Глава 17
Звонок в дверь прозвучал, когда Таня заканчивала читать журнал. Он прогремел в тишине пустой квартиры, словно набат, и напугал ее до смерти. Первой мыслью было: «спрятать», второй — «уничтожить».
Мелодия заливалась, Таня, скрючившись, запихивала журнал обратно под диван, но страницы загнулись и отчаянно не хотели пропихиваться. Наконец она победила и, для верности стянув покрывало пониже, вскочила на ноги и, застонав от боли, поковыляла в прихожую, открывать.
В такой час к ней мог прийти только один человек, и Таня до ужаса боялась этой встречи. Она повернула ключ, глубоко вдохнув, толкнула дверь, ожидая увидеть за ней свекровь, и отшатнулась, едва не свалившись на пол.
На пороге стояла Джулия.
«Боже мой. Боже-боже-боже мой».
— Привет, — сквозь невыносимый шум в ушах различила она. — Нам нужно поговорить.
Ноги окончательно отказались удерживать Таню, и она, пошатнувшись, все-таки рухнула вниз, отчаянно завопив от боли.
— Ларина! — Джулия метнулась к ней, опустилась на колени и, силой заставив Танины руки обвиться вокруг своей шеи, помогла подняться. — Что произошло? Почему ты так…
Она не договорила. Они стояли в темном, узком коридоре, и Таня была вплотную прижата к горячему, упоительно пахнущему, сильному, отбирающему остатки рассудка телу. Ее руки обвивали шею Джулии, и щекой она могла чувствовать ее дыхание, и ладони, вцепившиеся в ее спину, были такими напряженными, такими крепкими.
— Опусти меня, — прошептала она отчаянно, цепляясь за шею еще крепче, и ненавидя себя за это. — Пожалуйста, отпусти.
Джулия молчала, но дрожь, исходящая из ее тела, постепенно проникала в Таню и была красноречивее любого ответа. Боль в ноге куда-то ушла, растворилась, и ее место заняла какая-то невыносимая легкость, как будто нужен лишь один толчок, и эти ноги смогут двинуться, обхватывая бедра, и сильные руки подхватят ее, и прижмут еще крепче, и…
«О господи».
Таня отпустила шею Джулии и дернулась, едва снова не упав. Но Джулия схватила ее под мышки и удержала, приблизившись и разглядывая лицо. Ее глаза за несколько мгновений из зеленых стали почти черными. И это была не яркая чернота, нет. Это была тьма — самая настоящая, глубокая, полная ярости и гнева.
— Он снова ударил тебя? — различила Таня шипение, сорвавшееся с ее губ. — Это он сломал твою ногу?
Таня отчаянно замотала головой. Увиденное в глазах испугало ее еще больше, и она поняла, каким-то женским чутьем поняла, что если она скажет «да» — случится что-то страшное, что-то невообразимо страшное. Что-то, что уже невозможно будет исправить.
— Тебе нельзя здесь быть, — сказала она, пытаясь оттолкнуть крепко вцепившуюся в нее Джулию. — Юлик вернется с работы, и если он увидит тебя здесь, то…
Во тьме, наполнившей глаза, полыхнуло — как будто огонь зажегся.
— То что? — сквозь зубы спросила Джулия, не двигаясь с места. — Накажет меня? Так же, как наказал тебя, верно?
— Нет, — Таня отчаянно замотала головой. — Но он будет сердиться, а я не хочу, чтобы он…
Джулия отпустила ее наконец, и вместо красно-темного в ее глазах Таня увидела отвращение. Казалось, еще секунда — и она начнет вытирать о брюки ладони, которыми касалась Таниного тела.
Отвратительно, ужасно, просто ужасно, но что еще она может сделать? Нельзя допустить, чтобы Юлий увидел ее, нельзя. Он сильнее, он гораздо сильнее, а представить, что его кулак коснется этой белой кожи, представить, что он вызовет милицию, и Джулию уволокут в участок, и станут бить, добиваясь признаний…
— Ты должна немедленно поехать со мной, — услышала Таня и не поверила своим ушам. — Тебе нельзя больше оставаться здесь, понимаешь? Я не знаю, чего ты так боишься, но, поверь, я смогу защитить тебя от кого угодно. Собирай свои вещи, и поехали со мной. Машина ждет внизу.
Господи, о чем она вообще говорит? Собрать вещи и уехать… с ней? Куда? В Москву? В качестве кого? В качестве любовницы, с которой можно будет делать все те вещи, которые она прочитала в журнале? В качестве любовницы, которую придется запереть дома и прятать от всего мира?
А чем эта — новая — жизнь будет отличаться от старой? Чем?
— Я никуда не поеду, — сказала Таня, хватаясь за стену и пытаясь шагнуть в сторону кухни. Нога немедленно взорвалась болью, и она стиснула зубы, чтобы не закричать. — Мой дом — здесь, здесь я и останусь.
— Но он же убьет тебя рано или поздно! — это было сказано тихо, но прозвучало как крик. Джулия ухватила Таню за талию и поволокла в комнату, не слушая возмущенных воплей. Довела до дивана, усадила, заставила поднять ногу. И принялась разглядывать ее, как будто проникая взглядом через гипс.
— Послушай меня, — попросила она, ладонями проводя от верхней части гипсовой повязки до нижней. — Послушай. Ты не можешь здесь оставаться. Ты не создана для такой жизни, и это — не твоя жизнь. Это какой-то кошмар, к которому ты привыкла, потому что так живут все вокруг. Но, черт возьми, Ларина, все может стать по-другому. Тебе нужно просто решиться, и все.
Странно, но под движениями ее ладоней боль стихала, словно расползаясь по уголкам нервов, становилась сначала терпимой, потом едва заметной, а потом не стало никакой. Таня удивленно посмотрела на убирающую руки Джулию.
«Она что, вылечила меня?»
— Поехали со мной. Я увезу тебя в Москву, и он никогда тебя не найдет. Я сделаю все для того, чтобы твоя жизнь стала нормальной, понимаешь? Все.
Она говорила так жарко, так настойчиво, что Тане становилось тошно.
Вот и еще один человек появился, готовый решать за нее. Готовый вместо нее прожить еще один кусок жизни. Ее жизни, не чьей-то там, ее!
— И как ты себе это представляешь? — спросила она, пытаясь говорить спокойно. — Стоит мне уехать из Петрограда, как муж поднимет на уши всю российскую милицию. В Москве я не смогу выйти из дома за хлебом, я вынуждена буду сидеть в четырех стенах и молиться, чтобы не нагрянули с проверкой паспортного режима. У меня не будет документов, не будет медицинской карточки, не будет ничего! Вообще ничего!
— У тебя будет свобода, — возразила Джулия.
— Правда? Разве в том, что я перечислила, есть хоть толика свободы? Здесь я живу с мужем, который воспитывает меня так, как считает нужным. С кем я буду жить в Москве? С тобой? И меня станешь воспитывать уже ты?
Джулия отшатнулась, ее лицо скривилось и стало ужасно некрасивым, злым. А в следующую секунду на нем отразилось отчаяние.
— Я никогда не стану тебя воспитывать, — отчеканила она ледяным голосом. — Я никогда не ударю тебя. Никогда не стану говорить, что тебе делать.
— Но ты делаешь это прямо сейчас! — выкрикнула Таня. — Прямо сейчас ты говоришь мне, что я должна делать! А ты спросила меня, хочу ли я этого?
— А ты не хочешь?
— Нет!
Это не было правдой, вернее, это не было всей правдой, но Таня не могла ответить иначе. Все происходило слишком быстро для нее, слишком стремительно. Еще несколько дней назад она была простой советской женщиной, а теперь? Она больше не знала, кто она, не знала, чего хочет.
«Но не этого, — пронеслась в голове мысль. — Нет, не этого».
— Во всяком случае, не сейчас, — добавила она.
Джулия сжала губы в тонкую полоску и покачала головой.
— Через день уже может быть поздно, понимаешь? Через час может быть поздно. Да даже через минуту! Ты ведь живешь не завтра, и не послезавтра, ты живешь прямо сейчас!
Она сползла с дивана на пол и, положив руки на Танины колени, заговорила горячо, отчаянно:
— Разве такой жизни ты хотела? Разве о такой мечтала? Пятнадцать лет провести рядом с мужчиной, который ни в грош тебя не ставит, — разве этого недостаточно для того, чтобы остановиться? Вспомни, какой ты была на концерте, когда слушала все эти песни, когда слушала все эти слова! Разве ТАКОЙ жизни ты хочешь?
Таня медленно покачала головой. По щекам ее лились слезы.
— Нет, — тихо и отчаянно сказала она. — Нет. Но и той жизни, которую предлагаешь мне ты, я не хочу тоже.
Несколько секунд Джулия смотрела на нее и кусала собственные губы. Это было так странно: белые зубы, впивающиеся в красную плоть, — впивающиеся до боли, до красноты. А потом она кивнула и поднялась на ноги.
— Хорошо, — сказала, будто приняв внутри себя какое-то решение. — Хорошо. Решать в любом случае тебе. Но я хочу, чтобы ты знала.
Она наклонилась, почти коснувшись своим носом Таниного, и, глядя ей в глаза, сказала:
— Я не перестану пытаться. Ты не заставишь меня перестать пытаться.
Это прозвучало почти как клятва, великая клятва, и эти слова заставили Таню снова покрыться мелкой дрожью.
— Почему? — спросила она настойчиво. — Почему, Джули?
Губы дрогнули, словно собираясь скривиться в усмешке, но не скривились.
— Потому что ты — это она. И это я знаю абсолютно точно.
Джулия выпрямилась, лицо ее приняло невозмутимое выражение, а глаза стали обычными, зелеными. Она порылась в карманах брюк и, выудив оттуда мини-диск, бросила его Тане на колени.
— Подарок, — объяснила коротко и попросила: — Закрой за мной дверь, пожалуйста.
И широкими шагами вышла из комнаты.
Через мгновение дверь в прихожей хлопнула. Таня взяла пальцами мини-диск, блестящий от лучей проникающего в окно солнца, и тяжело вздохнула.
«Закрой за мной дверь, я ухожу».
«Закрой за мной дверь, я ухожу».
***
— Ну? — Адам, сидящий на ковре и пытающийся что-то сделать с прожженной дыркой, вскочил навстречу Джулии. — Получилось?
— Нет.
Она в два счета скинула с себя платье и, оставшись в одном белье, подошла к вентилятору, хоть как-то разгоняющему раскаленный воздух кафе.
— И что дальше? Вернешься в девятьсот четвертый?
Джулия кивнула. Вчера, когда разговор с князем был окончен, ей пришла в голову идея о том, как можно стопроцентно обезопасить М. в грандиозном плане «Не дать Николаю принять петицию рабочих». Для этого нужно было всего лишь не взять ее с собой на представление Распутина царю, и полдела было бы сделано. Но — вот беда — остановить ее можно было лишь при помощи Тани из четырнадцатого, а для этого ту еще нужно было уговорить помочь.
Затея изначально была так себе, но Джулия, наплевав на голос разума, все же села в машину и понеслась по идеально ровной дороге (хоть что-то в этом варианте было лучше, чем в привычном) в сторону Петербурга.
Она гнала, понимая, что едет не столько ради того, чтобы уговорить Таню поехать с ней, сколько ради того, чтобы еще раз ее увидеть.
Женщина из странного настоящего и женщина из не менее странного прошлого. Они должны были воедино слиться в ее сознании, но почему-то не сливались. Может, оттого, что были слишком уж разными?
Одна — слишком сильная, слишком загадочная, слишком смелая и слишком себе на уме. Вторая — слишком мягкая, слишком податливая, слишком увязшая в своем мещанском быту. Взять бы их обеих, смешать вместе, а потом разделить на две половины — и получилась бы та самая Таня, которую она помнила…
Похоже, жизнь снова подкинула вопрос, на который невозможно было найти ответа.
«Ну, и кого из них ты любишь?»
Поездка в Петербург ничего не дала. Кроме, разве что, еще одной встречи с Таней, закончившейся полным провалом. Конечно, Джулия и сама понимала, что ее аргументы в вопросе «Поехали со мной в Москву» звучат более чем слабо, но она отчего-то надеялась, что Танина податливость распространяется не только на мужа и его семью, но и на всех остальных.
Ошиблась.
Конечно, она была права: согласиться на побег со странной женщиной, согласиться на нелегальную жизнь в чужом городе… Это было бы глупо и опрометчиво. Но разве мало глупостей они сделали за все свои жизни? Разве мало?
— Знаешь, — сказала Джулия, снова натягивая платье на немного охладившееся наконец тело. — В одном из вариантов она выкрала меня из монастыря, где я со дня на день должна была принять постриг. И я поехала с ней тогда. Поехала, потому что не представляла себе жизни без нее.
Адам наконец перестал ковырять дырку на ковре и с грустью посмотрел на Джулию.
— Дай девочке время, — посоветовал он. — Это не так-то просто: признать, что не можешь жить без кого-то.
— Да, — согласилась Джулия. — Либо весь фокус в том, что в этом варианте она вполне может без меня жить, вот и все.
Она зажмурилась, призывая туман на кончики ресниц, а когда открыла глаза, вокруг уже было Петербургское кафе конца девятьсот четвертого.
— Я хочу вернуть все назад, — сказала она, глядя на стоящего рядом Адама. Сказала, словно продолжая разговор, начатый более чем сотню лет спустя. — Хочу, чтобы она снова стала собой. Вот и все.
Адам покачал головой, от чего его борода потерлась о воротник сюртука.
— Раньше ты умела любить ее во всех ее проявлениях, — сказал он. — Что изменилось сейчас?
— Я. Изменилась я. Наверное, та, настоящая Таня, все же смогла меня убедить, что дело не только в любви.
Адам помог ей надеть шубу и посадил в экипаж. Нужно было спешить: до встречи с М. и Распутиным оставалось всего несколько часов, а до нее еще следовало заехать к Кнеффу и обговорить с ним важный вопрос.
Несмотря на то, что Петербург не успели очистить после вчерашнего снегопада, Джулия успела вовремя. Хватило даже времени на то, чтобы сменить окончательно надоевшее платье на наряд, вызывавший у робкой обычно Агаты вопль возмущения.
— Да где же это видано, мадемуазель, чтобы дама вашего положения в портках ходила? — всплеснула она руками в ответ на указание Джулии «подать мне костюм для верховой езды». — Крестьянка вы, что ли, безродная, чтобы на бело тело такой срам надевать?
Джулия цыкнула на нее, но это не помогло.
— Вот как хотите, барышня, а не стану я сраму такому потворствовать. Что матушка да батюшка сказали бы, коли такое увидели? Со стыда бы сгорели! Коли хотите верхом куда ехать, давайте амазонку подам, да в ней и езжайте!
Пришлось одеваться самостоятельно. Проклиная Агату и изобретателей дамских юбок, Джулия, презрев корсет, натянула лиф с треугольным вырезом, сверху — короткий жилет с лацканами. Надела панталоны, придирчиво расправляя складки на бедрах, накинула на плечи мужского кроя редингот и спрятала волосы под короткополой шляпой.
Так было гораздо легче. Тело словно мигом вспомнило и эту одежду, и любимую Джекки, галопом несущуюся по широким литовским полям, и скрип седла под бедрами, и безудержную свободу, которая бывает лишь тогда, когда ты искренне веришь в то, что делаешь.
— Агата! — крикнула Джулия, доставая из прикроватной тумбочки маленький кинжал, подаренный ей однажды китайским послом, и пряча его в широкий карман панталон. — Сапоги хоть помоги надеть! Я же сама не справлюсь!
Презрительное молчание было ей ответом.
Пришлось самой натягивать легкие, но тесноватые кожаные сапоги, и зашнуровывать, и протискивать хлястики в тесные пряжки. И едва она закончила, и подошла к трюмо, и окинула взглядом получившуюся композицию, как в дверь постучали и Агата недовольным голосом сообщила:
— К вам пришли, представиться отказались. Проводить или гнать в шею?
— Проводи в кабинет, — велела Джулия, вызвав тем самым еще один возмущенный возглас Агаты, и посмотрела сквозь зеркало в собственные глаза. — Ну что, Ванг? Поиграем?
Подмигнула сама себе и широким шагом вышла из спальни.
***
— Здравствуйте, мадемуазель Друцкая.
— Привет.
Джулия вошла в кабинет и замерла. Она ожидала чего угодно: что Таня будет лежать на ее столе голая, что она приведет с собой младший класс балетной школы, что притащит револьвер и станет грозить им, исполняя при этом знаменитое фуэте. Но действительность превзошла все ожидания: Таня мирно сидела за столом, покачивая головой, на которой красовались... светлые, с желтоватым оттенком, волосы.
— Пероксид водорода, — сообщила Таня, взбивая ладонью непокорные кудри. — Ты же сказала, что тебе нравятся блондинки.
Дьявол. Теперь эта женщина стала еще более похожа на…
Джулия потрясла головой, подошла к Тане, за плечи вынула ее из собственного кресла и пинком отправила к стулу для посетителей.
— Я не говорила, что мне нравятся крашеные блондинки, — сказала она в ответ на возмущенный возглас. — Садись и излагай.
— Что излагать? — Таня подобрала подол пышной юбки и уселась с комфортом, уложив ногу на ногу.
— Зачем тебе понадобилось приходить на час раньше и говорить со мной тет-а-тет. Ты же хотела что-то обсудить?
— Ох, charmante, — восхитилась Таня. — Тебе очень идет мужская одежда, знаешь? Словно на тебя сшита.
— Так и есть. Мы станем обсуждать мой наряд или перейдем к делу?
На нее было просто невыносимо смотреть. И не смотреть было невозможно тоже. Грация, с которой она двигалась, тембр ее голоса, ее запах — все это будило воспоминания и давило на сердце. Но беда была в том, что Джулия до сих пор не была уверена.
Таня молчала, и она продолжила говорить сама:
— Ты помнишь свои прошлые жизни? — спросила, внимательно следя за реакцией.
Реакции не последовало. Таня пожала плечами и закатила глаза.
— Ах, как пошло. По-твоему, я настолько стара, чтобы прожить не одну жизнь на этой земле, а несколько?
Отлично. Ни «да», ни «нет». И понимай, как хочешь.
— Я помню свои, — сказала Джулия, вглядываясь в невозмутимое лицо. — В одной из них я была женой великого человека, контр-адмирала Петрова. Мы прожили длинную и счастливую жизнь, у нас были прекрасные сыновья, и мы любили друг друга до смертного часа.
Ничего. Дьявол ее побери, вообще ничего. Никакой реакции. Казалось, Таня едва удерживается, чтобы не зевнуть.
— В еще одной мы с ним родились в женских телах, и я вынуждена была отказаться от нашей любви ради того, чтобы в следующих жизнях в его душу не проникла тьма.
Ей показалось, или уголок рта все же дрогнул?
— Так трогательно, — улыбнулась Таня, и Джулия едва удержала вспышку ярости, возникшую в горле. — Я думала, ты ветреная и непостоянная, а ты, оказывается, хранишь верность своему возлюбленному даже в веках?
— Не в веках. В тысячелетиях.
Таня пожала плечами и все же зевнула, изящно прикрыв рот ладонью.
— Это скучно, ведь правда? Я бы так не смогла.
Вот и что это? Ответ на вопрос? Или очередной раунд игры? Ладно, зайдем с другой стороны.
— Скажи мне, — попросила Джулия, подумав. — Ты хочешь уговорить Николая принять воззвание рабочих, чтобы избежать ненужного кровопролития, верно?
Дождалась кивка и продолжила:
— То есть тебе все равно, каким способом это делать? Важно, чтобы кровь не была пролита?
И снова не сработало. Таня улыбнулась и покачала головой.
— Я хочу направить Россию по верному пути. Будет ли при этом пролита кровь… Не знаю, так ли это важно для меня.
— Но откуда тебе знать, что путь, по которому ты хочешь все пустить, верный? Откуда тебе знать, что ты не сделаешь хуже?
— Я уже отвечала на этот вопрос, верно? Ниоткуда, милая Джули. Но я хочу попробовать, только и всего.
Провал. Полный провал. Она не ответила ни на один вопрос. Не дала ни единой зацепки. Вообще ничего.
Джулия медленно встала из-за стола и подошла к Тане. Та смотрела на нее снизу вверх и улыбалась. Улыбалась, когда из кармана панталон появился кинжал, улыбалась, когда кинжал оказался приставлен к ее горлу.
— Что, если я просто двину рукой? — спросила Джулия, вдавливая лезвие в белую кожу. Легонько, совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы на стали появилась едва заметная капля крови. — Что, если я перережу твое горло и покончу с этим прямо сейчас?
Дьявол ее побери, эта женщина продолжала улыбаться! И ее глаза, ее чертовы глаза, они смотрели с такой нежностью, с такой лаской…
— Давай, — шепнула она, и, чтобы расслышать, Джулии пришлось нагнуться, приблизив свое лицо к ее. — Хочешь, я помогу тебе?
Глаза горели каким-то фанатичным огнем. Маленькая ладонь вцепилась в руку Джулии и надавила. Несколько секунд они молча боролись, глядя друг на друга: Таня пыталась заставить Джулию дернуть рукой, Джулия пыталась помешать ей это сделать.
— Давай, — повторила Таня, жарко выдыхая в ее губы. — Перережь мне горло, словно скотине на скотобойне. Пусть кровь зальет собой все кругом, пусть она фонтаном брызнет из моей шеи. Давай!
Джулия выругалась сквозь зубы и выпрямилась, выламывая Танину руку и отбирая кинжал. Он громко звякнул, падая на пол. Тане было больно, на ее шее осталась кровавая царапина, источающая редкие капли, но Джулия продолжала выкручивать ее руку.
— А ты сильная, — услышала она восторженное. — Интересно, в постели ты умеешь быть столь же жесткой?
Черт бы ее побрал.
Она отшатнулась, отпустила руку и, подобрав кинжал, вернулась в свое кресло. Теперь их снова разделял большой дубовый стол, и дышать стало немного легче.
— То, что ты делаешь, не принесет блага России, — хрипло сказала Джулия, глядя, как Таня достает из выреза кружевной платок и прижимает его к шее. — Ты только отсрочишь конец, только и всего.
— Откуда тебе это знать?
— Я знаю!
Это был последний шанс. Выступить с открытым забралом. Сказать ей правду. Предупредить, чем кончится то, что она задумала.
— Если Николай примет петицию рабочих, Россия действительно пойдет по другому пути. Но мироздание всегда стремится к равновесию, дорогая эМ. И та передышка, которую ты подаришь империи, аукнется позже. Пройдет немногим больше сотни лет, и из-за того, что собираешься сделать, Россия перестанет существовать.
— Да? — Таня, казалось, вовсе не удивилась. Только губы слегка надула. — И что же с ней произойдет через сотню лет?
Джулия сглотнула и ответила, ненавидя себя еще больше, чем раньше:
— Война. Такая война, какую ты даже представить себе не можешь. Трех бомб хватит для того, чтобы стереть Россию с лица земли полностью. А следом за ней — и весь мир.
Таня расхохоталась.
— Трех бомб? Милая, ну о чем ты говоришь? На то, чтобы убить одного-единственного царя, понадобилось две, а три уничтожат всю Россию? Что за глупость?
Джулия покачала головой.
— Это будут другие бомбы. В них будет заложено столько энергии, сколько ты даже представить себе не можешь.
Она увидела, как Таня усмехается, и поняла, что проиграла.
Если она помнит, то ей все равно. Если нет — она не поверила.
— Что ж, — сказала Джулия, подумав. — Похоже, ты не оставляешь мне выбора.
Таня с интересом смотрела на нее.
— Я сама представлю Распутина государю. Ты не должна будешь присутствовать при этом, тебя вообще не должно будет там быть. И, раз уж тебе это так важно, я сделаю так, что он примет эту чертову петицию.
— И я должна тебе поверить, потому что?..
— Потому что я не умею лгать, — сказала Джулия, подумав о том, что навык вранья возвращается к ней слишком уж быстро. — А еще потому, что я не хочу, чтобы ты пострадала в этой игре.
Таня подняла брови:
— О. То есть ты не так уж безразлична ко мне, как хочешь это показать?
— Нет, — проклиная себя, согласилась Джулия. — Не так уж.
Их разговор прервал стук в дверь. Агата привела Распутина. При виде него Таня немедленно вскочила на ноги, и Джулия невольно последовала ее примеру.
— Мадемуазель Друцкая, позвольте представить: мой нежный друг и наставник, Григорий Распутин.
Черт возьми, он был похож на истощенного жизнью медведя, волею случая оказавшегося в человеческих покоях и от того чувствовавшего себя не в своей тарелке. Высокий, худой, сероглазый, с неаккуратно подстриженной бородой и зализанными назад волосами, он казался сельским кузнецом, которого пытались привести в человеческий вид, но не очень-то в этом преуспели.
— Так это ты, милая? — он подошел к ней и взял за руки, внимательно глядя в глаза. — Хороша, нечего сказать. Ох, хороша.
— Хороша Маша, да вот — не наша? — усмехнулась Джулия, отнимая ладони. — Держите себя в руках, уважаемый.
Где-то позади она ясно различила Танин смешок. А Распутин не унимался:
— Грех-то большой, милая, по-таковски с божьим человеком говорить. Надобно бы с уважением да почтением…
— Конечно, — согласилась Джулия, отталкивая его и снова усаживаясь в кресло. — Только сначала заслужить надобно уважение и почтение, вы не находите?
Кресло приятно скрипнуло под ее весом, пальцы сами по себе быстрым движением перебрали стопку бумаг, лежащую на столе, поправили чернильницу. Когда она снова подняла глаза, Распутин уже уселся рядом с Таней на стул, и вид его был не слишком довольным.
— Итак, — сказала Джулия, сделав глубокий вдох и стараясь не смотреть на Таню. — Фанфаронство и клоунаду отбрасываем, говорим о деле.
— Как скажешь, милая, как скажешь, дорогая… — начал было Распутин, но быстро сник под внимательным и насмешливым взглядом.
— Завтра мы с вами отправимся к государю, и я представлю вас ко двору. Мы будем вдвоем, — Джулия посмотрела на Таню, подчеркивая это «вдвоем». — Вашей задачей будет убедить царя, что Россия идет неверным путем и что есть всего две возможности изменить этот путь: первая — дать рабочим то, чего они хотят. Вторая — отречься от престола.
— Как отречься?
Они ахнули хором, и Джулия удовлетворенно улыбнулась, разглядев на Танином лице удивление. Не ожидала, милая? Что ж, в эту игру можно играть и вдвоем, правда? Для того, чтобы князь Святополк-Мирский поверил, что твой чертов «божий человек» готовит дворцовый переворот, нужно, чтобы слова об отречении обязательно прозвучали. Иначе в этом не будет никакого смысла.
— Предложи человеку две альтернативы, и он выберет менее ужасную, — сказала Джулия. — Мы не сможем просто убедить Николая принять воззвание рабочих. Для того, чтобы это сделать, нужно показать ему, что другой вариант — куда хуже.
Таня покачала головой.
— Почему ты так не хочешь, чтобы я была там? — спросила она.
А Распутин добавил:
— Что-то юлишь ты, девонька, ох юлишь…
Джулия прищурилась и посмотрела на него сквозь тень от ресниц. Темный сукин сын. Настолько темный, что темнее сложно себе представить. Можно сказать, перед ней сидела сама тьма во плоти.
Интересно, помнит он или нет?
— Мужчине сложно признать неправоту в присутствии женщины, к которой он небезразличен. К тебе он небезразличен, только и всего. А я… Я хочу защитить тебя.
Версия была так себе, но, Джулия видела, — попала точно в цель. Таня поверила. А вот Распутин, похоже, нет.
— Любовь, девонька, — это такая златница, что ей никто не может цены описать. Она дороже всего, созданного самим господом, чего бы ни было на свете, но только мало ее понимают.
— Правда? — усмехнулась Джулия. — А по-моему, вполне понимают.
Распутин затряс головой — мелко, дробно, будто старик.
— Хотя и понимают любовь, но не как златницу чистую. Кто понимает сию златницу любви, то это человек такой премудрый, что самого Соломона научит. Многие — мы все беседуем о любви… Если любишь, то никого не убьешь — все заповеди покорны любви, в ней великая премудрость больше, чем в Соломоне.
Помнит. Сукин сын, ну конечно помнит! Или просто своим житейским умом дошел, глядя, как Джулия смотрит на Таню, как пытается ее защитить? Или помнит?
— Горазд ты, старче, болтовней заниматься, — сказала Джулия, прищурившись. — Скажи лучше, тебе-то все это зачем, а?
Распутин явно был готов к вопросу. Губы его под расхристанными усами и бороденкой дрогнули, словно готовясь улыбнуться.
— Спасать надо Россию-матушку, милая. И кому же этот крест на себя взвалить, как не мне, человеку божьему?
— Ага, — согласилась Джулия ехидно. — И впрямь, больше некому.
Она встала из-за стола и посмотрела на Таню.
— Ладно, — сказала, решившись. — Завтра я представлю его государю, но тебя с нами не будет. Это мое условие. Решай.
Таня едва заметно кивнула, и Джулия, кивнув в ответ, вышла из кабинета.
На душе было тошно.
***
Все время, уместившееся между визитом Джулии и приходом Юлия с работы, Таня лежала на диване и слушала музыку, играющую с подаренного мини-диска. Она не приготовила ужин, не убралась в квартире, и точно знала, что муж будет недоволен, но ей было плевать.
Она вслушивалась в слова, подпевала мелодии, и по щекам ее катились соленые слезы.
В сети связок в горле комом теснится крик,
Но настала пора, и тут уж кричи, не кричи.
Лишь потом кто-то долго не сможет забыть,
Как, шатаясь, бойцы об траву вытирали мечи.
Нет, Джулия была не права, когда предлагала ей этот постыдный побег. Ведь это был бы именно он — ужасный, жалкий, очень отражающий всю ее жалкую жизнь. Уйти из-под гнета одного человека под гнет другого — разве это не трусость? Разве это не продолжение той трусости, в которой она прожила всю свою жизнь?
Нет, это не выход. Но где же он тогда, если не здесь?
Мы хотели пить, не было воды.
Мы хотели света, не было звезды.
Мы выходили под дождь
И пили воду из луж.
Мы хотели песен, не было слов.
Мы хотели спать, не было снов.
Мы носили траур, оркестр играл туш...
Таня понимала, что вопрос для нее теперь заключается вовсе не в том, чтобы поменять жизнь с Юлием на жизнь с кем-то другим. Впервые за последние пятнадцать лет она задумалась о том, как ей построить свою жизнь. Свою, отдельную, какую-то другую.
Снова начать петь? Но кому нужны певцы в этой дурацкой стране, в которой собрание на заводе собирает больше людей, чем любой, пусть даже самый прекрасный концерт? Устроиться на работу? А кому она будет нужна, просидевшая пятнадцать лет дома?
Но что же тогда? Что?
Ночь коротка, цель далека,
Ночью так часто хочется пить,
Ты выходишь на кухню,
Но вода здесь горька,
Ты не можешь здесь спать,
Ты не хочешь здесь жить.
Да, это было ясно: она больше не хотела здесь жить. Не хотела подчиняться мужу и его семье, не хотела готовить завтраки, обеды и ужины, не хотела убирать их большую красивую квартиру. Она всего этого просто не хотела.
Но что тогда? Ждать, когда Лилит позвонит и сообщит, что пора отправляться в прошлое? Ждать, когда мир вокруг удастся изменить? Нет, ждать она была не готова тоже.
Ей вдруг отчаянно захотелось жить. Жить прямо сейчас, не оглядываясь ни на прошлое, ни на будущее. Жить, дыша полной грудью, делая какое-то важное и нужное дело, приносить пользу.
Пользу — не только мужу и его семье, но кому-то еще. Кому-то, кому эта польза действительно жизненно необходима.
Решение в голове складывалось медленно, трудно. Таня понимала, что ради этой, свободной, жизни, ей придется многим пожертвовать. Понимала она и то, что если начнет — назад пути не будет. Но, возможно, именно об этом и пел этот узкоглазый пожилой мужчина? Возможно, именно об этом были его песни?
Доброе утро, последний герой!
Доброе утро тебе и таким, как ты,
Доброе утро, последний герой.
Здравствуй, последний герой!
В день позвонили, и Таня поняла, что пришел Юлий. Она выключила дисковод, встала с дивана и, с удивлением отметив, что боль в ноге так и не вернулась, пошла открывать.
Решимость не то чтобы испарилась, но явно сбавила обороты: оказалось, что куда легче мечтать о свободе, когда ты одна лежишь на диване, и гораздо труднее, когда муж смотрит на тебя с привычной ласковой улыбкой, и целует в щеку, и вешает пиджак на крючок в прихожей.
Вопреки обыкновению, он не стал требовать ужин. Сходил в ванную, вымыл руки и, вернувшись, усадил Таню рядом с собой на диван. Она внутренне съежилась, но, похоже, он не собирался ее наказывать.
— Я думал обо всем, что произошло, милая, — начал он тихим, ласковым голосом. — И понял, что не ты одна была не права. Я тоже совершил ошибку.
Таня молча смотрела на него.
— Ты просто устала от однообразия нашей жизни, верно? Тяжело годами проживать одинаковые дни, не имея возможности никак их разнообразить. И вот что я подумал…
Он сделал паузу, словно собираясь с духом, а Таня внутренне сжалась. Что же ты придумал, мой, ставший в одночасье чужим, муж? Что же?
— Думаю, тебе нужно снова начать петь.
Даже если бы он сказал «тебе нужно стать проституткой», это вряд ли произвело бы на Таню большее впечатление. Снова начать петь? Да он, должно быть, сошел с ума! Разве не он пятнадцать лет назад заявил, что пение — удел буржуазии и это занятие не пристало жене рабочего? Разве не он собственноручно отнес на помойку ее гитару, ее нотные тетради и все остальное? Разве не он?
— Я… — Юлий запнулся, но все же продолжил. — Думаю, я слишком увлекся собственной жизнью и совсем забыл о твоей. Если ты хочешь снова начать петь — я не стану возражать.
Господи, он что, серьезно?!
— А твоя мама? — тихо спросила Таня. — Что скажет она?
Юлий мотнул головой.
— Мама всю жизнь делает то, что ей говорит отец. А в тех вещах, где он не имеет своего мнения, и в тех вещах, в которых ему все равно, мама добирает власть, которой лишена в отношениях с ним.
Таня подивилась такой прозорливости. Надо же: хватило пятнадцати лет, чтобы он это понял?
— Думаю, она была слишком сурова к тебе, только и всего. Я вряд ли смогу это изменить, потому что для этого пришлось бы говорить с отцом, а на это я не готов, но… — он снова сделал паузу. — Но я хочу, чтобы в нашей семье решал я, а не моя мать. И я решил: если ты хочешь снова петь — ты можешь начать это делать.
Это было ужасно странно и пугало до чертиков. С чего вдруг такая доброта? С чего вдруг такое понимание? Не оттого ли, что он почувствовал: еще немного — и все закончится?
— Юлик, я не знаю, — честно сказала Таня. — Мне нужно подумать, как быть дальше, потому что я в последнее время как-то растеряла все, во что верила, а новой веры у меня пока не появилось. Ты можешь снова наказать меня, можешь даже убить, но я ничего не могу с собой поделать. Я не знаю, как мне быть дальше.
Он хмуро кивнул и положил руку ей на плечо.
— Мы пятнадцать лет вместе, Тань. Я прошу тебя только об одном: не принимай поспешных решений, ладно? Мне кажется, мы еще сможем все исправить.
Таня долго смотрела на него и молчала. Если он серьезно, если это не очередной способ еще больше все запутать, то, возможно, он прав? Возможно, у них действительно получится все… исправить?
— И еще кое-что, — сказал он минуту спустя. — Если ты все еще хочешь съездить в Москву — езжай.
Вот это точно было уже чересчур. Как же так? Несколько дней назад он рвал и метал, он бил ее ногами, ломал ее кости, а сегодня — «езжай»? Как так?
— Юлик, — сказала она быстро. — Ты что, с кем-то говорил о нас? Почему ты так стремительно изменил свое решение?
Он вздохнул и потер подбородок ладонью.
— Я же не идиот, Тань. Я вижу, что с тобой что-то происходит, и это «что-то» точно не идет на пользу нашей семье. Да, я разговаривал с одним человеком, и он… Он на многое открыл мне глаза.
— С каким человеком?
Он снова вздохнул.
— Одна женщина подошла ко мне на проходной и спросила, знаю ли я, что еще немного — и я потеряю свою жену. Я, конечно, отмахнулся, приняв ее за сумасшедшую, но она начала говорить вещи, которые никак не могла знать. Наверное, это какая-то ведьма, да? Вроде этой твоей знакомой, с которой я запретил тебе общаться.
— Наверное… — тихо протянула Таня. — Наверное, ведьма.
Лилит приходила к Юлию? Зачем? Что это еще за игра?
— Одним словом, мы поговорили, и я понял, что был не прав. И я… Прости меня, Тань. Прости.
О господи.
Не иначе, реки повернули вспять и небо упало на землю. Ее муж просил прощения! Ее муж признал, что был в чем-то не прав!
Таня никак не могла понять, что ей теперь делать. Поверить ему? Но слишком уж все это странно.
— Я не хочу ехать в Москву, — решившись, сказала она. — Я хочу… побыть одна.
Вот сейчас все и решится. Если он действительно считает, что ошибся, если действительно хочет дать ей немного свободы, тогда…
— Хорошо. Куда ты хочешь уехать?
Таня вспыхнула. Хорошо? Правда «хорошо»?
— Помнишь дом моих родителей, который они оставили мне, когда уезжали? Я хочу пожить немного в нем. Одна.
Юлий долго молчал, и она уже решила, что ничего не выйдет, но он вдруг сказал задумчиво:
— Мы же там не были пятнадцать лет. Может, он уже совсем развалился?
— Может, — согласилась Таня. — Заодно и проверю. И еще… Ты дашь мне денег, чтобы купить новую гитару?
Поразительно, но Юлик согласился и на это. Более того: на следующий день он сам отвез Таню в Петроградскую область, заехав по дороге в музыкальный магазин, и перетаскал сумки с вещами на скрипящее крыльцо, и долго стоял, не решаясь войти внутрь.
— Ты будешь мне звонить? — спросил, так и не решившись.
— Да.
Таня не могла дождаться, когда он уедет, а он еще долго топтался, задавал идиотские вопросы, давал глупые рекомендации и никак не уезжал. Наконец поток слов иссяк и, потоптавшись еще немного, он мрачно поцеловал ее в щеку и сел в машину.
Таня осталась одна.
Господи, как это оказалось прекрасно — остаться одной! Как прекрасно было ходить по скрипучим полам старого дома, рассматривать укутанные паутиной и пылью углы, трогать пальцем серую от старости и грязи мебель.
В этом доме не было ни водопровода, ни газа. Зато в прихожей Таня обнаружила допотопный счетчик, от которого расходились по комнатам провода, и сумела зажечь свет.
Она вытащила из сумок чистящие средства и принялась за уборку.
Примечания:
В главе использованы тексты песен гр. «Кино».