исказилось от боли.

— Со мной все нормально, — говорит Питер. — И это все, что имеет значение.

      Звучит как «я не жалею об этом». Как будто Питер физически не может признать своих ошибок, он всегда будет искать приключений на свою голову и никогда не сбавит обороты.

— Тебе это никогда не надоедает? — бормочет Стайлз. — Истекать кровью на улицах. Убегать от охотников. Никогда не знать, когда кончится удача.

— Я уже говорил тебе, Стайлз, я не могу сбросить эти кандалы.

— Но это так, — настаивает Стайлз, перекатываясь на спину и пристально вглядываясь в серый потолок. — Просто не создавай проблем. Не будь мудилой, в которого люди из мести бросаются камнями.

— Поздновато для этого.

      Стайлз тихонько вздыхает. Он думает о Скотте, как тому удалось вырваться из бесконечного круговорота рисков и смертельных опасностей, его это уже давно не касалось. Возможно, сравнивать Питера со Скоттом не стоит, ведь Хейл не так добросердечен.

— Убийства вышли из моды — вот, что я хотел сказать.

      Питер раздражается.

— Откуда тебе вообще знать, Стайлз? — спрашивает он. — Ты не живешь моей жизнью.

— Это уж точно.

— Ты живешь, засыпая в лекционных залах, делая бумажные самолетики в своей комнате общежития и начиная умирать от скуки настолько, что приехал за мной сюда.

— Это неправда, — рявкнул Стайлз. — Мне не было скучно, мне было… — он закрывает свой проклятый рот, ненавидя себя. — Мне было любопытно. Это была ностальгия. Дело даже не в том, что я скучаю по аду, в котором жил всю старшую школу, а...

      Он делает глубокий вдох. Питер заканчивает мысль за него.

— Ты скучаешь по азарту.

— Да, возможно.

      Кровать сдвигается. Матрас скрипит, и этот звук пронзает бесшумный воздух. Стайлз действительно соскучился по этому, но есть еще очень много того, по чему он не скучает, например, мысль причинить боль своему отцу, потому что однажды Стайлз мог оказаться разорванным напополам в лесу, или размышления о том, каково будет пойти на похороны Скотта, или как его оценки едва не скатывались до двоек, потому что он был слишком занят, чтобы учиться. Он помнит, как становилось все хуже и хуже, как нарастали проблемы, как он не успевал передохнуть, а теперь жизнь налаживается, и он может учиться, смеяться и проводить время со своими друзьями.

      Во всяком случае, с теми, кто выжил.

      Было бы безрассудно отказаться от всего этого. Они с Питером просто из разных миров. Это было очевидно тогда и очевидно сейчас. Питер — вечный сорвиголова, красивый, но опасный, интригующий, но никем не любимый, настоящий Марлон Брандо из фильма «Дикарь», но Стайлз не поведется. Не станет. У него дома, в крошечной комнате общежития, есть настоящая жизнь, и две недели в номере мотеля ничего не поменяют.
      Он переворачивается на этот раз лицом к другой стороне и засыпает.
      Когда наступает утро, снег уже растаял, можно ехать.

***

      Когда Стайлз просыпается, на часах восемь утра. Питер все еще спит, по-видимому, измученный вчерашней операцией по извлечению пуль из его живота; его дыхание глубоко и тяжело, будто он еще в муках глубокого сна. Стайлз приподнимает одеяло и проверяет его обнаженную грудь: гладкая, здоровая, прекрасно зажившая кожа предстает его взору.
      Не задумываясь, он протягивает руку и прикасается. Питер не шевелится и не просыпается, поэтому Стайлз сжимает ладонь и ощущает его тепло, мягкость чужого живота. Как может такой холодный внутри быть таким теплым снаружи? Или он на самом деле никогда не был таким холодным, а Стайлз просто никогда не удосуживался узнать?
      Он смотрит на закрытые глаза Питера, на его взъерошенные после сна волосы, на расслабленные пальцы, сжимающие одеяло. Он выглядит таким нормальным, таким невинным, совсем не похожим на того, кто несколько часов назад кричал на Стайлза, чтобы тот спас ему жизнь.
      Стайлз не сможет с этим справиться. Не с перерывами, не постоянно, не всегда. Еще со школы он изо всех сил старался отстраниться от всей этой драмы, даже зашел так далеко, что задался вопросом, почему его младший я был так одержим быть убитым в нежном шестнадцатилетнем возрасте и разбить сердце своего отца. Может, это были острые ощущения, адреналин, чувство, что почти умираешь каждый нечетный день или около того, но Стайлз оставил все в прошлом.

      Вот почему в его жизни просто нет места для Питера.

      Он думает о том, чтобы остаться в этой постели, о том, чтобы понаблюдать, как трепещут глаза Питера при пробуждении, увидеть, как утренний свет заливает его щеки, увлечься этой мыслью, и наклониться, и поцеловать его, сонного, теплого.
      Он встает и начинает собирать вещи до того, как Питер проснется. Сбрасывает покрывало, соскальзывает с матраса и направляется в ванную, чтобы начать собираться.
      Когда он через три минуты возвращается и смотрит на кровать, видит, что Питер встал, глаза его приоткрыты, а подушки сдвинуты вверх, под голову. Он выглядит таким милым, лежа вот так спокойно после сна, завернутый в мятое покрывало, со здоровым румянцем на щеках, что Стайлзу хочется плакать.
      Вместо этого он прежде, чем Питер успевает что-то сказать, сухо говорит ему:

— Дороги выглядят лучше.

      Питер приподнимает бровь. А Стайлзу так и хочется залезть в кровать и украсть его тепло.

— Полагаю, ты уходишь.

— Ммм. Сейчас собираюсь.

      Сердце пропускает удар. А затем:

— Ты ведь взял с собой не весь лосьон?

      Стайлз качает головой. Он хочет схватить Питера за волосы и крикнуть: «Это все, что ты можешь сделать? Это все, что мы можем сделать?»

— Я даже оставил зарядку. Скажи спасибо.

— Уверен, что не хочешь забрать ее назло?

      Стайлз чувствует, как его лицо подергивает судорогой, левая бровь на секунду приподнимается. Может быть, Питер подкармливает его метафорами, называя злопамятным и смешным за то, что он уходит сейчас, но главное бьет по Стайлзу колом: Питер не останавливает его. Может, все это было всего лишь развлечением для Питера, интересными выходными, возможностью подразнить и пофлиртовать с кем-то, как когда люди подмигивают красивым незнакомцам на дороге, пока горит красный свет. Это не имело значения. Питер живет своей жизнью, избегая привязанностей, оставаясь независимым и появляясь только тогда, когда ему это выгодно, и почему несколько лет должны были изменить его? Почему Стайлз должен был изменить его?

— Я ухожу, — говорит он. — Но заберу туалетную бумагу.

      Питер, все еще уставший или ужасно безразличный, пожимает плечами и встает с кровати, почесывая живот. Он безупречно затянулся, с грудной клетки больше не капает гной. Стайлз, должно быть, должен ощутить чувство выполненного долга за то, оказал помощь в выздоровлении оборотня. Стилински переводит взгляд от нежного здорового участка кожи торса.

— Невероятно. Ты запихнул три вещи в пакет, — замечает Питер, затем закрывается в ванной. Стайлз слышит, как с другой стороны двери поворачивают кран. Может, Хейл чистит зубы. Может, зубной нитью, и полоскает рот. Может, Стайлзу не следовало этого знать.

      Он проверяет полки и шкафы, пока Питер в ванной, на случай, если тот запер в них вещи Стайлза, чтобы привести в порядок или до чертиков разозлить Стайлза и оставить вещи на всякий случай. Он ничего не находит, пока не добирается до крайнего стола рядом с Питером, а там, прямо под нетронутой библией, их наброски друг друга, сделанные несколько дней назад.
      Стайлз вытаскивает их. Его рисунок выглядит отвратительно: пародия, над которой застонал бы даже карикатурист, и сходство присутствует только в волосах на лице. Стайлзу пришлось приложить огромные усилия, чтобы аккуратно нарисовать и растушевать. Он вспомнил, какими чернильными были его пальцы после этого и сколько мыла потребовалось, чтобы вымыть руки.
      У Питера лучше. На Стайлза действительно похоже: и глаза симметричны, и волосы правильной длины, и даже тени на шее выглядят настоящими. Стайлз чувствует глупое желание сохранить набросок, засунуть в пакет и взять с собой на память, однако он не уверен, что его будущее «я» поприветствовало бы напоминание через несколько месяцев после случившегося, если он вдруг обнаружит забытый под кроватью рисунок и ощутит, как внутри все скручивает и сжимается от одного только воспоминания, каково было застрять здесь в метель с Питером.
      Он собирается положить набросок обратно, когда дверь в ванную со скрипом открывается, тогда Стайлз инстинктивно сует его в пакет под туалетную бумагу, бутылку шампуня и печенье с предсказаниями. Питер проскользнул и встал перед ним, все еще сонный и выглядящий так, будто Стайлз мог легко потянуть его за пояс боксеров и увлечь в постель

— Ты все необходимые халявные принадлежности взял? — спрашивает Питер.

      Стайлз смотрит на свой пакет с безделушками и кивает. Кажется, можно ехать. Он ищет правильный способ, — если вообще существует правильный, — сказать «увидимся позже» и уйти отсюда.
      Он хочет сказать: «Я здесь еще не закончил, я с тобой еще не закончил», — но не знает, закончит ли когда-нибудь с Питером, да и что именно он собирается делать? Остаться в этом мотеле навсегда и примотать Питера изолентой к кровати, чтобы он тоже остался здесь? Они провели две недели в этой комнате, чтобы разобраться в себе, но этого так и не сделали, поэтому Стайлз очень сомневается, что дополнительное время поможет это исправить.
      Они просто не подходят друг другу. Стайлз это ясно понимает. Как будто все это время взаперти с Питером в маленьком замкнутом пространстве, двадцать четыре на семь его чувства были окутаны туманом, а теперь, когда он вернулся в реальность, а снег растаял, заблуждения испарились. Стайлз поедет домой, он вернется на занятия, и все снова встанет на свои места, и он забудет о Питере и о том, как пахнет шампунь в мотеле, и о том, как сильно ему больно сейчас, когда Питер смотрит на него тупо и так упрямо, что нечего сказать.

— Так, думаю, на этом все, — говорит Стайлз. Он не знает, что уместнее: рукопожатие, объятия, никакого контакта? Все, о чем может думать Стайлз, это фантомное прикосновение рук Питера, массирующих его плечи, и (в чем он все еще уверен) его приоткрытые губы почти целующие его позвонки. — Ждать ли мне еще одного звонка через пять лет, потому что тебя нужно где-то спасать?

      Рот Питера открывается почти мгновенно.

— Обещаю, что этого не произойдет.

— Ага, окей, — Стайлз ждет еще одну, две, четыре, семь секунд, пока Питер что-то скажет, но тот не говорит. Он, совсем сонный, сжимает руки в карманах, и Стайлзу хочется прижать его к подушкам и раздеться, а не уходить от него. — Держись подальше от неприятностей.

— Никогда.

      Стайлз вздыхает.

— Почему я не удивлен.

      После этого он не задерживается. Питер подвел идеальную черту: он все еще гонится за острыми ощущениями, тычет, как в поговорке, в медведей и гордо носит имя плохиша. А Стайлз на другой планете, он повзрослел и принял во внимание хрупкость своего смертного тела, когда принял решение. Он машет рукой на прощание, чувствуя себя при этом нелепо, уходит, садится в машину и заводит мотор.

***

      Стайлз уже на полпути домой на мокрой, засыпанной солью дороге, когда его осеняет, что Питер звонил ему с телефона-автомата, потому что его мобильный был разряжен. Питер запомнил его номер.

      Прошло пять чертовых лет, а Питер запомнил его номер.

      Пять лет он держал его в голове.

      Стайлз разворачивает машину.

***

      Дорога обратно в Гринвью длиннее и труднее, чем помнилось Стайлзу, и, учитывая, что на этот раз не было метели, а небо еще не почернело, странно, почему ж во второй раз тяжелее. Но это так. Ожидание в пути, словно смог.
      У него ничего не продумано. Он пытается это сделать, пока едет в машине, пытается понять, что он делает и что собирается сказать, когда вернется в мотель, а Питер откроет дверь и увидит Стайлза, сдуваемого ветром и переполненного словами, которых раньше он не говорил. Но сейчас в ушах слишком громко гудит, чтобы сосредоточиться. Все, что он знает наверняка, это то, что хочет быть честным с Питером, даже если Питер не был честен с ним.
      Кого волнует, что они из разных миров? Не то чтобы Стайлз хотел встречаться со своим клоном, — во всяком случае в реальности, — но он мог бы чуть приправить свою жизнь пряностями, а Питер как раз-таки такая пряность. Стайлз думает о доставшемся ему печенье с предсказанием, когда они в третий раз заказывали китайское; вспоминает, как разломил его и прочел, что «реальная жизнь может быть пикантной», и да, так бывает, но только если осмелишься и закажешь острый рис. Стайлз может прийти домой и успокоиться или вернуться в тот мотель и схватить Питера и жизнь за яйца.
      Что бы ни случилось между ними, это не просто Стокгольмский синдром. Это они, подросшие, повзрослевшие, соблазняющие друг друга, и все то, что они делали: делили кровать, смеялись, играя с Лего, вместе смотрели милые видео со львами на YouTube — не должно было произойти, но они позволили этому случиться. Чувства Стайлза реальны, и они могут быть настоящими, ему просто нужно, чтобы это произошло. И, если Питеру нужна помощь, чтобы научиться не провоцировать охотников и не попадать в опасные для жизни ситуации, и он готов принять помощь Стайлза, тогда он готов.

      Чтобы добраться до Гринвью, потребуется целая вечность. Стайлз включает радио; он взвинчен, возбужден и взволновал, когда поет, что будет «тереться об эту "палку", тереться, тереться об неё». А потом в поле зрения появляется тот же таксофон, и Стайлз понимает, что уже рядом.
      Он замечает стоянку мотеля и сворачивает на нее, его сердцебиение учащается, а руки, когда он паркуется, начинают потеть. Он входит внутрь, бежит к лифту и чуть не падает, когда останавливается перед ним. Время, пока ехал лифт, после того как Стайлз семь раз нажал кнопку вызова, кажется самыми долгими одиннадцатью секундами его жизни; когда юноша наконец заходит в лифт, ему не терпится, чтобы двери закрылись, и он со скоростью света поднялся вверх. Когда лифт наконец с писком останавливается, и двери открываются, Стайлз снова несется, как легкоатлет, пока не оказывается перед очень знакомой дверью.

— Питер! — кричит Стайлз, стуча по ней кулаком. Он дергает ручку, но дверь закрыта, не дает ему войти. Он стучит сильнее.

      Он останавливается, когда у него начинают болеть суставы. Он даже пытается кричать «обслуживание номеров!» у двери, надеясь, что та приоткроется, и Питер будет стоять там с какой-то непостижимой эмоцией на лице, а по телевизору будет идти какой-то нелепый документальный фильм, который они оба смогут вместе посмотреть, а затем Стайлз останется на ночь, пойдет ли снег или нет. Дверь не открывается.
      Отлично. Если Питер будет упрямиться, если Питер хочет, чтобы Стайлз проявил себя, он будет играть немного грязно.
      Он возвращается в вестибюль и ждет у стойки регистрации, пока кто-нибудь не появится. Появился тот же человек, что и в первую ночь, две недели назад, когда Питер остался истекать кровью в его машине, и Стайлз понадеялся, что знакомство сыграет ему на руку.

— Здрасте, — говорит он. — Я оставил ключ-карту в своей комнате и надеюсь, что вы мне поможете, — он чешет затылок. — Может, вы меня помните. Вы видели меня несколько дней назад, как раз тогда, когда началась метель.

— Я вас помню, — отвечает мужчина. — В какой вы комнате?

— 311.

      Стайлз хочет похлопать себя по спинке за эту особенно хитрую схему, когда мужчина проверяет что-то в компьютере, но его преждевременная похвала самому себе с визгом прекращается, когда мужчина качает головой.

— Написано, что вы выписались несколько часов назад, — говорит он.

— Что?

— Вы выписались, — медленно повторяет мужчина.

      Стайлз барабанит пальцами по стойке.

— А, ага, — произносит он, отчаянно пытаясь понять, каков его следующий ход. — Есть ли шанс, что вы скажете, куда я собирался пойти?

      Какое-то время мужчина смотрит на Стайлза, а Стайлз смотрит на него, и они оба, кажется, молча ждут, когда один из них сдастся и сломается. Оказывается, этот парень — крепкий орешек. Кайфолом, наверное, подходящее слово.

— Почему вам так нужно это знать?

— Просто, — говорит Стайлз. — Послушайте, вам может показаться это диким... это все ради любви.

      Это звучит определенно дико. Да и Стайлз переоценил свою аудиторию: этот мужчина явно не из тех, кого пленит романтический порыв.

— Мне очень жаль, — наконец говорит он. — У меня нет такой информации.

— Никакой?

— Никакой?

«Ладно, — думает Стайлз, пока тащится к своей машине, — это, наверное, не лучший способ завязать беседу».

***

      Что ж, он возвращается домой. Во второй раз дорога кажется суше. Стайлз твердо говорит себе, что этого не должно быть и что это не должно иметь никакого значения. Две недели назад он прекрасно жил себе без Питера, а этот промежуток времени очень короток. Как столько всего могло измениться за такое короткое время?
      Он приедет домой, и все вернется в норму. Не бывает, чтобы люди прожили маленький срок в мотеле и обнаружили, что жизнь их вдруг переменилась. Все остается по-старому. Стайлз повторяет себе это снова и снова, проезжая уже шестнадцатый километр и пытаясь сосредоточиться на размытой дороге. Примерно через несколько дней он расскажет всем своим друзьям о безумной истории, которая только что с ним приключилась, и о том, что они никогда не догадаются, с кем он застрял в Гринвью из-за ужасной метели, а Питер уже будет бог знает где чинить беспорядки, и им больше никогда не придется беспокоить друг друга.
      Стайлзу остается только надеяться, что его соседа по комнате все еще не будет, когда он вернется домой. Или, может быть, Стайлз надеется, что он все-таки окажется там, и что он будет в настроении поделиться какими-нибудь противозаконными веществами, чтобы Стайлз смог снять напряжение после этого особенно дерьмого дня. Он снова включает диск с Бейонсе, чтобы хоть как-то переменить свое мрачное настроение.

— Твоя любовь сводит меня с ума, — громко и плохо поет Стайлз и продолжает рулить.

***

      Если обратный путь в Гринвью был долгим, то возвращение в Бейкон Хиллс (во второй раз) было все равно что лезть в яму с грязью. Его диск Бейонсе кончается, а включать его заново не совсем правильно; ничто в том, чтобы сидеть в машине на слякотных улицах, больше не кажется авантюрным и отважным. Походило на полный провал мужчины, намеревающегося заняться сексом с тем, кто, как он думал, тоже хотел бы заняться с ним сексом.
      Теперь он, неудовлетворенный и разочарованный, возвращается обратно и твердит самому себе, что на самом деле это не имеет значения. Если бы кто-то сейчас сказал, что это важно, он, вероятно, ответил бы обратное.
      Но он ничего не может с этим поделать. Если бы Питер в самом деле был без ума от него, он бы что-нибудь сделал. Сказал бы, показал, начертал бы в облаках, вырезал бы для него деревню в знак привязанности. Стайлз не знает. Хейл не поступил бы, как он: не завершил бы полным молчанием и безразличием их время, проведенное вместе.

      Он переживет это. Обязательно.

      Он говорит себе все это, пока паркуется у общежития, подумывая о том, чтобы написать Скотту и завалиться к нему на несколько ночей, хотя бы для того, чтобы рассказать ему эту дурацкую историю, но для начала стоит переодеться. Может быть, даже избавиться от этой толстовки навсегда, хотя бы потому, что она пахнет Питером, этим мотелем, халявными шампунями, которые притащил Питер.
      Стилински нужно перестать возвращаться к этим мыслям. Месяц назад он даже не думал о Питере, вполне был доволен тем, что перелистнул эту главу своей жизни, а теперь он даже не может смотреть на свою толстовку, чтобы не думать о том, как она смотрелась на Питере, как сидела на его плечах, как скользили по его рукам рукава.

      Боже, за что?

— Если ему было бы не плевать, — бормочет себе Стайлз, топая наверх, в свою комнату общежития и пытаясь найти нужный ключ на связке, — он бы позвонил. Сообщение написал бы. У него твой сраный номер есть, — он вставляет ключ в замок и открывает дверь.

      Или, может быть, он просто появится.

      Вот он, Питер, прямо здесь, в комнате общежития, в его маленькой кухоньке, склонил голову над плечом, чтобы разглядеть пришельца. Проклятье, Стайлз был уверен, что Хейл не умеет взламывать замки, что до сих пор невероятно смешило юношу: тот, кто без малейшего усилия отрывает дверные ручки, испытывает трудности со взламыванием замков. Стилински чуть повело. Он слишком долго пробыл в машине? Надышался выхлопными газами, а теперь видит галлюцинацию?

— Привет, — говорит Питер. На нем фартук, который, Стайлз уверен, не принадлежит ему; мужчина стоит над дерьмовой печью Стайлза с деревянной ложкой. Стайлз жмурится. Он все еще здесь. — Таким должно быть обслуживание номеров, понял?

— Я думал… я не ожидал увидеть тебя здесь.

— И все же я здесь.

      Он здесь. Он здесь.

      Пахнет, будто на кухне его крошечной общажной комнаты взорвали итальянский ресторан. Мусорная урна переполнена коробками из-под макарон и кожурой овощей, а Питер похож на домохозяйку пятидесятых годов. Стайлз порывается к нему, никогда ранее не испытывая такого голода, но не к еде, и тянет Питера к себе за карман фартука. Его нелепого ярко-желтого фартука с оборками.

— Осторожно, — произносит Питер совершенно спокойным голосом, даже когда Стайлз тянет его за шею назад, но похоже, что Хейл прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Не хочу, чтоб еда подгорела.

— Похер, — отвечает Стайлз. Ему следовало поцеловать Питера в той комнате мотеля. Ему следовало забраться на него на той двухместной кровати, поставить Марвина Гэя и выключить телевизор. Он должен был сделать то, чего не делал, но дважды одну и ту же ошибку он не совершит. — Ты был прав. Мне скучно. Моя жизнь скучновата.

— Я знал, — говорит Питер.

— И я скучал по такой херне, типа когда оборотень звонит мне посреди ночи и просит спасти. И мне не хватало ощущения живости, азарта и нервяка девяносто процентов времени, — Стайлз прижимается кончиками пальцев к шее Питера, чуть не позабыв, что они так близко, что Стилински может сосчитать каждую ресничку на глазах мужчины. — А теперь ты должен сказать, что я тоже был прав, и что ты хочешь пересмотреть взгляды относительно опасности, убийств и пуль.

— Я в блядском фартуке, — рявкнул Питер. — Разве этого для тебя не достаточно?

— Выглядишь забавно, — признает Стайлз, растягивая губы в улыбке. — Ты знаешь, что я возвращался в мотель?

— Вернулся?

— Да. За тобой, — поясняет Стайлз. — А теперь мы можем поцеловаться?

      Ответ Питера — нетерпеливое рычание, означающее «да-да, это да», а затем их рты сталкиваются; а Стайлз не может не думать, как же ему хорошо, да он и раньше знал, что будет хорошо, и как же он теперь рад, что наконец решился. Он обнимает Питера за плечи и до невозможности близко прижимает к себе, смыкая свои губы с чужими и запоминая гладкое скольжение языка Питера по своему собственному.

— Мы можем поговорить о том, — Стайлз судорожно вздыхает, — насколько ты в меня втюрился?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Я ничего не сделаю, пока ты это не признаешь, — говорит Стайлз, хоть и поспешно снимает с себя толстовку, ту же толстовку, пахнущую Питером, которую до сего момента намеревался сжечь. — Ты звонил с телефона-автомата.

— Да?

— Твой мобильник сдох, и ты позвонил мне с автомата, — объясняет Стайлз. — Как ты узнал мой номер?

      Руки Питера, поглаживающие спину Стайлза, на мгновение дрогнули. У него было такое недовольное лицо, как будто его только что поймали с поличным, или Стайлз только что прочитал его секретный онлайн-дневник, или кто-то узнал, что он и правда способен влюбиться в кого-то и не знает, как с этим бороться. Стайлз ничего не может с собой поделать; он действует инстинктивно и целует рассерженное лицо Питера.

— Скажи же, — уговаривает он.

— Я никогда его не забывал, — тихо признается Питер. — Поверь, я бы с удовольствием. Просто прицепился.

      Просто прицепился. Как Питер прицепился к Стайлзу. Ведь Стайлз бывает необычайно липким, люди даже взгляда отвести не могут. Может, он действительно неотразим.

— Лжец, — говорит Стайлз. — Ты, наверное, каждый день пялился на мой номер и мечтал мне позвонить, — Питер буркает и поднимает Стайлза за задницу, вероятно, чтобы перенести его на ближайшую плоскую поверхность, но, если Питер надеялся отвлечь его и заставить замолчать, он просчитался: Стайлз сосредоточился унижать Питера до тех пор, пока тот не покраснеет. — Слушал грустные песни Сары Маклахлан и думал обо мне. Ты... ох!

      Его бесцеремонно бросают на кровать, — к счастью, не на кровать соседа по комнате, — и Питер крадется к нему. Эта крошечная кровать, какие обыкновенно бывают в общежитии, была, по убеждению Стайлза, привезена сюда с тюремного склада; тотчас же Стайлз проклял тот факт, что они не сумели сделать это на огромной двухспальной кровати в Гринвью, которая могла бы выдержать всевозможные сексуальные акробатические трюки и иступленные объятия.

— Прекрати болтать, — советует Питер, стягивая куртку одним быстрым движением. — Ты можешь это сделать?

— Нет, — с ухмылкой признает Стайлз. Он притягивает Питера за шею так близко, что они сталкиваются носами. — Расскажи мне, сколько ночей ты просидел без сна, придумывая мне СМС'ки. — если такое возможно, его ухмылка станет еще шире. — Мне нужна каждая деталь твоего тоскующего сердца.

      Питер не доставляет ему удовольствия, не рассказывает; вместо этого он врезается в болтливый рот настойчивым поцелуем, на что, по правде говоря, Стайлз не особо возражает. Сейчас не время для неторопливых, искренних признаний и сентиментальных моментов. Пора наконец сорвать друг с друга одежду и целоваться так долго, что у обоих закружится голова.
      Стайлз выгибается в бедрах, чувствует, как обтянутый одеждой член Питера встречается с его, и пытается перевернуться, чтобы взять верх. В процессе он чуть не упал с кровати, Питер спас его, зацепив лодыжкой за ногу и схватив его за предплечье.

— Черт побери, — ворчит Стайлз, восстанавливая равновесие и перемещаясь так, чтобы оседлать талию Питера. — Почему мы не могли сделать это на кровати побольше консервной банки?

— Это ты мне скажи, — произносит Питер столь же недовольным тоном. — Ты и твой внутренний монолог. Удерживали нас от секса из-за какой-то неуместной гордости, будто ты выше своих сексуальных потребностей...

— Что???

      Питер хватает его за запястья и быстро переворачивает, чтобы оказаться сверху.

— Как будто ты не знаешь. Ты знаешь прекрасно, что мы могли бы заняться сексом в этом мотеле, если бы ты только захотел.

      Он устремляется вниз и начинает вылизывать шею Стайлза, прежде чем юноша успевает дать остроумный ответ, хотя и не совсем уверен, что тот был у него наготове. Он сказал бы, что вина Питера тоже была, но все же Хейл приглашал его разделить ванну и ходил полуголым, так что, возможно, Стайлз действительно виноват, что они не сделали этого раньше.

      Но теперь-то они это делают.

      Зубы Питера дразнят дугообразный изгиб шеи Стайлза, и тот ощущает, как каждая его часть подается навстречу, как во время первой поездки на американских горках.

— Боже мой, Питер, прикоснись ко мне, — говорит он, прижимаясь к телу Питера, трогая, лаская, умоляя. Руки Питера вдруг исчезают с пылающей кожи Стайлза, и тому требуется минута, чтобы понять: это потому, что они развязывают передник.

      Наконец Хейл отбрасывает его. Стайлз смутно замечает, что на фартуке — крошечные пингвины, и да, он никогда раньше не видел этот фартук, а это значит, что где-то между мотелем и общежитием Питер побывал в магазине, выбирал узорчатые фартуки, как домохозяйка, которая хочет украсить свою кухню; этой фантазии Стайлз уделит должное внимание позже. Намного-намного позже.

— В следующий раз оставь его, — предлагает Стайлз.

— Я подумаю, — говорит Питер и стягивает футболку через голову.

      Стайлз молит всех богов, чтобы его сосед не решил приехать из дома и ворваться в комнату именно в этот момент. Они никогда раньше даже не обсуждали «носок на двери», но, может быть, Стайлзу пора это предложить. Может быть, случится и такое, что они с Питером займутся сексом еще.

— Ахуеть, — выдыхает Стайлз и, недолго думая, скользит раскрытой ладонью по обнаженной груди Питера.

      Он резко отдергивает руку, когда замечает невероятно дерзкую ухмылку, перекосившую рот Питера. Он выпячивает грудь, как павлин, завлекающий самку, и усмехается.

— Неплохо, да? — мурлычет он, и Стайлзу кажется, что если бы Питер знал какие-то танцевальные трюки, то теперь непременно продемонстрировал бы. — Хочешь фото?

— Бесишь, — ворчит Стайлз. Он садится, смущен и очарован гладкостью груди Питера, больше не испещренной дырами и сочащимися отметинами, и, прежде чем успевает обуздать свое желание, льнет, чтобы лизнуть его грудную клетку.

      Питер прерывисто вздыхает и касается шеи, прижимая большой палец к больному месту, которое, должно быть, недавно растерзал до внушительного засоса, и теперь им восхищается. Стайлзу хотелось бы, чтобы он мог сделать то же самое: лизать, посасывать и покусывать следы от укусов по всему телу Питера, смотреть на отпечаток своего рта на коже Питера, который слишком быстро исчезает, как ни старайся. Он не особо жалуется на это (он провел целых две недели, ёжась от грубых ран Питера), но он не отступается от своего намерения уделить исцеленной груди Питера — то внимание, которое хотел уделить ей после нескольких дней, когда его взгляд то и дело цеплялся за легкую растительность, очерченные мускулы, рваные раны, что портили всю картину. Он проводит ногтями по животу Питера и прижимает язык к его левому соску.

— Кому-то невтерпеж, — говорит Питер, и, как бы он, вероятно, не хотел посмеяться, голос его звучит восторженно.

— Приятно видеть тебя в... целости, — отвечает Стайлз, потирая пальцами место, которое, как он знает, два дня назад было пробито пулевым отверстием. — Больше никаких дырок. Знаешь, ты немного походил на швейцарский сыр.

— Мм, — отвечает Питер. — Мне теперь лучше, — он, кажется, чуть замирает, когда Стайлз медленно выцеловывает линию между ребрами, посасывая быстро исчезающее пятнышко прямо на остром изгибе его ключицы. — Теперь я почти идеален, да?

      Стайлз прекращает его самолюбование крепким поцелуем. Он дает своим рукам волю, а их языки переплетаются; Стилински торопится найти молнию на джинсах Питера и приблизиться на шаг к тому, чтобы их небрежно бросили на пол. Руки Питера движутся с тем же неистовством, натягивая футболку Стайлза до шеи. Они отрываются от поцелуя, затаив дыхание, Стайлз помогает стянуть с себя толстовку и футболку и тут же возвращается к стягиванию джинсов Питера с бедер.

— Слишком много одежды, — говорит Стайлз, он уже горит и отчаянно желает увидеть Питера во всей его обнаженной красе. — Раздевайся уже.

— Ты ужасно властолюбивый, ты это знаешь? — произносит Питер, но улыбается, как будто это та самая черта Стайлза, которую он любит. Он сбрасывает брюки, нижнее белье следует за ними, и внезапно остается только обнаженная кожа, бесконечные ее мили, все для Стайлза. Он обнимает Питера за талию, ощущая нежную кожу, считая выступы на его позвоночнике, а Питер наклоняется и облизывает сосок Стайлза, скользя языком по его груди.

— А теперь ты включишь Лану Дель Рей или как?

— Серьезно, Стайлз, — говорит Питер, стягивая джинсы с парня. — Замолчи. — и чтобы подчеркнуть свои слова, он втягивает весь член Стайлза в рот.

      Он в этом невероятно хорош, и это удивительно, потому что многие годы Стайлз считал, что все, для чего годится этот рот, это хвастовство и саркастические шутки, но, очевидно, его истинные таланты в другом. Он сосет во всю длину и позволяет Стайлзу войти в горло; язык Хейла умело скользит, ласкает и лижет. Если это должно заставить Стилински замолчать, то Питер переоценивает способность Стайлза сдерживать себя; стон за стоном и вскриком слетают с его губ. Он приподнимает бедра, а Питер ему позволяет, не пытаясь сдержать дрожь в ногах; он сосредотачивается на удовольствии Стайлза, тому даже требуется мгновение, чтобы заметить, когда Питер отступает.

— Скажи, что где-то среди этого поистине очаровательного бардака студента колледжа, — произносит Питер, и его голос такой грубый, что Стайлз слушал бы, как он декламирует целые книги этим низким хриплым голосом, при этом зная, что это результат его великолепных навыков минета, — есть презервативы.

— Я не зря был бойскаутом, — говорит Стайлз, когда смекает, о чем говорит Питер, наощупь шаря под кроватью. Где-то между учебниками, забытой пачкой Hot Pockets и грязной одеждой с прошлого месяца, к облегчению юноши, лежали презервативы и лубрикант.

      Оказывается, они немного дальше, чем он предполагал, и Стайлзу приходится наклоняться над кроватью и сдвигать препятствия в сторону — задача, которая становится значительно сложнее, когда Питер решает, что его обнаженная задница, склоненная над краем матраса, слишком соблазнительна, чтобы ее игнорировать, и начинает водить большим пальцем по его дырочке. Стайлз вздрагивает и вытаскивает голову из-под кровати.

— Ты можешь потерпеть?

— Считай это стимулом, — говорит Питер, потирая вход скользящим пальцем, а Стайлз ныряет обратно под кровать, чтобы найти эти проклятые презервативы. Когда он достает их, чувствует себя так, будто сегодня рождественское утро и его день Рождения, а еще у него есть все конфеты с Хэллоуина, и он с триумфом возвращается обратно на кровать.

— Достал, — объявляет Стайлз, перекатываясь на спину.

— Замечательно, — говорит Питер, выхватывает смазку из пальцев Стайлза, приподнимает его бедра для удобства и берет член Стайлза в рот.

      Стайлз почти сразу вновь растворяется в простынях. Должно быть, именно это и любит Питер: сбивать с толку, заставлять его дрожать, чтобы он не знал, когда ожидать следующего; и, как раз когда Стайлз думает, что может предсказать, что будет дальше, Питер толкается в него смазанным пальцем, и тот чуть не рвет наволочку, за которую зацепился.

— Боже мой, — стонет Стайлз, особенно когда один палец быстро превращается в два. Он хватает рукой волосы Питера. — Господи, блять, да. Продолжай так. Не останавливайся, — Питер, вероятно, от этого «кайфует», потому что его беспрестанно нахваливает извивающийся под ним обнаженный парень, но Стайлзу прямо сейчас не до этого. — Питер, блять, блять.

      Питер облизывает промежность парня и усмехается.

— Только если ты и дальше будешь продолжать делать это.

— Делать что?

— Говорить.

      Питер облизывает член и погружает обратно в рот, его язык, теплый и влажный, и он точно знает, что делать, чтобы Стайлз закричал, а потом, — о боже, — третий палец...

— Блять, — стонет Стайлз, дрожа бедрами. — Тебе не нужно, чтобы я разговаривал, ты прекрасно знаешь, что ты… ах... ахуенный.

      Питер мурлычет. По коже проходит вибрация, словно от хохота, и Стайлз точно знает, что это значит.

— Да, ахуенный, — повторяет Стайлз, одновременно раздражен и возбужден; как, черт возьми, Питер это делает? — Ты меня пиздец выводишь, но еще заставляешь сорвать с себя одежду и запрыгнуть на тебя... ебать, сделай это снова своим языком, — он делает рваный вдох, вспоминая, как дышать, — Я бы, наверное, правда навалился на тебя сверху в том дурацком мотеле, если бы ты по-мудацки не вел себя все, блять, время. А дразнить меня не стоило, знаешь ли... ёбанный в...

      Пальцы Питера, кажется, нашли заветную точку, которую Стайлз никогда не мог нащупать, и, о боже, он почти уверен, что только что на долю секунды перенесся в рай. Он не совсем уверен, что выдержит, если Питер ждет, что он продержится намного дольше, поэтому Стилински жмет на мягкие волосы Питера, пока тот не отдалится от члена, в последний раз медленно его лизнув.

— Я почти тебя не дразнил, — произносит вновь Питер своим грубым соблазнительным голосом.

— Ты что, сейчас издеваешься надо мной? — возмущенно спрашивает Стайлз. — Сидел голышом в ванне…

— Так и моются обычно.

— …преследовал меня в бассейне, хотя знал, что я ушел, потому что у меня встал из-за тебя…

— У тебя встал?

— Боже, мы сейчас не об этом говорим, — отвечает Стайлз, двигаясь бедрами, чтобы вернуть внимание Питера к тому, что важно. — Хорош. Нам нужен секс.

      Он отстраняется от пальцев Питера и набирает смазку, размазывая ее по чужому члену со скоростью нетерпеливого, опасно возбужденного мужчины с сексуальным напряжением, которое копилось несколько дней. Он пользуется моментом, чтобы наконец оценить член Хейла, его толщину в своих руках, и немного отвлекается.

— Знаешь, — ухмыльнулся Стайлз, обхватив второй рукой член Питера и поглаживая его. — Я мастер на все руки, если ты понимаешь, о чем я.

— Секс, Стайлз, — напоминает ему Питер, касаясь его бедра. — Плохие шутки потом.

— Плохие?!

      Питер толкает его на матрас, и Стайлз снова чуть не срывается с края. Блять, он хочет сделать это где-нибудь, где действительно есть место, где он может не торопиться и быть таким диким и грубым, как захочет. Он рассеянно размышляет, не безумие ли то, что он уже планирует и думает о своей следующей выходке, и должен ли он усмирить блуждающие мысли и сосредоточиться на «сейчас», потому что уже Питер обнажен и готов.

— Боже милостивый, — стонет Стайлз, обнимая Питера сзади за шею и притягивая его ниже, ближе, как можно ближе. Очевидно, он не может заткнуть рот, потому что произносит: «Я хочу делать это с тобой везде ».

— Везде?

      Стайлз кусает Питера за подбородок и посасывает яремную вену, чтобы не глядеть ему в лицо, пока говорит. Питер над ним вздрагивает, пальцы на бедрах Стайлза сжимаются, касаясь и доводя Стайлза до безумия. Он обвивает ногами спину Питера, пятками упираясь в его бедра, сходя с ума от этого, сходя с ума от любви, и, черт возьми, как Бейонсе снова сюда попала? Почему она всегда кстати?

— Я не хочу, чтобы это был конец, — выдыхает Стайлз на чужую теплую кожу.

      Питер перестает двигаться, и только когда он это делает, Стайлз понимает, что он взял в руку их члены, медленно и ловко.

— Стайлз, — осторожно произносит он. — Ты уже кончаешь?

— Что? Нет, — Стайлз толкает Питера за плечи и вдруг замечает скрытый жар в глазах мужчины. — Я не хочу, чтобы у нас случился жаркий секс, а потом ты ушел, и все просто… закончилось.

      Звучит нелепо, и он определенно сбил весь настрой, и теперь они просто два обнаженных, потных человека, прижавшихся друг к другу. Стайлз зажмурился. Зубы Питера прикусывают его висок и разжимаются.

— Стайлз, — бормочет он. С такого близкого расстояния все, что Стайлз может видеть, это неясные очертание щетины Питера и изгиб его брови. — Я запомнил твой номер телефона, — рот Питера опускается к уху. — Для меня ничего не закончилось, даже когда закончилось для тебя.

      Все тело Стайлза покрывается мурашками. Это та обезоруживающая теплота, которая наступает с осознанием того, что ты на самом деле кому-то дорог, что кто-то заинтересован в сексе с тобой, что кто-то никогда о тебе не забывал, даже спустя столько лет. Стайлз хватает Питера руками за щеки и смотрит на него.

— Я подумывал о тебе, — признается он. — В основном, когда расследовал какое-нибудь нелепое убийство для учебы.

— Это твоя попытка меня соблазнить? — Питер говорит.

— Ну, ты уже снял штаны, — замечает Стайлз. — И ты собираешься трахнуть меня. Так что не думаю, что мне нужно беспокоиться о том, чтобы к тебе подкатить.

      Он приподнимает бедра, сдвигая их члены вместе. Он не уверен, что сможет ждать так долго. Он слишком изголодался и хочет, чтобы Питер уже был внутри него, и ему так, так надоело сексуальное напряжение, когда он так, так близок к сексуальной разрядке. Он чуть раздвигает ноги, нащупывая руку Питера, чтобы отвести ее от бедра и обратно ко входу.
      Питер издает низкий, гортанный опьяняющий звук согласия.

— Я готов, — умоляет Стайлз. — И если ты еще немного хочешь посмотреть, как я буду скакать на твоих пальцах, я это сделаю, но, пожалуйста, пообещай мне, что это закончится тем, что ты наконец-то трахнешь меня.

— Стайлз, — глубоким тоном произносит Питер.

— Потому что, если мне придется ждать еще немного, я, наверное, сгорю. Я… блять, Питер, я хочу, чтобы твой член оказался во мне, я хочу его почувствовать.

— Стайлз, — снова говорит Питер, точнее рычит. — Прекрати меня провоцировать.

      Он, кажется, примерно в трех секундах от того, чтобы выросли клыки, как будто Стайлз заставляет его терять над собою контроль. Это так странно лестно, что Стайлз не может не ухмыльнуться, схватить член Питера и подползти по кровати ближе, пока головка не упрется в дырочку.

— Может, мне нравится смотреть, как ты злишься.

      Он продолжает двигать своей задницей, приподнимаясь, дразня, позволяя члену Питера проскользнуть между его ягодиц и над входом. Питер, может, умеет сосать, но судя по тому, как он завороженно пялится на задницу Стайлза, Стайлз только что нашел свое сексуальное призвание. Может, Питер не единственный умеет дразнить.

— Стайлз, — повторяет Питер, и, блять, то, как он произносит имя Стайлза, все благоговейнее и медленнее, словно рассасывая конфетку во рту, заставляет его член дернуться. Он обхватывает свой член, которым пренебрегают, и ласкает его, и вдруг взгляд Питера скользит по его заднице и члену, будто не может решить, где его внимание требуется больше всего. — Не мог бы ты прекратить разыгрывать все мои фантазии о мастурбации, пока я не потерял всякий контроль?

      А затем, не желая долго ждать, он прижимает Стайлза к матрасу и толкается в него одним плавным толчком, и кажется, что внутри него есть какая-то изнывающая пустая часть, которая вдруг заполняется, та часть, которую Питер прозвал истосковавшейся: часть, которая жаждала так многого, что прогулка по кампусу и тесная меблировка в комнате общежития этого не восполняли.
      Питер двигается не сразу. Он глубоко входит и замирает на месте, мучительно неподвижно, а Стайлз сжимается внутри и стонет, чтобы возбудить Питера, но тот сосредоточен, глаза закрыты, голова запрокинута назад, руки крепко сжимают талию юноши. Он делает рваный вдох, такой, который заставляет Стайлза целовать его, пока не перехватит дыхание, и Хейл не задохнется и прижмет Стайлза ближе, запуская руку в его волосы на шее.
      Хейл шепчет ему на ухо:

— Будь для меня хорошим мальчиком, — советует он, — и найди что-нибудь, за что можно держаться.

      Стайлз сглатывает; этот звук кажется слишком громким в маленькой комнате. Они могли бы сделать это в том мотеле и быть громкими, цепляться за изголовье кровати, рвать простыни и кричать так, чтобы с ресепшена позвонили с жалобой на шум, но они оказались в неказистой маленькой кровати Стайлза, и тот никогда не простит этого Питеру. Их первый раз и такой неудобный. Стайлзу почти не за что держаться, кроме края стола и выемки на плече Питера.
      Кажется, что под веками Стайлза проскакивают искры, такие, которые ослепляют, и на мгновение кажется, что все его тело обжигает, ощущение члена Питера внутри горячо и отрезвляюще. Он подается бедрами, прислушиваясь к задержке в дыхании Питера, и за это вознаграждается шипением, укусом мочки уха и поворотом таза Питера, который, кажется, еще глубже проникает внутрь Стайлза, затем резко выходит и с силой вдалбливается обратно.
      Кажется, что в Питере щелкает выключатель, и неторопливо наслаждаться теплом Стайлза больше не его цель. Теперь он трахает Стайлза всерьез и смотрит, как тот задыхается от каждого сильного и яростного толчка, которые почти выбивают воздух из легких. Рука Хейла скользит по члену юноши, поглаживая его вкупе с быстрыми, требовательными толчками, и Стайлз с трудом находит в себе силы дышать. Он тянет Питера за шею, притягивая его к себе, и, задыхаясь, говорит ему на ухо:

— У тебя это хорошо получается, — говорит ему Стайлз. — Ты… черт, ты хорош.

— Лучше, чем дрочка в джакузи? — Питер откидывается назад, толкаясь бедрами, и, черт возьми, Стайлзу хотелось бы чувствовать его полностью, без презерватива, без препятствий.

— Блять, да.

— Когда ты рассказал мне о нем в бассейне, — говорит Питер, хотя скорее рычит, и его рука сжимает бедро Стайлза и его член, — я хотел затащить тебя в воду и стянуть твое нижнее белье.

— Боже.

— Заставить тебя кончить прямо там, — продолжает Питер; Стайлз не выдержит, если Питер станет так нашептывать ему на ухо всякую пошлость. — И в лифте по дороге наверх. И еще раз на нашей кровати.

      Наша кровать. Кровать, на которой они спали, прижавшись друг к другу. Что-то в том, как говорит Питер, звучит чертовски по-домашнему, будто они какое-то время жили вместе, в общем доме, и так оно и было. Стайлз хочет, чтобы это продолжалось: он хочет, чтобы вещи Питера были разбросаны по комнате вместе с его собственными; хочет, чтобы вся его одежда пахла Питером; он хочет, чтобы Питер спал в его постели, чтобы подушка пропахла его кондиционером.

— Я это припомню, — обещает Стайлз и обнимает Питера ногами за талию. — Это… ты… блять... Как хорошо.

      Они целуются, губы Питера находят рот Стайлза, их языки переплетаются, каждый стон изо рта Стайлза падает прямо на нижнюю губу Питера. Движения Питера стали жесткими, его член врезался в Стайлза с жадностью; кажется, на это должен быть похож секс, а не на мастурбацию в джакузи и даже не секс в захламлённом гостиничном номере. Это должен быть грубый, пылкий секс в доме Стайлза, на собственной кровати, на простынях, мокнущих от пота Питера. Левая рука Хейла соскальзывает с бедра Стайлза, а его правая крепко хватает член парня, и все кажется, будто Стайлз вот-вот устроит салют.

— Жёстче, — умоляет Стайлз, уткнувшись носом в шею Питера и покрывая поцелуями, глотая стоны. — Я так… вот… прямо тут.

— Как скажешь, — бормочет Питер, тяжело дыша, и почему-то Стайлзу от этого становится еще жарче. Рука Питера касается его шеи и соскальзывает с ноги.

      Он толкается сильнее, и Стайлзу это как раз-таки и нужно; каждый толчок заставляет кровать скрипеть, а простыни липнуть к спине Стайлза, а того обжигает, вызывая теплый прилив к груди. В его голове стучит кровь, а член в руке Питера...

— Ох, Питер, я, — он даже не может закончить фразу, не тогда, когда оргазм обрушивается на него, падает сверху, и он кончает в руку Питера, ощущая внутри себя пульсирующий член. Он держится за руки Питера и впивается ногтями в мягкую кожу его плеча, сжимая его, когда изливается, и прижимается губами к теплой шее Питера, чувствуя, как по ней прокатывается рокот, пробивающийся сквозь голосовые связки.

— Вот и все, — говорит Питер, сжимая его бедро.

— Давай, — уговаривает Стайлз. — Кончи, давай, Питер.

      Он снова сжимает член Питера, на этот раз намеренно, и царапает ногтями по его спине, изо всех сил пытаясь возбудить, чтобы убедить его двигаться. Он целует его в шею, небрежно, с приоткрытым ртом и затаив дыхание, ожидая, когда Питер содрогнется, кончит в Стайлза, из-за Стайлза. Питер жестко толкается в Стайлза, каждая частичка его тела которого чувствительна и безвольна после оргазма; изо рта юноши вырываются задушенные крики, которые кончаются короткими прерывистыми вздохами.

      Вдруг пальцы Питера хватают Стайлза за челюсть, заставляя его поднять голову. Хейл целует его, глотая звуки одним грубым укусом в нижнюю губу и втягивая ее в рот, когда кончает. И его тело замирает, руки крепко сжимают, оставляя собственнические следы на коже Стайлза. В этот момент все, чего хочет Стайлз, это выбросить своих учителей по половому воспитанию и презервативы в окно, только для того чтобы почувствовать, как Питер изливается внутрь, чтобы ощущать теплоту его присутствия даже после того, как он вытащит.
      Он собирается сказать это, но затем замечает, что его нижняя губа дрожит.

— Ты монстр, — говорит Стайлз, задыхаясь и касаясь большим пальцем своего рта. — Ты меня укусил.

— Считай, что это давнее желание наконец-то исполнилось, — говорит Питер и после этого осторожно втягивает губу Стайлза в рот, будто чтобы успокоить укус, слизывая боль.

      Некоторое время после они целуются, отходя и вспоминая, как дышать. Стайлз лениво обхватывает ногами талию Питера, в то время как Хейл медленно обхватывает его задницу, разминая кожу в медленном расслабляющем темпе, его член до сих пор внутри Стайлза; и все кажется таким приятным, что Стайлз даже не думает о том, чтобы прибраться и вытереть досуха грудь.

— Хочешь принять душ? — спрашивает Стайлз, говоря прямо в губы Питера.

— Нет, — говорит Питер. Он отстраняется от губ Стайлза, смотрит на него сверху вниз и проводит большим пальцем по его щеке, как будто любуясь, как краснеет сейчас под ним тот, кого он трахнул. — Я бы лучше поспал.

      Он выскальзывает из Стайлза и тянет их обоих, пока юноша не прижмется к его груди, а рука Питера не обнимает его. Предложение заманчивое. Обессиленное тело Стайлза обязательно поддастся, когда он подберет с пола ближайшую рубашку, которую сможет найти, и вытрется начисто.

— Эта кровать действительно слишком мала, — бормочет Питер, подтягивая Стайлза к груди, чтобы тот не скатился с края. — В следующий раз пойдем ко мне.

      Стайлз несколько раз моргает. Прислушивается. Сердце Питера спокойно.

— В следующий раз?

— Ну. Я могу позвонить тебе через неделю с севера, если понадобится твоя помощь, — предлагает Питер.

— Через неделю? — Стайлз осознает, что не совсем уверен, кто он: случайный сексуальный партнер, с которым трахаешься раз в два месяца; человек, которыму звонишь, когда попадаешь в беду, а затем спишь с ним, или реальная попытка воссоздать часть той искры, что была между ними в том богом забытом номере мотеля? Он хочет последнего, черт, он хочет последнего.

— Хм-м, — Питер задумчиво смотрит в потолок. — Можно и завтра.

— Или ты мог бы просто остаться, — предлагает Стайлз. Он ожидает, что Питер скажет «нет», потому что в конце концов они только что провели вместе две недели без возможности уйти. Тело Питера под Стайлзом мягкое, расслабленное, приятное, а изо рта еще не вырвалось ни одной жалобы. — Если хочешь.

— Я бы хотел, — говорит Питер.

      Они мгновение таращатся друг на друга, и это кажется таким нелепым и так похоже на последние две минуты семейной комедии, что Стайлз не выдерживает и смеется. Ему нравится это: смеяться над Питером, видеть его искреннюю улыбку, не порожденную злым умыслом или самолюбованием после успешной схемы мести.

— Так ты думал обо мне все эти годы?

— Мм, — мурлычет Питер. — И ты тоже.

— Да, — признается Стайлз. — Но это были не такие пошлые мыслишки, как у тебя, — он на секунду кладет подбородок на грудь Питера, скользит рукой по его животу, наслаждаясь гладкостью и здоровьем его кожи. — Стоило ли ждать?

      Питер зевает. Это напоминает Стайлзу, что и он сам хочет спать, мысли в его голове расплывчаты, а ноги кажутся резиновыми, поэтому он снова кладет голову на грудь Питера и прислушивается к неторопливому биению сердца.

— Да, — отвечает Питер, притягивая Стайлза. Похоже, все эти ночи Питер прижимал Стайлза к груди, чтобы согреть, только теперь это делается с намерением и смыслом, а еще в обнаженном виде. Последнее важно.

***

      Стайлз просыпается восемь часов спустя от звука шипящей еды на крошечной печке. Он выгибается, разглядывая совершенно обнаженную задницу Питера, изгиб его спины и твердость бедер, щекочущие его живот и разбудившие лучше любого будильника. Он надеется, что эта привычка Питера готовить для него еду не исчезнет. А лучше в обнаженном виде, но Стайлз готов к переговорам.

— Готовишь завтрак? — кричит Стайлз.

— Яичницу, — отвечает Питер, что забавно, потому что Стайлз не помнит, чтобы видел яйца в холодильнике. Он надеется, что Питер не стучался в двери людей в чем мать родила. Он рад, что сосед по комнате не здесь. Стайлз вытянулся на кровати, присоединяясь к порнографическому шоу обнаженного Питера, которое разворачивается на кухне прямо сейчас.

      Стилински почесывает руками кожу головы, ожидая, когда окончательно вернется в сознание, и понимает, что что-то приклеено к стене напротив кровати Стайлза. Он щурится и узнает.

— Ты повесил свой рисунок? — удивленно спрашивает Стайлз.

— Я заметил, как он высовывается из твоей несчастной дорожной сумки, — отвечает Питер. — Тяжелый труд художника заслуживает, чтобы его выставили на обозрение.

— Я буду казаться самым тщеславным человеком из ныне живущих. Выглядит так, будто я на себя подрачиваю, — он делает паузу, широко улыбаясь. — Частенько.

— Могло быть и хуже.

— Ты сохранил мой рисунок?

— Как ты думаешь? — спрашивает Питер.

— Да иди ты, — говорит Стайлз, роясь в куче одежды у кровати, чтобы найти футболку. Он идет к Питеру и решает, что нужна небольшая расплата за воровство гардероба. — Я вложил все свое сердце и душу в этот рисунок.

— Главное не подарок, а внимание, — говорит Питер. Что ж, к таким комментариям Стайлзу, вероятно, следует привыкнуть.

      Он наблюдает за тем, как двигается локоть Питера, когда он водит лопаткой по сковороде, как он стоит босиком в комнате общежития Стайлза, как все это, кажется привычным. Стайлз не собирается бросать учебу или сбегать с Питером и скрываться с ним в горах в качестве напарников-бандитов, но он готов добавить немного остроты в свою жизнь. Он готов добавить Питера в эту смесь, какая бы драма ни последовала. Он готов пойти на этот компромисс, чтобы сделать жизнь интересной, чтобы никогда больше не было скучно.

— Между прочим, вчера вечером макароны с сыром немного подсохли. Их срок годности прошел, — говорит Питер, хватая вилки из ящика для посуды.

— Ничего. Вечером на ужин приготовим что-нибудь еще.

      Он ждет, пока Питер скажет что-нибудь вроде «может быть», «в другой раз», или «я уйду после завтрака», или «мне нужно на урок йоги, извини», но он говорит только: «Хорошо».
      Стайлз улыбается. Он протягивает руки над головой, смотрит в окно, и не видит ничего, кроме чистых дорог, голубого неба и яркого солнца, и думает о Питере, стоящем над плитой, который не подал ни единого намека, что предпочел бы оказаться где-то еще.

Примечания:
¹ В оригинале "ear worm" — дословно "ушной червь"; так называют заедающие в голове песни. Думать ли, что автор назвал Питера червем, подразумевая что-то мерзкое и скользкое (без негатива к червям), или имел в виду его назойливость, решать вам.

² Гонка на миллион (The Amazing Race) — реалити-шоу

³ butt dialed — телефонный звонок, совершенный случайно, когда мобильник лежит в заднем кармане брюк

⁴ песня Beyoncé - Single ladies

⁵ Yelp — веб-сайт для поиска на местном рынке услуг, например ресторанов или парикмахерских, с возможностью добавлять и просматривать рейтинги и обзоры этих услуг.

⁶ Игра «7 минут в раю» больше всего известна как компанейская игра для вечеринок, в которую играют в основном подростки. Суть в том, что выбираются два человека, которым нужно провести 7 минут наедине в темной закрытой комнате. Во время этих 7 минут они могут делать, что захотят. Некоторые проводят это время за беседой, некоторые предпочитают более интимные действия, вроде поцелуев и ласк.

⁷ Заряженные игральные кости используют для фокусов и нечестной победы в игре. Если немного сместить центр тяжести игральной кости, она будет чаще ложиться на определенную сторону.

⁸Марко Поло — детская игра для бассейна, что-то вроде пряток-догонялок