Встреча в коридоре.
В жизни Сэхён не происходило ничего необычного. День за днём повторялся один и тот же маршрут, отточенный до автоматизма: дом, школа, магазин, снова дом. Её шаги всегда звучали одинаково — осторожно, мерно, без лишнего шума. Порой, по настоянию Джису, они гуляли вдоль реки или по старой аллее, где всегда дул ветер, трепал волосы и сдувал тревоги — пусть ненадолго, но всё же.
Иногда вечерами мать заводила один и тот же разговор — будто прокручивала заранее выученную пластинку. Говорила, что речь нужно практиковать, что если не использовать голос, он «притупляется». Что Сэхён умеет, и это уже редкость, и значит, обязана не терять. Сама Сэхён обычно кивала. Не потому что соглашалась — просто не хотела спорить. Она давно знала: некоторые разговоры не имеют смысла. Как и попытки объяснить, что молчание не всегда слабость.
И она бы так и жила: в предсказуемости, в тишине, в обыденных маршрутах, что не оставляют места случайностям. Но после того дня в библиотеке, когда он бросил ей записку — ту самую, где просил объяснить тему, — всё стало немного иначе. Не резко. Не как в фильмах, где после одного взгляда всё переворачивается. А как дождь, который начинается с капель, и только потом ты понимаешь, что промок.
С тех пор Пи Хануль стал появляться в её поле зрения чаще, чем ей хотелось бы. Он был из параллельного класса — не из её окружения, но всё же присутствовал. Словно появился сбой в её маршруте, трещина в ровной линии, и из этой трещины постоянно выглядывали его глаза, его тень, его молчание.
Она знала, кто он. Все знали. Пи Хануль — лучший ученик школы, почти легенда: невероятная успеваемость, бесконечно спокойный голос, редкие ответы, которые всегда звучали как выстрел — чётко, точно, без шанса возразить. У него были перспективы. Ум, деньги. И при этом — настоящее, о котором говорили вполголоса. Слухи, драки, его «банда».
И Сэхён — осторожная, отстранённая, умеющая прятаться в толпе — прекрасно понимала, почему стоит держаться подальше. Он был из тех, кто умеет не смотреть, но при этом видеть всё. А ей не нужно было, чтобы её видели. Она уже научилась жить так, чтобы быть незаметной.
Поэтому когда встречала его в библиотеке — а это стало происходить всё чаще — разворачивалась, будто случайно вспомнила, что ей нужно в другой угол. Если шла по коридору и видела, как он приближается — отворачивалась. Иногда снимала слуховой аппарат и делала вид, что не слышит, что не замечает ни шагов, ни взгляда, ни того, как он идёт чуть вразвалочку, будто ему всё равно, куда и зачем. В столовой — не поднимала глаз. Ела, уставившись в миску, сосредоточенно, как будто от этого зависела её оценка по математике.
Но что бы она ни делала — он всё равно был. Не подходил, не пытался заговорить, не передавал больше записок, но всегда был. Появлялся там, где раньше его не было: на лестнице, у раздевалок, во дворе. Порой, сидел в нескольких партах позади, когда она случайно попадала в класс, где проводили объединённый урок. Иногда — стоял у автомата с напитками, лениво листая экран, не выбирая ничего. А Сэхён начала замечать: с каждым днём его становится больше.
Она пыталась не придавать значения. Убеждала себя, что это простые совпадения. Просто она стала обращать внимание. Просто сбой в восприятии. Но даже в этом внутреннем отрицании было что-то слабое — как будто она знала, что себе врёт.
Несмотря на всё это — на внутреннее напряжение, на редкие, но слишком заметные пересечения с Пи Ханулем, — её учёба никогда не страдала. Сэхён была из тех, кто цеплялся за стабильность, когда всё остальное начинало шататься. И даже если в последние недели она всё реже оставалась в школьной библиотеке, заменяя её на небольшое кафе в паре кварталов от дома, она всё равно училась. Даже больше, чем раньше.
В кафе было уютно: тёплые стены, деревянные столики, еле слышная музыка, которую можно было отключить простым движением — вытянуть аппарат и положить его в карман. Там её никто не трогал. Там она была в покое. А ещё — кофе и, с недавних пор — печенье в подарок. То ли маркетинг, то ли добрый бармен. Ей было всё равно.
Иногда Сэхён брала туда Джису — чаще в выходные, когда можно было посидеть дольше, порисовать в блокноте между страницами с уравнениями, обсудить учителей. Но почти всегда — шла одна. Так было проще.
Вот и сегодня она уже наметила путь: выйти после последнего урока, свернуть за аптекой, пройти мимо ларька с фруктами — там, где продавщица всегда громко здоровается, думая, что чем громче, тем понятнее. А потом — войти в кафе, занять столик у окна, раскрыть тетрадь. Всё было запланировано.
Она стояла в коридоре вместе с Джису, прислонившись к прохладной стене. Толпа учеников постепенно редела — кто-то ушёл домой, кто-то болтался у лестницы, кто-то заглядывал в класс на продлёнку. В ухе Сэхён был слуховой аппарат — один, как всегда. Левый. Слегка выкрученный, чтобы окружающий шум не бил в голову, как молотком.
Пальцы машинально потянулись к блокноту — чёрному, с уже немного скруглёнными углами. Она открыла его на пустой странице и вывела знакомым, плавным почерком:
«Пойдём в класс? Хануль начинает мне везде мерещиться.»
Джису заглянула в строчку и тут же усмехнулась, не удержавшись. Улыбка у неё была хитрая, почти лиса в человеческом обличии. Она, как всегда, попыталась изобразить ответ жестами, немного сбивчиво, но Сэхён и не ожидала академической точности — главное было в интонации. В этих лёгких, быстрых движениях рук, в том, как Джису чуть прищурилась, склонила голову и будто бы молча произнесла:
— Вот оно как, да?
Прежде чем Сэхён успела хоть как-то отреагировать, подруга вдруг хлопнула её по руке — легко, но с намерением. И жестом указала вперёд — вытянула пальцы, согнув средний и безымянный, как обычно делала, когда хотела сказать «смотри туда».
Её лицо немного изменилось — взгляд стал внимательнее, а на губах появилась та самая ухмылка: смесь насмешки, интереса и чего-то ещё, чего Сэхён пока не могла прочитать.
Сэхён повернула голову. И тут же — будто в замедленной съёмке — увидела его.
Пи Хануль шёл по коридору, не спеша, но как будто специально медленно, растягивая этот момент, точно знал, что на него смотрят. Его шаги были уверенными, спокойными, даже слишком — будто он не просто шёл, а владел этим пространством. Ученики расступались перед ним инстинктивно, не глядя в глаза, не задавая вопросов. Никто не хотел столкновения — не потому что боялись, скорее из уважения. Или из того, что можно принять за страх.
Рядом с ним шёл парень в панамке, с резкими скулами и чуть развязной походкой. Ма Минхван. Его близкий друг, если в жизни Хануля вообще были друзья. Он что-то говорил, жестикулировал, наклонялся ближе, и на лице его блуждала ухмылка — насмешливая, как всегда. Он, похоже, рассказывал анекдот или шутку, но Хануль не смеялся. Только чуть приподнял уголок губ — так, что это можно было принять за тень усмешки. Или просто привычку.
Сэхён застыла. Хотела было отвернуться, как делала раньше, — убрать взгляд, спрятаться в блокноте, в аппарате, в собственном молчании, но не успела.
Он заметил её. Или, может быть, искал?
В этом взгляде было нечто большее, чем случайность. Не то чтобы он смотрел пристально — нет. Его взгляд был сдержанным, почти ленивым, но всё же зацепил её так точно, что Сэхён будто на секунду потеряла равновесие внутри себя. Не на ногах — в мыслях.
Пи Хануль будто бы смотрел сквозь неё. Или в самую глубину. Пронизывал прямо до костей.
Сэхён слегка вздрогнула. Почти незаметно, но достаточно, чтобы почувствовать, как всё тело напряглось — от шеи до кончиков пальцев.
Хануль ничего не сказал. Не улыбнулся. Не сделал ни одного лишнего движения. Казалось, он вовсе не был удивлён встрече — как будто ожидал её. Как будто всё шло по плану, только план этот знал один он.
Он лишь кивнул. Один раз. Неспешно.
Казалось бы — обычный жест. Почти дружеский. Вот только они не были друзьями. Никогда не были. И вряд-ли когда-то будут.
Минхван, который только что что-то с жаром рассказывал, вдруг замолк. Его взгляд скользнул по коридору, отыскивая то, что могло отвлечь Хануля. А когда нашёл — на лице у него сразу вспыхнула игривая ухмылка. Он слегка прищурился, будто в голове тут же сложился пазл. В этом выражении читалось слишком многое. И, скорее всего, ничего хорошего.
Сэхён машинально кивнула в ответ. Медленно. Неуверенно. Не потому что хотела — скорее потому, что не кивнуть было бы ещё страннее. Но взгляд уже не отвела. Наоборот, задержала его на Хануле.
Теперь — с интересом. С осторожной попыткой понять, что это было. Что стоит за его безэмоциональным лицом, за этим спокойствием, за молчанием, в котором, как ей показалось, что-то пряталось.
Джису, всё это время молча стоявшая рядом, едва сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху. Она пихнула Сэхён локтем в бок — негрубо, скорее по-свойски, привлекая внимание. Когда та обернулась, Джису уже выразительно качала головой в сторону коридора, откуда исчез Хануль. А потом приподняла бровь — вопросительно, многозначительно. Без слов, но абсолютно ясно:
«Что это сейчас было?»
Сэхён, не зная, что ответить, только пожала плечами. Простой, неуверенный жест. Она и сама не понимала.
Но уже знала: Джису теперь не остановить.
На её лице появилась слишком довольная ухмылка. Та самая, когда она видела в происходящем повод для драмы, сплетни или хотя бы хорошей шутки.
Она забрала блокнот из её рук и, закусив губу, не сдерживая широкой улыбки, написала:
«Он что, втюрился?»
Сэхён приподняла брови. Очень красноречиво. Что за глупости?
Забрав у неё ручку, написала ниже:
«Он просто кивнул. Это обычное приветствие, Су.»
Джису скрестила руки на груди, уставилась на неё, прищурившись.
Потом вернула ручку, и под ответом приписала:
«Он поздоровался только с тобой, подруга. А до этого ты его избегала. Думаешь, он этого не замечал?»
Сэхён фыркнула. Тихо, без единого звука. Покачала головой, но на лице всё же промелькнуло лёгкое, почти нервное выражение. Она сама не знала, почему её так задел этот кивок. Почему он оставил странный осадок — будто не просто жест, а предупреждение. Или намёк.
— Ну-ну, — тихо произнесла Джису, но уже без улыбки.
Она выпрямилась, положила руку на плечо подруги. В лице появилась серьёзность, от которой её лёгкость сразу испарилась. Глаза стали чуть внимательнее. Чуть тревожнее.
Пальцы поднялись. Жесты пошли медленно, размеренно, мягко.
Сначала — одна ладонь вверх. Другая — проходит над ней, плавно, почти как жест воды.
Осторожнее.
А потом — ладонь, прижатая к груди.
Я волнуюсь.
Сэхён вдруг почувствовала, как её сердце снова дернулось. Но уже не от взгляда Хануля, а от этой простой, искренней заботы, что пряталась в каждом движении Джису.
Она не стала говорить ничего. Просто шагнула ближе, обняла подругу. Легко. Быстро. Но по-настоящему. Та не сопротивлялась.
На спине, тёплыми пальцами, Сэхён тихо, почти на ощупь, вывела одно слово:
Спасибо.