Разбей свой нимб

46

Я знал, что меня ждёт настоящий ад, и осознание ответственности перед сим миром всё-таки дала мне этот толчок, чтобы оставить депрессию лишь навязчивым фоном. Я должен был хотя бы попытаться создать видимость, что борюсь против искушений. Потому что если ты переставал верить, это всегда означало конец. Я знал, что меня ждут крайне неустойчивые психически дни, которые могли затянуться на недели, месяцы, и кто знает, может даже годы до полного выздоровления. Или поражения. Существовало только два варианта развития для меня – поддаться соблазну и успешно покончить с собой, либо преодолеть кризис и принять того, кто разрушает смерть.

Я знал, что для секты был крайне важен, моё присутствие благословляло и очищало этот мир. Но я знал и то, что они понимали, что не могут насильно удерживать меня в мире живых. Человека, который действительно решился на последний отчаянный шаг, ничто не удержит в этом мире. Ни психиатрическая больница со строгим режимом, ни дюжина нянек и охранников, дежуривших возле тебя денно и нощно, ни путы и ремни, обволакивающие твоё тело, ни даже расслабляющие препараты, погружающие в сонное оцепенение. Человек, замысливший самоубийство всегда найдёт метод как это сделать, а если ещё учитывать мой опыт и силу, я знал, что никакой помощи у меня не будет. Пока идёт борьба в моей голове, ничто не сдвинется с места. И хотя сейчас всё моё естество кричало о том, что оно выбрало смерть, кусочек божественного начала, что поселился во мне, заставлял принять эту бессмысленную борьбу. Я погрузился во тьму, которую создали мои жертвы, блуждая в иллюзиях страхов и миражах отчаяния. Самым лучшим вариантом было бы изолировать меня в помещениях секты, где знающие о моей проблеме люди могли бы оказать психологическую и физическую помощь. Только мне хотелось этого меньше всего, помощь извне сейчас была не просто бесполезной, а раздражающей, мешающей концентрироваться на борьбе против суицидальных демонов. Я давно уже миновал фазу, когда можно позвонить на горячую линию общества предотвращения самоубийств и получить необходимую поддержку. Я уже изначально принял, что путь самоубийства = путь одиночества, осталось только пройти его до конца.

Когда я вернулся домой после встречи с Suinsomnie, то ещё кое-как соображал. Пока во мне кипела хотя бы одна искорка жизни, нужно было привести в порядок свою жизнь. Моя концентрация внимания то и дело рассеивалась, и нажравшись колёс для повышения мозговой активности, я принялся строчить список, что обязан делать каждый день. Как человек, который с каждым днём осознаёт, что деменция поражает его мозг. Я понимал, что мне будет не до бытовых мелочей, и такие понятия как сон, еда, гигиена и минимальные социальные контакты точно не будут меня интересовать, пока я буду всеми путями убеждать себя жить. Казалось бы, что может быть легче – просто жить, когда у тебя для этого есть абсолютно всё? Но ценят ли психически больные люди возможность жить каждый день? Может быть, у них и бывает регресс в болезни, но большая часть дней для них – сплошной хаос и мучения. И самой большой проблемой было то, что не было никакой мотивации, никакой веры, ничего, что убедит тебя бороться за жизнь. Вот сейчас я бы согласился с любым диагнозом врачей, обманывать себя было глупо, меня накрывала фаза тошнотворной депрессии. Но я подготовил себя к этому периоду, хотя и не был уверен, что буду выполнять свои собственные поручения, дабы поддерживать тело живым. Но поскольку я знал, что моё самоубийство будет актом преднамеренным, нечего было переживать, что в период депрессии я себя доведу до косвенного суицида. О том, что в период этой непосильной апатии мне хватит энергии повеситься, можно было даже забыть. Я сбегал в депрессивную берлогу подальше от чувства вины, разрушительной активности и осознания своей болезни. Вероятно, это было терапией, чтобы подготовить себя как можно безболезненнее к следующему этапу.

Как я предполагал, время для меня прекратило существовать. Я не соображал даже, какое время суток за окном, небо всегда казалось тусклым, солнце – не грело, тело – не слушалось, мозг не понимал, бодрствует он или погружается в мир серых грёз. Никаких болевых ощущений, никаких позывов голода, никакой жажды согреть собачий холод, что сковал моё тело и мою душу, превратив весь мир рядом в ледяное царство. Я ни капли в итоге не пожалел, выбравшись из этой тоскливой реальности, что заставил себя не потерять окончательно человеческий облик, именно эта прописанная рутина мне и дала какой-то смысл. Я выполнял без интереса самые необходимые для жизни функции, потому что так было легче. Я был обыкновенным животным, которое приняло свою неволю, полностью погрузившись в новый режим.

Мои смарт часы постоянно орали, когда я должен был сделать очередное дело – заказать первый попавшийся комплект еды на два дня, помыться, выйти в парк на прогулку, создать минимальный диалог с продавцом шаурмы или пообщаться с соседской собакой. Я заранее расписал себе какие-то глупые задания, и поскольку мой мозг мыслил структурировано, чтобы не переживать тьму каждую секунду, я мог потратить полдня, пока не подкараулю эту самую соседскую собаку или не дождусь открытия мясной лавки. Я чуть мозг себе не сломал, когда в задании на день высветилось «покормить пятнадцать бездомных котов». Я нашёл только четырнадцать, а день уже заканчивался, получалось, что я не выполнил задание, и это чуть не сработало как сбой в системе. Но за минуту до полуночи, мимо моих ног проскользнула чёрная тень. Я всё же успел покормить 15 котов! Каждый день перед тем, как накачаться снотворными (которые меня едва брали), мой взгляд останавливался на распечатанном чёрно-белом плакате, где было написано слово «жизнь» на всех европейских языках. Я читал всё это, а потом повторял свои новые мантры – жизнь – это заряжать свои гаджеты. Жизнь – это гладить соседского пса. Жизнь – это говорить спасибо курьеру. Жизнь – это кормить пятнадцать московских бездомных котов. И так далее. Это была моя собственная терапия, как убедить себя жить, выполняя и впредь жизненно необходимые функции.

Когда моя депрессивная фаза начала потихоньку ослабевать, я осознал, что преодолел первое испытание. Я справился с этой беспробудной тьмой собственными силами, всё-таки жажда жизни во мне ещё теплилась, и мне не просто удалось сохранить этот тлеющий огонёк, а разогреть его до настоящего пламени. Я чувствовал себя в этот период брошенным, как будто жил среди декораций дистопического фильма, ещё не осознавая, что все вокруг вымерли. Но я был не одинок – те души, что я спас от пустоты всегда были со мной рядом, и хотя именно они в итоге и направили меня самого на путь проклятия, они стали частью меня, спасли меня от тьмы и унылой деградации личности. Но в те дни они все были лишь туманом в моём подсознании, безликие и пустые, но всё же свои, родные, что-то, что делало меня живым. Я был нужен им живым.

Как только я смог самостоятельно направлять себя на новые действия, не прописанные своей программой, я решился сфотографировать свою ауру. Я знал, что в зеркале невозможно увидеть метку, и как бы я не настраивал своё боковое зрение или третий глаз, так и не смог её разглядеть. Но сомнений у меня не было, что она кружила над моей головой терновым нимбом. Мой личный период депрессии был по всем параметрам временем спокойным и апатичным, и риск именно в этот промежуток времени совершить самоубийство был не так велик. Вероятно, стигмата была в этот период серой и безликой, без ярких вкраплений радужных бликов. До депрессии у меня был период отвращения и ненависти к себе и ко всему миру, вот тогда Suinsomnie и видел её насыщенно чёрной и с неоновыми вихрями всех цветов радуги. Тогда риск покончить с собой был очень высок, но энергия того, кто разрушает смерть не позволила мне ступить на тропу самообмана, итогом которой стало бы не освобождение, а полное уничтожение. И после энергетически сильного периода деструктивных эмоций, невозможно было не угодить в капкан распада личности, сопровождающимся банальной депрессией.

Когда жажда жизни восстановилась от одного процента примерно к десяти, моя камера Кирлиана выдала мне свежую фотографию моего биополя. Не то чтобы это меня удивило, но комок в горле всё же встал и перекрыл на время дыхание, когда я разглядывал свою вернувшуюся чёрную дыру. Моя аура вернулась к изначальной пост-суицидальной форме, когда я даже не мог себе представить, что во мне пробудился тот, кто разрушает смерть. Моё биополе было неким сосудом, и как когда-то мне сказал Тришна, этот сосуд был похож на чёрную дыру. В нём не было никаких цветов, и всё, что попадало во владения этой чёрной дыры, было ею же поглощено. Именно это и происходило со мной. Я погружался в полное состояние разложения, ни одна форма жизни не могла воскресить во мне хоть что-то, что смогло бы прогнать распространение смерти. Моя аура уничтожала всё, что попадалось ей на пути, моя душа уже была в состоянии тлена. Она пребывала в шуньяте, если говорить сейчас буддистскими терминами. Процесс был запущен, болезнь распространялась дальше, и итог я уже видел – полная потеря души. Suinsomnie оказался прав, даже тот, кто разрушает смерть не был исключением, попав под проклятие самоликвидации.

И хотя камера не зафиксировала мой нимб, я знал, что все мои съеденные души сейчас покинули пределы моего загаженного биополя и кружат над головой. Все они были сконцентрированы там, в этой одной точке, и у всех у них сейчас была противоположная задача – не обогатить меня на преодоление проклятия, а направить на путь самоуничтожения. Символически я понимал это как влияние на мозг, эти души сейчас олицетворяли иллюзии, активизируя все те эмоции и чувства, которые вели прямиком на добровольный эшафот. Я не приручил их вовремя, дав свободу воли, и теперь они терзали меня с такой силой, что началась фаза сумасшествия. Все они вдруг вспомнили, что когда-то были живыми личностями, проецируя все свои переживания, приведшие их к самоубийственному финалу, на меня. Даже когда я ничего не знал из биографий жертв, в момент синастрии душ я ведь скачивал их. Каждая жертва для меня становилась прочитанной книгой, ни одной тайны не оставалось, ни одного вопроса. И теперь каждая из моих пожранных душ давила своей историей, вызывая невыносимое чувство вины, пробуждая страхи, обезличивая меня и вызывая ненависть не только к умирающему Зиновию Панову, но и к тому, кто разрушает смерть.

По большей части я ощущал эти души как общее давление, груз был ужасным, просто невероятным, когда все их суицидальные истории и эмоции заполняли всё моё естество. Мне даже казалось, что наказание титана Атланта, который был вынужден держать на своих плечах весь земной шар, сейчас не шло ни в какое сравнение. Карма всего мира была на мне, я принял вызов избавить человечество от такого мощного проклятия, я один! Конечно, это было изнурительно. Каждое семя зла, что было умышленно или случайно посеяно в недрах греховной истории человечества, сейчас разрасталось во мне гигантскими ростками. Эти ростки разрывали мою плоть, отравляли живительные сосуды, проникали в мозг, доходя даже до души, которая всё ещё теплилась во мне, пока я окончательно не сдамся. Зачем я должен всё это терпеть? Чего ради? Почему я должен кого-то спасать? Если бы от этого хотя бы зависело моё собственное спасение, может, этот эгоистичный фактор и придал бы мне сил на успешную борьбу. А так всё казалось тленом, бессмысленным и иррациональным тленом.

А иногда оживала конкретная личность и полностью соответствовала карикатурному голосов в голове, именно так как мы себе и представляем шизофреников. Я ведь так хорошо знал каждого из них, истории жизни и их эмоциональные переживания не просто были знаниями в моей голове, каждое чувство я пережил во время синастрии сердцебиений. В этот период я становился актёром, который настолько вживался в свою роль, что отказывался от своей собственной личности. Только в моём случае это не была попытка бегства от самого себя, мне навязывали эти воспоминания, чтобы поглотить разум идеей покончить с собой. Вероятно, в подсознании шла моя борьба с чувством вины. Мне нужно было пережить испытания каждой своей жертвы, чтобы получить полное прощение и избавиться от всех человеческих зависимостей. Это было символическое искупление грехов, ведь тот, кто разрушает смерть должен быть полностью чист, прежде чем примет свой статус. А научным языком можно добавить, вот тут-то двенадцать минут смерти мозга и дали о себе знать своими последствиями.

Надо сказать, моя жизнь теперь была похожа на сплошные трагифарсы и чёрные комедии, но это только со стороны, потому что 24 часа в сутки я жил в постоянном напряжении, терзаемый теми мучениями, что переживали мои жертвы незадолго до самоубийства. И даже не было важно, заразил я их или только поглотил. Даже те, кого мне так и не удалось пожрать, смогли пробраться в моё подсознание со своими душераздирающими историями, что я должен был переживать и переживать, пока в отчаянии не полз к тому орудию самоубийства, что было выбрано той или иной жертвой. Видимо пока я был жив, заражённые (но не съеденные) мною души не сразу покидали этот мир, растворяясь в пустоте. Если сейчас слегка отодвинуть мистику, то я их воспринимал скорее как присосавшихся лярв, которые действовали с тем же упором, что и те души, которые кишели в моей стигмате. И осознание того, что за пять лет деятельности того, кто разрушает смерть я пожрал или заразил сотни и сотни жертв, становилось ясно, что моим мучениям не будет ни конца ни края.

Теперь я превратился в полного психопата – разговаривал с невидимыми субъектами, устраивал истерики со слезами, потом и кровью, обвинял себя и общество в своих бедах, а также смаковал и смаковал своё горе, пока не лопался от переизбытка страданий. В эти периоды у меня были и пики социальной активности, большая часть самоубийц, конечно, вели уединённый образ жизни в конце своих дней, но далеко не все. А если ещё учесть тех, у кого я метки отбирал и заставлял их принять иррациональное и безумное счастье, то там я сполна оправдал себе звание человека-праздника. Именно благодаря этим исцелённым (но проклятым) душам у меня случались странные передышки от тьмы и боли, которые я переживал с преувеличенно блаженной экспрессивностью. Но всегда и везде меня преследовала тематика смерти. Только теперь это происходило открыто, через уродливые формы. В эти моменты я становился типичной Марфой, первой моей жертвой, у которой я отнял метку, превратив её тьму в искусственный свет. Это был теперь и мой уровень – орать псалмы во время секса и танцевать на похоронах танец маленьких лебедей.

Каждое моё движение отдавало нотками сюрреализма в эти дни, заставляя даже посторонних людей тянуться за телефоном, чтобы вызвать дурку. В эти периоды я попадал в отделение психиатрической клиники как буйный пациент, но ничто меня не брало, никакие лекарства и смирительные рубашки, пока я переживал все эмоции, что терзали меня изнутри голосом очередной жертвы. В обезьяннике я тоже сидел несколько раз за неадекватное поведение, пугающее мирных граждан (позиционирующее как мелкое хулиганство). Но мне было всё равно на людей, вернее на их личности, я жил в какой-то мясорубке из живых трупов, которые всё ещё считали себя живыми. Но я-то видел больше, я-то видел глубже, как тень проклятия легла на весь род людской, обобщив их всех в какой-то пульсирующий сгусток из гнилой плоти. Иногда я ощущал такое чувство вины, что мог падать на колени и слёзно просить прощения, что я сдался, что перестал верить, и из-за моей слабости, я всех проклял. Не самые мои приятные воспоминания, но мне нужно было как-то избавляться от этих убийственных эмоций.

Хуже было во время агрессивных фаз, когда меня обрабатывали души тех, кто был склонен к насилию и причинял вред другим. Справиться с этими навязчивыми мыслями было крайне сложно, и хотя иногда мне хватало просто запереться в своём рублёвском доме и крушить заранее приобретённую старую технику или мебель, не всегда я мог справиться с этими демонами террора. Спасали БДСМ встречи, где я готов был платить огромные бабки, чтобы добровольно терзать продажных или больных шлюх, которые испытывали удовольствие от подобного обращения, либо же готовы были вытерпеть всё на свете ради денег. К животным моя тяга к насилию не распространялась, во мне шла борьба со всеми человеческими пороками, и на них и была направлена вся моя ярость. Моя маниакальная фаза редко хорошо заканчивалась для кого-либо, но всё же я держался, как мог. Меня за эти периоды несколько раз обокрали, один раз изнасиловали (это был нонсенс), избивали, запугивали, а про психушку и СИЗО я уже упоминал. Я напрашивался на неприятности с завидной регулярностью, а если фаза агрессии соседствовала с фазой навязанного счастья, то я себе создавал самые нелепые ситуации.

Я мог улететь спонтанно в Японию, чтобы забраться на гору Фудзияма, так как одна из моих жертв мечтала о самоубийстве, спрыгнув с этой священной горы. В моменты нестерпимого одиночества я приставал к людям и просил хоть капельку любви, и готов был терпеть абьюзеров, лишь бы получить крохи внимания и тепла! Хотя обычно получал лишь пинки и насмешки. Я мог в эти дни создать себе эротических аккаунтов, где вытворял невесть что, но каждый просмотр для меня был исцеляющей терапией! Конечно, потом было проблематично избавиться от всех извращенцев, но поскольку мои фазы менялись с движениями луны, я быстро забывал все те ужасы, что переживал, настраиваясь на дозу новых мук.

Нелегки были и острые приступы селфхарма, когда ничто не могло заглушить ничтожность моей личности, кроме самоповреждений. Ничего я не был достоин в эти дни, всё хорошее, что меня окружало, всё вызывало у меня богомерзкий приступ отвращения к самому себе. У меня не было сил с ними бороться, всю свою энергию я направлял на борьбу со своими демонами. Попытки себе навредить могли закончиться потерей сознания или больницей, но чаще всего они заканчивались просто целебными рыданиями. Но это было часто, и вид у меня всегда был болезненный и пугающий. И поскольку у многих моих жертв были проблемы с алкоголем, наркотиками или медикаментами, мой организм постоянно был напичкан какими-то стимуляторами. Но ничего не помогало.

Поскольку для многих религия играла ключевую роль перед смертью, я начал зависать в разных церквях, вымаливая грехи, напевая песнопения, изучая религиозные догмы и истязая священников своими нескончаемыми вопросами и порывами самобичевания. Был даже случай, когда надо мной пытались провести обряд экзорцизма. Безуспешно. Мои демоны покинут меня ровно тогда, когда я переживу все суицидальные эмоции своих жертв. Но демоны стали реальными. Я теперь разговаривал с ними, видел их, прятался от них, пытался изгнать. Иногда просто тупо воспринимал их как собутыльников. Но они шептали и кричали, что я должен себя убить, должен, должен, должен, и голова моя взрывалась от их требований, и во время этих безумных панических атак и смертельных страхов, я был на грани того, чтобы кинуться в петлю или перерезать себе глотку. И в моменты, когда я понимал, ну всё, кранты, ничто больше не держит меня в этом мире, в голове закручивалась чья-то новая история, тем самым спасая меня от последнего шага в пустоту.

Были и более специфические заскоки, например, чьё-то неудавшееся материнство или болезненные попытки зачать, которые становились причиной психических расстройств. У меня в эти дни включались непонятные приступы нежности ко всему, что касалось детей. К счастью, наваждение заканчивалось, прежде чем рассматривали мои заявления на усыновление малюток. И моя гормональная терапия быстренько замораживалась, когда я решал сменить пол. Порой я начинал ненавидеть своё тело и подвергал его голоду или холоду. Один раз безумный приступ эксгибиционизма выгнал меня обнажённым на заполненную людьми улицу. Да, это был тот самый день, когда я отсидел свою первую ночь в кутузке. Я получал много штрафов в последнее время, но деньги меня не интересовали, я не замечал, как их тратил, а однажды в порыве бесконечной любви ко всему миру, пожертвовал половину своих сбережений какому-то благотворительному фонду в помощи создания семьи. Ну и хрен с ним, на что мне деньги-то, когда я уже был наполовину мёртв?

Но большую часть работы я проводил в своей голове. Я вёл диалоги со своими жертвами, которые частенько превращались в затяжные монологи, где каждый раз пытался оправдать себя. Но иногда моё смирение притупляло желание оставаться правым, и я каялся, вымаливал грехи, искал возможности искупления, пока меня не накрывало облако ненависти к своей преступной душе, и рука моя двигалась к заветному пузырьку со смертельной дозой таблеток или проверенной петле. Но что-то всегда меня удерживало от последнего шага, и я ощущал, как будто очередная душа упокоилась, и терзания её больше не трогали мою израненную душу, которая в любом случае была обречена. Я проживал каждый кусочек ада каждой своей жертвы, я дышал страданиями и приветствовал мазохизм, я уничтожал и воскрешал своё эго, чтобы снова и снова испытать новую порцию боли. Я понимал, что пока не проплачу и не переживу каждый миллиметр пыток и скорби, из которых состояли последние месяцы моих самоубийц, никто мне не позволит спокойно умереть. А ведь это и было то, о чём я мечтал каждый день, каждый час, каждую минуту. Всё моё сознание пожирали мысли о самоубийстве, только мой предстоящий суицид и держал меня в мире живых, в этом бесполезном гадюшнике из гниющей плоти и ненависти к своим собратьям. Мир, который был настолько несовершенен, что проклял себя сам на вымирание. Человечество само выбрало себе такую судьбу. Мне не хотелось иметь ничего общего с подобными законами природы. Это уже не была природа, это было искажение, полное уничтожение гармонии в пользу всепожирающего хаоса. Я был сыт по горло этим несовершенством, этой бесконечной пыткой под названием «жизнь». Но я был частью этого гнилого мира, и как и каждое человеческое создание, нёс этот крест в качестве наказания за свою тотальную деградацию.

Когда я начал слышать голоса своих родственников и близких друзей, во мне проснулся кающийся убийца. А ведь так оно и было. Это я убил их всех без причин. Конечно, муки совести утроились в этот период, я вспоминал хладнокровную подготовку к каждому убийству, только теперь от моей выдержки и ледяного спокойствия не осталось и следа. А когда я переживал их последние дни, противоречивость их чувств и обострившихся страхов выворачивали наизнанку всю мою сущность. Именно я был причиной, почему мир был проклят, потому что такие как я существовали и могли творить безнаказанно подобное зло. Невозможно было вытерпеть масштабность своих грехов, ни одна планета не способна была справиться с последствиями нанесённого мною вреда человечеству. Я был бездушной машиной, способной только искажать, ломать и загрязнять. Я сеял смерть и безжалостно убивал, в надежде стереть свою личность. Каким же монстром я был! Конечно, хотелось стереть подобную личность, которая способна была на такие поступки. Не было ни одной причины заражать ни одну из своих жертв, мне не было оправданий, мне не было прощения, у меня не было надежды на второй шанс. Я сам себя проклял, и в порыве страстного раскаяния я вдруг осознал, что созрел. Созрел на то, на что и был запрограммирован. Не было никаких пророков и тех, кто разрушает смерть. Не было никакой необходимости кого-либо убивать или пожирать. Мир, может и был проклят, но только из-за таких ничтожеств как я. Я был не тот, кто разрушает смерть, а тот, кто разрушает жизнь.

И когда я осознал силу своих заблуждений и этого чудовищного безумия, голоса в голове начали молкнуть, а демоны прятаться в своих мрачных укрытиях. И тут я услышал слова поддержки. Мои родные не отвернулись от меня, все вместе, объединившись с энергией всех пожранных и утерянных душ, а также присосавшихся лярв, они окутали меня своей любовью и всепрощением. Не было никакого осуждения, я делал всё верно, я выполнял самую важную для человечества миссию, как кто-то мог меня в чём-то упрекнуть? Я был святым, из меня вылилось всё дерьмо, я был чист и свободен. Я был на верном пути, я принимал свой дар как высшее благословение. Ничто не могло сбить меня с пути предназначения, ничто не могло исказить мой внутренний свет, благодаря которому я исцелю человечество от гибели. Исчезнет всё искажение, а самоубийства превратятся в историю. Ничто не могло уничтожить жизненную энергию, жизнь была наивысшим благословением, и теперь я не только это осознавал и принимал, я делился этим со всем миром!

Эпилог

Мне остался лишь последний шаг принять в себе того, кто разрушает смерть. Я улыбался, когда привязывал к карнизу новёхонький кожаный ремень. Как же это было невероятно, иметь кристально чистую голову, когда каждая мысль принадлежала лишь тебе одному. На душе было так тепло, так легко, потому что я делал то, что должен. Всё началось с моего самоубийства, всё им и закончится, это был единственный шанс, как похоронить в себе человека. Я освободился от Зиновия Панова, и совсем скоро я смогу соединиться со своей настоящей сущностью. Я – не бог и не пророк, я просто тот, кто снимет с человечества проклятие саморазрушения, я – тот, кто разрушит смерть. Я знаю, что провисев ровно двенадцать минут и шесть секунд, ремень мой разорвётся, и когда я открою вновь глаза, Зиновий Панов останется в анналах прошлого. Тот, кто разрушит смерть проснётся голодным, и у него уже есть идеи, кем он себя обогатит для предстоящей миссии. Пускай, двенадцать минут звучат погребальные колокола, и скелеты танцуют пляску смерти, потому что это будут последние моменты, когда смерть правит в этом мире. Исчезли все страхи и сомнения. Я уже победил. Для меня больше нет ничего невозможного. Даже смерть преклонила колени перед её разрушителем. Тьма рассеивалась, весна пробуждалась, настало время любви и жизни. Настало время разбить свой чёртов нимб! Я призывал в последний раз свою смерть, раскрываясь в своей жертвенной покорности, чтобы вернуться возрождённым. Бессмертным. Непобедимым.