Глава 12
Записка пришла на следующий же день. Рано утром, стоило Джулии открыть глаза, Агата с поклоном поставила на столик изящный букетик белоснежных зимних роз и положила рядом конверт, запечатанный сургучной печатью.
— Ненадолго же тебя хватило, — усмехнулась Джулия, потягиваясь.
Путаясь в ночной рубашке, она выбралась из кровати и сломала печать на конверте. Изнутри выпал тоненький надушенный листок, на котором элегантными завитушками было написано:
«Жду тебя к завтраку. М.»
Ниже был указан адрес: Английский проспект, 18.
— Агата, одеваться! — крикнула Джулия, торжествующе улыбаясь.
На этот раз она выбрала длинное узкое платье, украшенное изысканными каменьями и образующее спереди аккуратно собранные складки. Дополнила ансамбль зимняя шляпка на соболином меху и все та же шуба, о которой Адам сказал, что защитники животных при виде нее совершили бы массовое самоубийство.
Вчера, когда она приехала к нему в кафе, Адам был крайне недоволен.
— Зачем играть в игры? — спросил он. — Почему бы не спросить ее прямо?
— Потому что если она такая, какой должна быть, то просто не ответит. А если другая — не ответит тоже.
Он не вполне понял, что она имела в виду, но Джулия не стала объяснять. Для нее было ясно: либо в Тане победила тьма, и тогда без игр не обойтись (во всяком случае, не в этой жизни), либо свет — и тогда у нее есть причины влиять на Николая. Причины, от которых она не откажется легко и просто.
Вот только как это понять? Вчера она так и не сумела разглядеть, да, честно говоря, и не пыталась вовсе. Настолько была ошеломлена, настолько растеряна. Эта Таня куда больше походила на ее вечную любовь, нежели забитая жизнью домохозяйка из нового две тысячи четырнадцатого.
Но, Джулия не могла этого не признать, о той она тоже вспоминала. И гораздо чаще, чем ей бы этого хотелось.
Особняк на Английском проспекте оказался двухэтажным, слегка мрачноватым, но интересным. Экипаж остановился у узких ворот, и Джулия ждала, что Таня выйдет к ней навстречу, но этого не произошло: привратник в ливрее почтительно пропустил ее внутрь, и только.
Внутри оказалась красивая железная лестница, по бокам от которой расположились печи-голландки. Джулия поднялась на второй этаж и вошла в одну из комнат, наугад толкнув дверь.
Ее ноги, обутые в модные сапоги с оторочкой, ступили на мозаичные полы, и набойки застучали, почти звеня.
— Ты рано, — раздался за спиной насмешливый голос, почти сливающийся тембром со звоном набоек. — Проходи сюда.
Джулия послушно обернулась и увидела приоткрытую дверь, ведущую, надо полагать, в спальню. Усмехнулась и вошла внутрь.
Таня сидела поверх разобранной постели, утопая в перине и одеялах, и расчесывала волосы. Длинные черные пряди волос: она брала их одну за другой и водила сверху вниз деревянным гребнем.
Взгляд Джулии немедленно выхватил главное из этой картины: полукружья груди, выглядывающие из-под шелкового пеньюара, голые ноги поверх одеяла, сильные бедра, и щиколотки, и…
— Нравится? — спросила Таня, и Джулия громадным усилием удержала себя от того, чтобы не ойкнуть.
— Не особенно, — холодно ответила она. — Я предпочитаю блондинок.
Таня качнула головой и подняла брови.
— Хочешь, я перекрашусь? — спросила, продолжая водить гребнем по и без того уже идеально расчесанным прядям волос.
Джулия покачала головой и, отыскав взглядом кресло, спрятавшееся в углу спальни, без разрешения присела на него, расправив на коленях складки платья.
Таня никак не отреагировала на этот ее демарш. Положила гребень, раскинула руки в стороны и потянулась всем телом.
— Лиза! — крикнула она громко. — Подавай.
Судя по всему, завтрак предполагался здесь же. Джулия не стала возражать: молча смотрела, как молодая девушка вкатывает в комнату столик на металлических колесах, несколькими движениями расправляет разоренную постель и прямо поверх одеяла стелит скатерть.
— Иди сюда, — позвала ее Таня, когда горничная расставила на скатерти тарелки и блюдца, а кофейник с чашками оставила на столике. — Лиза, ты можешь идти.
Девушка поклонилась и вышла. Джулия присела на краешек кровати.
Таня отломила кусок булки и, держа его тонкими пальцами, поднесла к губам. Но через мгновение остановилась и, улыбнувшись, протянула его Джулии.
Джулия покачала головой. Ей было очень весело видеть такую Таню, узнавать в ней нечто до боли знакомое, памятное. Но одновременно с этим с каждой минутой становилось все тревожнее.
То, как она себя вела… То, как она говорила, как двигалась… Это было слишком похоже на Темного герцога. Настолько слишком, что Джулия прищурилась, призывая туман на кончики ресниц, и осмотрела Таню с головы до идеальной формы ног.
Ничего. Ничего, черт бы ее побрал.
И это, как водится, ничего не значит. Она могла быть сильнее Джулии, она могла быть просто человеком, она могла быть… «Хоть чертом лысым», — услужливо подсказала память. Вот только на черта она не была похожа ни капли.
— Итак, — сказала Таня, нагнувшись, чтобы дотянуться до кофейника. От этого движения пеньюар шелком скользнул по телу, открывая еще больше, чем было видно раньше. — Юлия Друцкая. Одна из потомков княжеского рода?
Джулия усмехнулась, вдыхая запах, распространившийся от наливаемого в чашку кофе. Очень терпкий и горьковатый запах.
— Это вопрос? — уточнила она.
— Да, — Таня налила кофе и во вторую чашку. Посмотрела на Джулию смеющимися глазами. — Ответишь?
Джулия покачала головой.
— Почему?
— Может быть, потому что люблю, когда ты догадываешься сама?
Таня удивилась, это было видно совершенно ясно. Удивилась, и подняла брови, и облизала губы кончиком языка.
— Туше, — сказала она, передав Джулии одну из чашек и перемещаясь по кровати. — Надо сказать, ты меня заинтриговала. Люди нечасто отказываются от моих приглашений. Откровенно говоря, никогда не отказываются.
Она села, по-турецки скрестив ноги, и поправила пеньюар, пряча под ничего не скрывающей тканью грудь. Джулия усмехнулась и, прямо в сапогах забравшись на кровать, приняла такую же позу.
— Никто не отказывался? — уточнила она, сделав медленный глоток кофе. — Я слышала, один все же устоял.
Таня засмеялась, но вопрос ей явно не понравился.
— Смотря что подразумевать под словом «устоял», верно?
— Конечно, — согласилась Джулия. — Я подразумеваю под этим словом брак с другой женщиной. А ты?
Она вновь прищурилась, призывая Хаос — очень много Хаоса, очень. Но нет. Ничего. Ни тьмы, ни света — ни черта. Как такое вообще возможно?
— Милый Ники, — протянула Таня, потягиваясь. — Мы с самого начала знали, что наша любовь не будет вечной. Но разве не в этом прелесть любви? Поставь перед собой креманку со взбитыми сливками, и потеряешь голову от сладости. Добавь в сливки немного горьких апельсиновых корок — и ощутишь себя на вершине блаженства.
Ну конечно. Вот только, судя по дневнику Николая, корок за последние годы было слишком много. Куда больше, чем должно было быть.
— Знаешь, а ведь я принимала его здесь, — продолжила Таня, заставляя Джулию нервно сжимать пальцы. — Здесь, в этом доме, прошли самые счастливые наши дни, и самые несчастные. Здесь он сказал мне, что любит больше жизни. И здесь сообщил, что женится на Алисе.
Зачем она говорила все это? Для того, чтобы заставить ревновать? Но к чему это? Зачем?
— Но князь Сергей Михайлович оказался достойной заменой цесаревичу, верно? — спросила Джулия. — Или, скажем, Андрей Владимирович?
Она ожидала, что Таня нахмурится, но та лишь засмеялась.
— Ах, моя дорогая, — сказала она весело. — Все это было уже не то. Разве может что-либо заменить первую любовь? Именно первая всегда самая сильная, самая яркая, самая захватывающая и пьянящая, не так ли?
— Не так.
Джулия придвинула к себе тарелку и, разломив булку, резкими движениями намазала на один из кусков тонкий слой масла. Ухватила пальцами оба: один — намазанный, второй — сухой. И показала Тане.
— Это, — она подняла повыше кусок булки с маслом. — Первая любовь. Мягкая, воздушная и — увы — быстротечная. А это… — она показала второй. — Любовь единственная. Сухая, острая и — что важнее — вечная. Вопрос в том, что ты выберешь, дорогая эМ. И только в этом.
Секунду Таня смотрела на нее, а потом легким движением скользнула вперед, оказавшись совсем близко, и, нагнувшись, откусила вначале от одного куска булки, а затем — от второго.
— Я выбираю обе, — сказала она, облизывая испачканные маслом губы. — Я выбираю все, что ты можешь мне предложить.
Черт, она была слишком близко. Слишком резким был ее запах — запах полуночного бдения, и запах утренней свежести. Слишком узкими и твердыми выглядели ее губы, находящиеся от Джулии на расстоянии всего нескольких дюймов. Слишком острыми были складки собравшегося на груди пеньюара, и слишком пьяняще звучали слова.
«Я выбираю все, что ты можешь мне предложить».
Или…
«Я приму все, что ты захочешь мне дать. И не стану просить о большем».
И Джулия отодвинулась. Ненавидя себя за это, проклиная последними словами, она отодвинулась и покачала головой.
— Мне пора, — сказала она, и набойки сапог снова ударились о пол звенящим звуком. — Благодарю за завтрак.
Таня ничего не сказала, но, выходя из спальни, Джулия чувствовала, что она смотрит ей вслед. Смотрит пристально и, возможно, немного печально.
***
Адам встретил ее с улыбкой.
— Вижу, ты вошла в образ? — уточнил он, глядя, как Джулия, царственно покачивая бедрами, входит в кафе. — Как успехи?
Она молча сбросила с плеч шубу, переступила через нее ногами и присела в кресло.
— Дай сигарет, — попросила, барабаня пальцами по столу.
Адам принес фарфоровую пепельницу и пачку папирос. Джулия вставила одну из них в мундштук и закурила, задумчиво разглядывая дым. Надо же, она успела забыть, каким вкусным был табак в начале двадцатого века.
— Две проблемы, — сказала она, когда Адам принес кофе и сел напротив. — Первая: я не могу понять, Дух Таня в этом времени или всего лишь нахальная бабенка. Вторая: моя первая встреча с Берни должна состояться только в следующем году. Имею ли я право встретиться с ним раньше?
— Бабенка? — усмехнулся Адам. — Даже так?
— Да. Причем крайне неразборчивая в своих связях.
Джулия сказала это и поняла, что Танина цель (если это, конечно, было целью) оказалась достигнута: ей не понравились разговоры о Ники, и о князьях, и все остальное ей не понравилось тоже.
Надо же: только познакомились, а она уже начала ревновать. Забавно.
— Что ты видишь, когда смотришь на нее? — спросил Адам.
— Что я вижу… — протянула Джулия, стряхивая пепел. — Я вижу его. Моего Темного. По всем повадкам, по манере речи… Но Адам! — она нагнулась, заглядывая в его лицо. — При всем при этом она выглядит обычным человеком, понимаешь?
— Понимаю, — согласился он. — Или она правда человек, или она сильнее тебя, так?
— Так. И выяснять это придется… человеческими способами. Впрочем, это вопрос второй. Первый — могу ли я позволить себе перенести первую встречу с Бернардом… То есть Николаем… Могу ли я перенести эту встречу почти на год раньше.
Адам глотнул кофе и расстегнул воротничок рубашки. Почесал бороду.
— Что ж, именно для этого ты здесь, верно? Чтобы не допустить их разговора. Сделать это можно либо через… — он запнулся, — Таню, либо через Берни. Раз ты считаешь, что через Таню это сложнее… Остается Берни.
«Интересно, — подумала Джулия. — Почему все же ты настолько готов помочь? Выглядит так, будто твой интерес здесь даже больше, чем мой».
Она затушила сигарету и прикрыла глаза. Темное вспенилось в зрачках, разлилось по радужке, вспыхнуло на ресницах.
Белое к белому, прошлое — к прошлому, настоящее — к настоящему.
Стало вдруг легче дышать. Джулия посмотрела вниз и обнаружила, что платье исчезло вместе с корсетом: теперь на ней снова было надето нечто «ниже-колена-и-с-дурацкими-цветочками».
— И зачем? — удивился Адам. Обычный Адам, привычный — в брюках, грубой вязки свитере и с продолжающей отрастать бородой.
— Затем, что мне нужно больше информации.
Джулия посмотрела на шахматы, которые в этом времени она, конечно же, не сбивала с доски и которые остались стоять так же, как стояли секунду (секунду?) назад.
Она вернулась в то же время, из которого несколько дней назад ушла отсюда. Что ж, это многое упростит.
— Юля, — тихо сказал Адам, когда она уже подхватила сумку и собралась уходить. — Почему мне кажется, что ты перестала мне доверять?
— Вероятно, потому что так оно и есть, — бросила Джулия, не оборачиваясь, и вышла из бара.
Летняя Москва после зимнего Петербурга оказалась слишком жаркой, слишком душной и слишком светлой. Сев в машину, Джулия включила кондиционер, который в Союзе назывался «хладообогреватель», и откинулась на спинку кресла.
Итак, Адаму верить нельзя. Неизвестно, на чьей он стороне и чем руководствуется, помогая. Сейчас ключевая задача — еще раз детально прочесть дневники Николая и выбрать, в какой момент завязать с ним знакомство. Хорошо бы также побольше узнать об эМ — возможно, из тех же дневников можно будет выяснить, Дух она или человек в том времени.
Жаль, что на все это у нее — несколько недель, а может, и того меньше.
И еще кое-что.
Джулия достала утку и открыла сообщения. Перечитала последнее, полученное от Тани. Нахмурилась.
«Она не нужна в этой схеме, — сказала она себе строго. — Ты просто ищешь повод, чтобы еще раз ее увидеть, только и всего».
Что ж, возможно, и так.
Джулия завела мотор и поехала домой.
Едва войдя в квартиру, она поняла: Мэрилин и Саша приехали сюда не больше часа назад. В прихожей все еще стояли их сумки, а из кухни доносился приветливый Славин тенорок, уговаривающий попробовать «царскую солянку».
— Кого ты притащила? — спросила выглянувшая из своей комнаты Катя. — Новые жильцы?
— Не твое дело, — огрызнулась Джулия и вошла на кухню.
Там вовсю шло пиршество. Похоже, хлебосольный Слава видел своей задачей накормить каждого, кто попадался ему на пути: стол буквально ломился от тарелок, салатниц, блюд и подносов. Осоловевший Саша доедал голубец, его сын большой ложкой черпал из креманки мороженое, и только Мэрилин скучно ковырялась вилкой в зеленом салате.
— Юля, — обрадовался Слава, едва она окинула взглядом собравшихся. — Мы уже все познакомились! Садись, я приготовил для тебя кое-что…
Звук его голоса оборвался громом захлопнувшейся двери. Джулия по коридору дошла до спальни и упала на кровать лицом вниз.
Слишком много людей. Слишком много событий. Слишком много вопросов. Невыносимо, просто невыносимо, и, как будто этого мало, — под сердцем то и дело что-то начинает посасывать, давить, будто задавая очередной вопрос, на который нет и не может быть ответа.
Даже в том, настоящем две тысячи четырнадцатом, все же было проще. Или это ей теперь так кажется?
В дверь осторожно постучали. Джулия зарычала, но Мэрилин все же вошла, и села рядом на кровать, и неуверенно коснулась ладонью напряженной спины.
— Тяжело? — спросила она.
Джулия промычала что-то соглашающееся. Мэрилин вздохнула.
— Что произошло после того, как мы уехали?
Отвечать не хотелось. Хотелось лежать, уткнувшись лицом в подушку, и тяжело вздыхать, и чтобы Таня лежала рядом и кончиками пальцев гладила затылок.
Таня?!
Джулия рывком поднялась и села на кровати, сбросив со спины ладонь Мэрилин.
— Я была в конце девятьсот четвертого, — сказала она холодно. — Нашла эМ.
— И?
— И да, я была права: эМ и есть Темный герцог. Или некое его подобие.
— Подобие?
Может, стукнуть ее по голове, чтобы перестала задавать идиотские вопросы?
— Маш, развязав узел, я изменила ее. Изменила Таню. Это уже абсолютно точно, потому что эМ очень похожа на Темного герцога, но тем не менее отличается от него. По-видимому, этот чертов развязанный узел изменил гораздо больше, чем я предполагала.
— Хочешь сказать, что ты изменила все ее следующие жизни?
Джулия кивнула. Ну конечно изменила, разве это теперь не очевидно? Темный герцог исчез, превратившись во что-то немного другое.
— Но тогда должны были измениться и наши воспоминания, так? — задала новый вопрос Мэрилин. — Мы должны помнить ее какой-то другой, разве нет?
— А кто сказал, что мы помним ее — правильную? — с горечью спросила Джулия. — Кто сказал, что наши воспоминания не изменились?
Она вспомнила старую бревенчатую церковь города Иркутска. Себя — волнующуюся девицу в длинном белом платье и в закрывающей лицо фате. И Таню — в вицмундире, высокую, с сильными мужскими руками и добрыми глазами.
Вспомнила ее Периандром — великим правителем, уничтожившим тысячи подданных.
Вспомнила битву при Ассирии, в которой они сражались плечом к плечу. Вспомнила тайные встречи в коридорах Рейхсканцелярии, и мальчишку Адольфа, которому они при помощи надежных помощников не дали развязать войну, и…
— Может быть, Адам… — начала Мэрилин и осеклась. Джулия поняла, что Мэрилин-из-этой-реальности тоже не слишком ему доверяет. — Но Юль, тогда получается, что это тупик, да?
— Нет. Мы знаем, что эМ каким-то образом повлияла на Николая и тем самым изменила историю. И я по-прежнему могу изменить ее снова, в нужном направлении.
— Не дав им встретиться?
— Например.
Джулия знала, что Мэрилин скажет после, и ужасно боялась этого, и так сильно не хотела, чтобы эти слова были произнесены, что…
— Ты не дашь им встретиться, и эМ придумает что-то другое. Ты собираешься латать дыры на тонущем корабле, Юля.
Вот оно и прозвучало. То, что она старательно прятала от себя, то, о чем старалась не думать.
Все верно: не дав им встретиться, она едва ли что-то сможет изменить. Единственный способ, который даст гарантию, это…
— Я не стану ее убивать, — сказала Джулия быстро. — Нет. Ни за что.
Мэрилин вздохнула.
— Ты уже делала это однажды, и тогда на кону не стояла гибель целого мира…
— Я сказала: нет. Должен быть другой способ.
Черт возьми, она выучит наизусть дневники Николая и эМ, она станет перемещаться в девятьсот четвертый каждые полчаса. Если понадобится, она вернется в девятьсот четвертый навсегда, и увезет эМ в Сибирь, или на Кавказ, куда угодно — лишь бы подальше от царя.
«Она сделает все для того, чтобы спасти Таню».
— Как тебе удалось уговорить Сашку приехать? — спросила Джулия, отодвигаясь от Мэрилин подальше. Та внимательно посмотрела на нее, но спорить не стала:
— Его сын болен. Болен давно и сильно. Я…
— Ты сказала, что Адам может его вылечить, — поняла Джулия. — Это действительно так?
Она знала, что ответит Мэрилин, и боялась этого ответа. Но ответ прозвучал:
— Нет. Он не сможет.
Вот и отличие. Еще одно чертово отличие того мира от этого. В том мире Мэрилин ни за что на свете не стала бы ТАК врать. В этом мире — стала.
— Что будет, когда он узнает, что ты его обманула? — спросила Джулия.
Мэрилин равнодушно пожала плечами.
— Вероятно, он возненавидит меня и вернется в свои Шахты. А что? Ты так говоришь, словно у меня был выбор.
Ну конечно. Снова старая песня, набившая оскомину.
«У меня не было выбора».
«Так распорядилась судьба».
«Я сделала это от того, что звезды расположились так, а не иначе».
— Ты совершенно ничего к нему не чувствуешь? — спросила Джулия. — Вообще ничего?
И по взгляду, брошенному вскользь, но слишком наполненному горечью, слишком наполненному гневом, поняла: нет. Не чувствует. Вернее, чувствует, но… Не к Сашке.
— Так что ты собираешься делать дальше? — настал черед Мэрилин переводить тему. — Отправиться в прошлое?
Джулия кивнула, сосредоточенно размышляя.
Да, она снова отправится в прошлое. Но здесь, в настоящем, нужно предпринять кое-что еще.
— Вы с Сашкой должны найти пророчицу, — сказала Джулия, решившись. Мэрилин изумленно посмотрела на нее. — Да, должны. Мне надоели эти туманные предсказания, я хочу понять наконец, что конкретно нам грозит и сколько времени у нас есть на то, чтобы все исправить.
— А тебя не смущает, что она приходила ко мне в Шахтах? — возмутилась Мэрилин. — Мы же только сегодня приехали! Хочешь, чтобы мы отправились обратно?
Легкая улыбка тронула губы Джулии.
— Маш, не будь дурой. Эта сука всегда вертится там, где происходят основные события. Она в Москве, я уверена в этом полностью. И вы должны ее найти.
— Каким образом?
Джулия пожала плечами. Ей было все равно каким.
Похоже, что в этом мире изменилась не только Таня. Похоже, она сама изменилась тоже.
***
К приезду Юлия с работы ужин, как обычно, был уже готов. Увидев в окно машину, Таня быстро сняла фартук, огладила на бедрах новое домашнее платье и, глянув на себя в зеркало, улыбнулась.
Мужу нравилось, когда она встречала его такой: довольной, милой, нежной, красиво одетой, улыбающейся. А сегодня ей хотелось, чтобы муж был доволен.
— Представляешь, сегодня уволили еще одного рабочего нашего цеха, — рассказывал Юлий за ужином, легко управляясь с пельменями столовой ложкой. — Он обратился в профсоюз, но разбирательство затянется, а квалифицированных кадров не хватает как никогда!
— Какой кошмар, — согласилась Таня, подкладывая на тарелку Юлия сметаны. — Это ведь означает, что остальным придется работать больше.
— Да. Мы же не можем остановить производство! Так что имей в виду: ближайший месяц мой рабочий день увеличится на час.
Наконец он доел и, похлопав себя по животу, принялся пить чай. Таня смотрела, как он откусывает от пряника, отхлебывает чаю, довольно щурится, и думала: спросить или нет?
Ей было страшно, но не зря же она провела этот день в бесконечных репетициях перед зеркалом и тяжелых самоуговорах. Она набрала побольше воздуха в легкие и спросила:
— Юлик, ты отпустишь меня съездить в Москву на выходные?
По Таниному мнению, фраза была подобрана идеально. В ней была и просьба, и уважение, и готовность принять любое решение.
Но Юлий посчитал иначе.
— В Москву? — переспросил он спокойно, но в его голосе Таня различила зачинающийся гнев. — Зачем?
Это было самым сложным. Она понимала, что сказать правду значило бы обречь всю затею на провал, но лгать мужу было для нее невыносимым.
— Хочу посетить Третьяковскую галерею и купить кое-что для дома. Ты же знаешь: в московских магазинах больше выбор, и…
Не сработало. Таня поняла это, едва Юлий оперся ладонями о стол и тяжело поднялся на ноги. Она испуганно дернулась назад, едва не упав вместе со стулом, но пощечина все равно обожгла ее щеку.
— Разве я недостаточно доходчиво тебе все объяснил? — медленно спросил Юлий, огибая стол и приближаясь к Тане. На его лице гуляла улыбка. — Разве я должен повторить все еще раз?
Она не успела уклониться, и он снова ударил ее по щеке. На этот раз запястье задело губу, которая немедленно вспыхнула острой противной болью.
От следующего удара Таня не удержалась на ногах и свалилась на пол. Неудачно подвернутая нога хрустнула, боли стало еще больше.
— Мне не нужна жена, которая шляется по выставкам, — разделяя слова, говорил Юлий, снова и снова пиная Танин бок носком домашней туфли. — Мне не нужна жена, готовая уйти с приема в честь моего дня рождения по приглашению какой-то чокнутой. Мне не нужна жена, которая смеет оспаривать мои решения. Это ясно?
Таня прохрипела, что ясно. Она лежала на полу, подтянув колени к груди, и старалась не плакать. Нога болела просто невыносимо, а на губах ясно чувствовался вкус крови.
Но было что-то еще. Что-то, чему она никак не могла придумать названия. Это наказание… Оно было привычным и знакомым, и, говоря откровенно, ни на что другое она и не рассчитывала, заводя разговор о Москве. Но сегодня, пожалуй, впервые в жизни, лежа на полу и слизывая с разбитой губы капли крови, Таня подумала о том, что, кажется, что-то в ее жизни пошло не так.
А потом она подумала о Джулии. И свет померк перед ее глазами.
Из больницы ее выписали спустя несколько дней. Улыбающийся Юлий поддерживал ее под руку, пока она ковыляла по коридору, стараясь не ступать на сломанную и затянутую гипсом ногу. На лице практически не осталось следов: только почти зажившая царапина на губе напоминала о случившемся. Царапина и… Новое чувство, плотно поселившееся в груди.
«Никто не поможет, — говорила себе Таня, лежа без сна в одиночной палате и разглядывая побелку на потолке. — Никто не поможет, но никто и не должен помогать. Эта песня, которую мы слышали на концерте в „Сайгоне“. Как он пел?»
Она закрывала глаза, и в ушах начинали звенеть аккорды гитарного боя:
Раньше в твоих глазах отражались костры,
Теперь лишь настольная лампа — рассеянный свет.
Что-то проходит мимо — тебе становится не по себе.
Это был новый день — в нем тебя нет.
«Тридцать шесть. Тридцать шесть лет, из которых пятнадцать прошли рядом с Юлием. Мы взрослели вместе, вместе вставали на ноги, вместе учились и вместе мечтали о будущем. Но от того, о чем мы мечтали, давно ничего не осталось».
Она больше не знала, любит ли мужа. И дело было вовсе не в том, что он снова наказал ее, нет! Пусть бы наказывал хоть каждый день, но… Он же даже не дал себе труда выслушать ее просьбу. Он не спросил, важно ли это для нее. Ему было все равно.
И, если вдуматься, ведь вся их жизнь всегда была подчинена только ему. Его целям, его планам, его удобству.
Пятнадцать лет самообмана… Возможно, этого достаточно? Или нет?
Джулия так и не прислала ей больше ни одного сообщения. И за эти дни, проведенные в больнице, Тане не раз начинало казаться, что она ее придумала: эту красивую, свободную, необычную женщину. Придумала, будто сказку, будто напоминание о том, какой ей самой хотелось когда-то быть.
Раньше в твоих глазах отражалась ночь.
Теперь, когда за окнами ночь, — твои глаза спят.
И вот на рассвете ты не заметил, как начался новый день.
Ты до сих пор в старом — там нет никаких преград.
Этот пожилой седой мужчина как будто пел о ней, о ее жизни! Джулия стала тем самым новым днем, который махнул крылом рассвета перед Таниными глазами и позвал с собой. И она отказала. Предпочла остаться в своем мирке — маленьком, унылом, но безопасном и знакомом до тошноты мирке.
— Я убью его, если он еще раз тебя ударит, — сказала ей Наташа, придя навестить и притащив с собой целую авоську крепких летних яблок.
— Нет, — покачала головой Таня. — Если кого и убивать в этой ситуации, то только меня.
Она сама не понимала, что с ней происходит, но, ковыляя рядом с мужем к машине и отчаянно мечтая почесать саднящую под гипсом кожу, она знала: что-то нужно менять. Так, как раньше, она больше не хочет.
Дома Юлий помог ей устроиться на диване и присел рядом. Взял за руку, нежно погладил большим пальцем.
— Милая, — сказал он улыбаясь. — Я надеюсь, теперь ты усвоила урок и у нас, наконец, все будет как прежде?
— Конечно, — кивнула Таня. И повторила: — Конечно.
На следующий день он ушел на работу, а она, с трудом передвигаясь по квартире, собрала свои вещи. К вечеру она была уже у Наташи.