Дурман

— И попросила ведьма солдата слазить в дупло...

— Да ну тебя, Ганси! — Инга, подавляя смешок, пихает друга локтем в бок.

— А в конце солдат стал королем и женился на принцессе, — не обращая внимания на реакцию подруги, Ганс придвигается к ней вплотную и заглядывает ей в глаза. Инга, на миг замерев, краснеет и отворачивается, пряча смущенную улыбку в металлической кружке.

Ганс хмыкает и делает глоток из своей. В густом воздухе, помимо запаха горящих веток, витает отчетливый дух спиртного. Идея переночевать в лесу была принята Ингой с восторгом, а вот идею заменить чай напитком покрепче она поддержала только тогда, когда ощутила прохладу близящегося вечера и узнала, что чай Ганс все равно не взял. И теперь, наблюдая за чуть опьяневшей подругой, он рад своему решению. Краснеющая и хихикающая Инга нравится ему куда больше той холодной, помешанной на учебе стервы, которую она обычно из себя строит. Пускай хоть немного расслабится и вкусит настоящую свободную жизнь. Пускай такой — настоящей, живой и свободной, — он ее и запомнит.

— Скоро начнет темнеть. Нужно подбросить веток в костер, — замечает он и встает, и бок, лишившийся близости Инги, опаляет холодом. Девушка вздрагивает, словно не желая его отпускать, и что-то внутри Ганса вздрагивает вместе с ней. Ободряющие слова сами рвутся наружу: — Я недалеко. Не скучай.

Инга кивает, Ганс отпущен, но ему все равно не по себе. Отдаляясь в лес, он начинает жалеть о том, что пробудил в ней эмоции. Уж лучше бы оставалась холодной, помешанной на учебе стервой, — тогда, по крайней мере, не смотрела бы щенячьим взглядом и не развешивала уши.

Следуя тропой сухих веток, Ганс добирается до небольшой поляны и изумленно застывает, обнаруживая ковер распустившихся цветов. Не один закат он встретил в этом лесу, но с таким множеством цветов сталкивается впервые — их белая мелкая россыпь мерцает в подступающем сумраке, как звезды на ночном небе. Ганс зачарованно кладет хворост на землю, обрывает первый попавшийся стебель и оглаживает тонкие полупрозрачные лепестки. Нежный, хрупкий и уже мертвый цветок. Напоминающий Ингу.

— Опять строишь из себя реинкарнацию Андерсена, Ганси? — раздается елейный голос прямо у уха, и Ганс раздраженно вздыхает, сжимая цветок.

— Может и не строю, — оборачивается он. — Чего явился? Еще даже не закат.

— Да, не закат, — расплывается сухощавый мужчина в улыбке, покачивая керосиновой лампой. — Но не забудь, что времени у тебя — до конца этого самого заката. Ты ходишь по опасному краю. Не увлекайся сказочками, Ганси — рискуешь полезть обратно в болото.

Мужчина скрывается в лесу, и Ганс разжимает пальцы. Сломанный пополам цветок падает и теряется в траве. «Не увлекайся», — пульсирует предостережение в голове, клоня солнце все ниже. Ганс срывает новый цветок и подбирает хворост.

Его утешением оказывается Инга. Озябшая, кутающаяся в плед и борющаяся с сонливостью, она наполняет нутро теплом и вытесняет из разума все посторонние мысли вместе с советчиками. Мягко обволакивает и погружает в забытье, пьянящее вернее любого спиртного.

Ганс, подкормив костер, возвращается на место, и Инга оживляется, унимая дрожь. С каждым мгновением сгущающейся темноты пламя набирает яркость, — и вскоре разгорается в ее глазах. Отражение огня завораживает Ганса и погружает в транс, пробирая до самой сути. Тянет его руки к Инге и вплетает в ее волосы белый цветок, пока она трепетно замирает под осторожными касаниями. Подобравшись к ней так близко, Ганс ощущает ее хмельное дыхание, — и дышит им сам. Растворяется в потоке их сливающихся выдохов и вдохов.

Дурман. И огни в ее глазах.

— Блуждающие огоньки уже в городе.

Инга отмирает, фыркает и отталкивает его руки, но цветок крепко держится в ее волосах, вбирая пламя.

— Опять твои сказочки, Ганси.

Ганс улыбается. Магия момента для Инги разрушена, но его магия только начинается. Солнце вот-вот полностью скроется за горизонтом, и каждый угасший луч забирает человеческую натуру с собой во мрак, даруя больше сил огню.

— И их цель — заманивать людей в болота.

Инга не воспринимает его слова всерьез, и Ганс с некоторым сожалением всматривается в ее лицо, отпечатывая в памяти каждую черту, оттененную закатом и пламенем.

— А если они не справляются, — вкрадчиво шепчет он ей в губы, — то сами возвращаются в болото.

И все «не увлекайся» летят к черту, когда последний луч солнца еще светит, а Инга так дурманит. Ганс вовлекает ее в долгий поцелуй, и она жадно ему отвечает, разрывая на части его душу. Когда он отстраняется, небо окончательно погружается в ночь.

Ганс невесомо оглаживает щеку млеющей Инги и мягко поворачивает ее голову к лесу, где среди ветвей загорается оранжевый огонек.

— Видишь? Они пришли. За тобой.

***

Ганс гонит машину по пустынной трассе, и рассвет настигает его вблизи Копенгагена. Дома он сооружает из остатков ночного виски любимый коктейль, мешая алкоголь с молоком, — таким же белым, как мерцающий в темном небе цветок.

Утренние новости Ганс встречает в подобающей обстановке. Сообщение о новой жертве серийного маньяка, пропавшей в болотах, придает напитку особый вкус — вкус победы, наслаждения и скорби.

Ганс, слушая о безуспешных поисках преступника, едко усмехается, и остатки коктейля тушат последние всполохи пламени в неполноценной человеческой оболочке.

Маньяк. Мерзкое и пошлое определение, какого и стоило ожидать от людей.

Но раскрой он им, что блуждающие огоньки добрались до города, все решат, что он принялся рассказывать сказки.

А если кто-то ему поверит, он навечно будет заточен в болоте.