Дурман

Бок закололо, и Эдвард остановился, вытирая со лба пот. Где-то на дне рюкзака хлюпала водой бутылка, но юноше, силящемуся отдышаться, было не до питья. Он осмотрелся, но не обнаружил ничего, кроме поднимающегося в гору леса. Протоптанная тропа давно оборвалась, указатели не попадались тоже, и оставалось только гадать, когда он доберется до водопада. Если вообще доберется.

Эдвард не первый год натирал ноги в походах, но впервые заблудился, и даже карта — единственная помощница, что никогда не подводила, — была бессильна; не ловила и мобильная связь. Вокруг простиралась непроходимая глушь, признаков цивилизации не наблюдалось, и дорогу никто подсказать не мог.

Пора бы уже пересмотреть свои взгляды на участие в совместных походах.

Еще немного поблуждав, Эдвард повернул обратно. К черту водопад. Главное — попасть домой, и желательно — не ночью.

Дорога назад по своим следам не вызывала у него затруднений, но чем дальше он шел к началу, тем дальше от него отдалялся. Пройденная местность не узнавалась, перешедший в равнину лес продолжал сгущаться и напирать со всех сторон, и Эдварду становилось не по себе. Замерев посреди чащи, он попытался остудить голову, но безмолвие природы, призванное даровать покой, лишь сильнее угнетало. Свет едва пробивался через густые кроны, и Эдвард не понимал, где находилось солнце. Он вынул из кармана телефон, надеясь узнать время, но экран не ожил, и Эдвард как никогда ощутил себя уязвимым и голым. Крохотным мальком в нескончаемом и враждебном океане лесов.

Мир — нескончаемый и враждебный океан лесов.

Лоб снова намок, но Эдвард не ощущал этого, пока пот не начал заливать глаза. Или их выжигал не пот, а океанская соль?

Он опустил веки, давая рези пройти. Раз зрение бессильно, вдруг выручит слух? Но лес был абсолютно тих — ни шороха ветра, ни пения птиц. Неестественная тишина, будто кто-то выключил все звуки.

— Эй, — просипел Эдвард, надеясь добиться хоть какого-то отклика от леса. Или привлечь внимание людей. — Эй!

Зов впитался листвой и вернулся шепотом — сначала едва уловимым, но нарастающим с каждым выдохом заблудившегося путника; шепотом, насыщающимся его жизнью. Лес оплетал разум ветвями и говорил на древнем, непостижимом языке. Гнал прочь и звал к себе.

Эдвард тонул.

А потом кто-то тронул его за плечо, и все звуки рассеялись. Лес молчал, а глаза не болели — разве что из-за обилия зелени. Обернувшись, Эдвард столкнулся взглядами с незнакомой девушкой — наверное, она жила неподалеку и услышала его возгласы. Цивилизация где-то рядом!

— Вы кричали... — медленно заговорила она, подбирая слова. — Вы заблудились?

Эдвард шумно вздохнул и широко улыбнулся, не веря своему везению.

— Да, да! — закивал он, чуть ли не бросаясь на незнакомку с объятиями. — Сможете вывести меня из леса?

Девушка улыбнулась ему в ответ, но Эдварда не насторожила ее улыбка, даже когда она протянула склянку, наполненную зеленоватой жидкостью.

— Ты устал, гость леса. Испей его даров и иди со мной.

Эдвард застыл и вопрошающе воззрился на свою спасительницу. Она не здорова? Ей самой нужна помощь? Но других людей, способных помочь, вокруг не наблюдалось, и Эдвард придержал свои домыслы при себе.

— Что за дары? У меня с собой есть вода...

— Отвар. Восстановит силы.

Стоило словам сорваться с ее губ, и Эдвард пошатнулся — усталость, накопленная за часы блужданий, навалилась вмиг, а сознание оплел туман изнеможения. Не раздумывая, он выхватил склянку и залпом ее осушил, не смутившись странного привкуса, напомнившего о спиртном. И сразу испытал облегчение — словно разлетелись цепи, сковывающие его тело и ум не только сейчас, но и целую жизнь до этого дня.

— Идем.

Ноги сами несли Эдварда вслед за его спасительницей; им овладевало блаженство, а дух парил и возносился к небу. Деревья расступались перед тропами, шепот листвы вдруг стал родным — наречием его костей и крови. Языком всех его предков, нашептывающих свои тайны в его пробуждающуюся сущность.

Мир — древнее наречие лесов.

Лес темнел, но тропа все так же расстилалась перед шагами странной незнакомки. Шорохи снова нарастали, но уже не пугали, а завораживали и влекли. И как прежде деревья поглощали эхо, теперь их голоса, поющие и шепчущие, впитывались и отражались от человеческого естества. Сливались с мелодией сердца, стучащей в голове, как барабанный бой.

Когда бой барабана раздался совсем рядом, спутница Эдварда остановилась.

— Мы пришли, — тихо, нараспев проговорила она, и Эдвард обогнул ее, выходя вперед, но конца леса не намечалось и в помине — солнце все так же не пробивалось через густую завесу крон.

Но он тоже понял, что они пришли.

Бой барабанов был реален, надрывная песня — тоже. Настоящим был и огромный олений череп, которому поклонялись десятки голых дев — завывающих и бьющих в барабаны.

Эдвард обернулся к спутнице, но та, не убирая блаженной улыбки, уже расстегивала пуговицы на своем незамысловатом летнем платье. Ее пальцы мелко дрожали — казалось, она готова просто порвать сковывающую ее тело тряпку, лишь бы скорее присоединиться к сестрам.

«Испей, гость леса, его даров, и оживи бога», — расслышал шепот деревьев Эдвард, и оголившаяся девушка толкнула его в круг дев.

И он утонул в их песнях.