cruel life
Лили
— Милый, поможешь? — шёпотом спрашиваю я, кусая губу, и поворачиваюсь к своему любимому мужчине спиной, показывая скрытую изящными вставками «молнию», идущую от низа рёбер к копчику.
Дориан в идеальном тёмно-синем смокинге, такой сексуальный и очень красивый. Его тёмные волосы, глаза, отражающие оттенок костюма, такие яркие и голодные, когда его взгляд скользит по моему телу, — высшее искусство, которое только можно узреть. Он подходит ко мне ближе, отвечая:
— Конечно, крошка.
Голос Дориана — мёд. Он стягивает обе стороны платья так, что я на мгновение перестаю дышать и вновь шумно выдыхаю, ощутив прикосновение губ на задней стороне шеи. Дрожь проходит вдоль тела. Он быстро застёгивает платье и оборачивает меня к себе лицом за талию, заставляя мой шлейф окружить ноги. Прижимая ближе, мой идеальный мужчина смотрит на меня сверху вниз.
Склонившись ко мне, он будто волк жертву, обнюхивает мои волосы и лицо, до самой шеи... уткнувшись в неё, он шумно втягивает воздух. Я сглатываю, боясь пошевелиться.
— Ты прекрасно пахнешь, — хрипит Дориан.
— Kenzo, — сиплю. Он отрывается от шеи и пристально смотрит в мои глаза.
— Ты прекрасно выглядишь.
— У Софи прекрасный стилист, а у тебя — вкус, — мягко улыбаюсь.
— Дело не в этом. Всё — халтура по сравнению с тобой. Знаешь, Лили, я не отпущу тебя одну ни на минуту.
— Дориан...
— Понимаешь, я не могу рисковать тобой? — его голос дрогнул. Он закрыл глаза, чтобы восстановить душевное равновесие, взяв мою руку в свою и крепко сжав. — Я люблю тебя. Ты самое ценное, что у меня есть. Я не могу поверить, что когда-то мог желать боли больше, чем тебя. У нас всё быстро закрутилось. Ты сама это видишь, ты прекрасно это знаешь, поэтому я боюсь быстрого конца. Месяцы с тобой были самыми счастливыми в моей жизни, и ни один день, ни одна секунда в моей жизни не пролетала быстрее, чем они. Ты и есть моя жизнь, Лили Дэрлисон. Я не могу тебя потерять.
— Эй, малыш, — шепнула я, припадая к нему всем телом ближе и проникая пальцами под рубашку, царапая ногтями грудь, — Ты никогда меня не потеряешь, — кладу руку на сердце, которое бешено бьётся и тяжело сглатываю, — Я забрала твоё сердце, а в тебе стучит моё. Я знаю заранее, что всё у нас с тобой будет хорошо. Ты мне веришь?
— Лили, — с его губ рвётся вдох, глаза становятся больше, — Пожалуйста, скажи мне, чего Батлеры хотят от тебя? Я же знаю, что ты знаешь не приблизительно, а наверняка. Я хочу тоже знать. Мне нужно знать, к чему готовиться. К убийству или всё отдать. Я ко всему готов.
— Дориан, — еле выдавила я, подступившие слёзы меня душили, — Дориан, пожалуйста, не думай о плохом и не говори такую... невероятную ерунду, которая разрывает мне сердце. Ты прекрасно знаешь, что мы доверяем твоему дедушке и Арбалю.
— Арбалю я настолько не доверяю, — прошипел он, — А тебя я вообще никому доверить не могу!
— Дориан, — шепчу, сжимая волосы на его затылке, и утыкаюсь лбом в лоб, вытянувшись. Господи, даже на восемнадцатисантиметровых каблуках надо вставать на носочки! — Со мной всё будет хорошо. Я тоже люблю тебя, очень сильно и никогда не позволю себе так ранить тебя. Ты меня не потеряешь, — я потрепала его чёлку. Он шумно улыбнулся. Я уткнулась носом в его шею. Дориан обвил руками мою талию и медленно покружил по гостиной из-за тяжести платья, длинны шлейфа, я смеялась в его крепких, таких сильных руках — от счастья и любви, которое рвалось из меня: неважно слезами или смехом — мне просто было не сдержать этого чувства.
Когда он завязал бабочку, а я влезла в более высокие шпильки цвета электрик, подходящего под платье — мы спустились к ожидавшему нас лимузину. Я чувствовала, что выгляжу роскошно. И безумно была рада, когда поймала себя на мысли, что теперь знаю, какой любимый цвет у Дориана. «Надо прикупить белья синего оттенка», — пронеслось в моей, опьянённой смесью наших духов, голове.
Мы шли, держа друг друга за руки. Уже в салоне мы примерили наши маски. Моя — на короткой трости — синие крылья бабочки, а у Дориана — тёмно-синий бархат в стиле Мистера X. Он стал выглядеть ещё сексуальнее. Про меня он загадочно произнёс:
— Вот моя мошечка, мой мотылёк и дорос до бабочки...
— Мошечка? — широко улыбнулась я.
— Когда я впервые тебя увидел, то подумал: «Что в гримёрной такой актрисы, как Джессика, делает эта моль?», — рассмеялся он. Я хлопнула его по плечу, он смеялся ещё громче. — Но ты же уже бабочка, крошка...
— Однако мошка оказалась очень проворной, если смогла так трансформироваться, — шепчу, подмигивая.
— Мошка стала очень любимой, — он потёрся носом о мой.
— Как и голубоглазый дьявол, — улыбаюсь. Дориан целует меня в щёчку, его смех потоками тёплого воздуха разливается по уху к шее. Я смотрю ему в глаза, когда он отстраняется с нежной улыбкой. Со стрижкой он ещё больше напоминает мне того Дориана, которого я видела впервые...
Когда мы вышли из машины на красную дорожку, нас встречали услужливые конферансье, в кругу наряженных людей, стоящих по бокам «голливудской» тропы, вспышками выдавали себя фотографы. Рядом с ними стояли девушки «майки-джинсы», что совершенно не котировалось с этим вечером и только по блокнотам, ручкам и ободкам наушников на головах, было понятно, что это журналистки. У стены особняка Греев опять стояла знакомая мне телевизионная камера. Репортёрша с симпатичным известным лицом, встав к ковровой дорожке вполоборота, говорила что-то в микрофон, а увидев нас чуть ли не запрыгала. Когда мы дошли до конца, к дому, она уже было хотела задать нам вопросы, но Дориан улыбнулся так обезоруживающе, — да ещё и подмигнул, — что бедняжка, сойдя с ума от внимания, растерялась и мы последовали дальше. Когда вошли в холл, я ущипнула Дориана за бицепс. Он шикнул, с широкой улыбкой посмотрев на меня и нахмурился, увидев мою физиономию:
— В чём дело?
— Хватит улыбаться направо-налево другим тётям, — пробубнила я. Дори рассмеялся.
— Ревнуешь, что ли? — я ущипнула его ещё раз, и он расхохотался громче. В моей груди всё внутри теплело от его смеха.
В главном зале, совмещённом с просторной верандой, двери которой распахивались в необъятный сад, — на своеобразных тронах за столиком, прямо напротив устроенной среднего размера сцены, — сидели король и королева — Кристиан и Анастейша Грей. Увидев нас, они замахали нам руками, царская особа мужского пола поднялась, подала руку своей королеве. С широкими улыбками и сияющими глазами, которые, как мне казалось, светились ярче позолоты на их роскошных изящных масках, они подошли к нам — невероятно красивая пара — и поприветствовали нас с такой теплотой и достоинством, что дух захватывало.
Я убрала маску от лица, отчего получила ещё больше одобрительных вздохов и покружилась в платье по их просьбе, невольно привлекая к себе постороннее внимание. Кристиан и Анастейша нахваливали меня так, сколько им хватало красноречия, а его было хоть отбавляй. Я думала, что сгорю от смущения, и для меня было безмерной радостью, когда я увидела Айрин и Теодора в превосходно-белом цвете.
— Мои дорогие! — с широкой улыбкой произнесла Айрин, поглаживая меня по плечу, — Какие же вы у меня красивые, просто загляденье. Три дня вас не видела, уже соскучилась!
— Мы с Лили были заняты целыми днями, постоянно вместе, — с искренним счастьем говорил Дориан, — Ходили в театр, я показывал Лили её новую гримёрную, выбирали платье в молле, ездили на ранчо и даже катались на яхте по Пьюджет-Саунд...
— Так-так, хватит, иначе я сейчас по белому побелею от зависти, — рассмеялась звонко Айрин, — Мы с Теодором только и делали, что организовывали праздник.
— Вы с Теодором только и делали, что бездельничали! Свой юбилей в будущем году я вам не доверю, — пропыхтел мистер Грей старший, Анастейша цокнула языком, а Теодор закатил глаза за орбиты — это было видно даже через маску и очень смешно выглядело, но я, хоть и с трудом, всё же смогла сдержаться.
— Кристиан, вы к нам не справедливы, — с приятной, поразительно искренней — доброй улыбкой произнесла Айрин, — Мы сделали очень многое, выбирали лучшие агентства, сами занимались подписанием тысячи приглашений, девочки лично приходили следить за происходящим во время подготовки блюд и украшения помещения. Я успела побыть бухгалтером, а для некоторых ещё и продюсером. Думаю, мы с Тео сделали больше, чем достаточно, если включить в счёт ещё и то, что всё оплачено вашим сыном лично.
— Ну, давайте, начинайте попрекать! — Кристиан Грей актёрски топнул ногой, заставив нас с Дорианом рассмеяться. Он пристально уставился на нас, а позже рассмеялся сам. Айрин и её муж облегчённо выдохнули.
— Дори, ты видел лица своих родителей? Они были уверены, что это я всерьёз начинаю скандал. Конечно за его счёт! Так и должно быть. Пока родители живы, отдавай дань сполна!
— Мы перевыполняем план, — пробубнил Теодор.
— Чего-чего? — нахмурился Кристиан.
— Мы рады делать всё, чтобы нашим родителям было хорошо, — с широкой улыбкой произнесла Айрин.
— Вот и замечательно. Знаешь, Айрин? Лучшей невестки я и не желал. Даже удивляюсь, как ты терпишь этого... мистера Грея, — крякнул он.
— Айрин также поражается мне, любимый, — Анастейша провела рукой по его густым волосам. — Сегодня твой день рождения. Пожалуйста, будь улыбчив.
— А где Лайкарт? Его ещё не привезли?
— Ты говоришь о нём, будто он мебель! — прыснула Ана.
— Конечно же, он шкаф!.. Такой же громоздкий, старый и скрипучий.
— О, да, Кристиан, по сравнению с ним ты добрый молодец...
— Именно, Анастейша, моему веку ещё идти и идти, а его давно прошёл.
— Интересно, почему они развелись с женой? Видимо, он доскрипелся.
— О, нет, донна Ана! Он узнал о её прошлом. А женское прошлое — как кухня ресторана, лучше не заглядывать. Бедняга Лайкарт!
Анастейша закатила глаза.
— Так, всё, Кристиан, надо возвращаться! Скоро уже все соберутся, мы должны быть готовы принимать поздравления. Простите, мы вас покинем, — улыбнулась нам вежливо Ана. Мы вчетвером кивнули.
Только когда они отошли, первым прыснул от смеха Теодор — будто кто-то опустил подъёмный кран, — и мы расхохотались. Господи, они настолько забавные... Это такое прекрасное сочетание — самоирония, любовь, взаимные улыбки — о таких чувствах можно только мечтать. Когда мы успокоились, я перевела взгляд на мистера Грея — на нём был костюм цвета шампанского, а на Анастейше — длинное платье оттенка белого золота — они выглядели, как с обложки. Едва я об этом подумала, то приметила нескольких фотографов, окруживших их. Я поняла, что хочу уметь как она — так достойно, не дёргаясь улыбаться и держаться перед вспышками фотокамер. Теодор и Айрин, перебросившись с нами парой фраз, двинулись к своему столику и указали, который наш. Дориан же, взяв меня за руку, потянул за собой наверх, сказав:
— Сейчас я тебе кое-что покажу, — на его губах играла улыбка. Мы вышли на балкон, с которого открывался вид на весь украшенный сад, тёмную воду залива, а главное — красную дорожку, возле которой поминутно останавливались автомобили.
— О, Микеле и Софи, — улыбнулся Дориан, утыкаясь ладонями в периллу балкона. Я обняла его правую руку свободной своей и прижалась к ней щекой, накрыв глаза бабочкой.
По красной дорожке шла Софина, под руку с Арбалем, в сияющем платье практически всех оттенков зелёного, с такой же блестящей маской на глазах и длинными перчатками. Её волосы были собраны наверх, а на спину падали золотым водопадом. Это я понимаю, внешность: её стилист — действительно мастер, если смог для каждого подобрать индивидуальный подход.
— Она очень красивая, — прошептала я.
— Да, — кивнул Дориан, — Но мне по вкусу маленькая бабочка Лили Дэрлисон.
Я нежно улыбнулась, заглянув ему в глаза. Он с протяжным поцелуем прижался к моему лбу. Когда я перевела взгляд, по ковровой дорожке уже шёл Марсель в классическом чёрном смокинге и такой же маске. Рядом с ним шла незнакомая мне девушка в бледно-розовом платье с полупрозрачной зоной декольте, покрытой мельчайшими бриллиантами и рукавами-фонариками. Этот фасон отлично подчёркивал её талию и грудь. Лицо её было полностью скрыто бледно-розовой маской с прозрачной вуалью в зоне губ.
— Это кто?
— Марсель, — снисходительно улыбнулся Дориан, заставив меня рассмеяться.
— Да я поняла, рядом с ним...?
— Эдма Флинн, дочь брата Адама Крига, Яна. Вот, кстати и он выходит, его жена Эмма и сын Эдвард Флинн с супругой Анной.
— Какие красивые пары... А это?
— Отец и мать Адама и Яна, Джон Флинн и Райан. Премилые старички, очень меня любят.
— Сколько у тебя родственников. Ты хорошо общаешься с Флиннами?
— Не очень, — пожал плечами он, — Не по желанию, а в силу расстояния... Адам и Ян — друзья юности моего отца, а Джон друг и сват деда. Эдма и Эдвард редко бывали в США, да и до сих пор не частые гости. Марсель приезжал туда подростком, подолгу там оставался, около девяти месяцев даже учился в одном классе с Эдвардом. Эдма директор центральной лондонской библиотеки, в этом году ей исполнилось двадцать семь. По правде говоря, она всегда была по уши влюблена в Марселя, однако в двадцать четыре она вышла замуж за ирландского футболиста, когда Марсель в очередной раз её отверг. Тогда у моего брата начались проблемы с той... «благоверной», — Дориан горько ухмыльнулся, — А Эдма... спустя год брака спортсмен ей изменил, два с половиной года он выпрашивал прощения, она с ним возилась. В итоге развелись вначале этого года. И после того, как она расквиталась с бывшим, они с Марселем стали сближаться.
А с кем Марсель не «сблизился»? — горело на языке.
— А что насчёт её брата? — перевела тему я.
— Эдвард женился на кузине британской принцессы, дочке титулованного министра, Анне. Женился довольно рано, в двадцать лет. Сейчас у них пять лет брака и годовалый сын Эрик.
— Вау, — выдохнула я. — А чем он занимается?
— Врач-психотерапевт, как и его дед.
— Их жизнь не кажется им скучной? — скорчив горькую мину, спросила я. Дориан расхохотался.
— На первый взгляд она действительно очень пресная, но англичане практически не могут по-другому.
— Эдма до сих пор верит в их возможный союз с Марселем?
— Женщина может поверить во что угодно, только не в правду, — с улыбкой произнёс Дориан и потёрся носом о мой. Я грустно улыбнулась.
— Твой брат сердцеед, — шепнула я.
— Однажды его сердце также выели, малышка, — он пробегает пальцами по моей щеке, — Однако не думаю, что он наслаждается тем, что каждый столб в него влюбляется.
Я нахмурилась, почувствовав, как ком подкатил к горлу. Мне было тяжело осознавать, что та боль, которую испытал Марсель Грей из-за одной стервы стёрла из него желание и стремление быть счастливым.
— Ты сказал, что моё появление «живая вода» для него. Она ещё не действует? — смущённо смотря на свою маску, проводя по её изгибам пальцами, тихо спросила я. Дориан поднял моё лицо за подбородок.
— Всему своё время, Лили, — с нежно улыбкой прошептал он, — Всему своё время.
Я обняла его крепче, продолжая наблюдать за выходящими наряженными гостями. Казалось, что я на показе мод, а не на благотворительном балу. Из последующих пяти машин выходили неизвестные Дориану господа, потом огромная семья по фамилии Лайкарт. Дальше мы увидели Джеки Кэй в роскошном персиковом платье, её сына Энселя и мужа Мэйсона. Энсель вёл под руку Рэйчел в очень стильном чёрном костюме — с открытым топом, обнажающим жёсткий пресс и пышной юбкой в пол. На ней была надета не менее элегантная маска. Увидев нас, она помахала нам рукой и указала на нас улыбчивому Энселю. Он просветлел изнутри.
— Энсель очень милый молодой человек... Он модель?
— Да. Кроме того, он учится на дизайнера, как и Джеки. Она начинала также.
— Отец тоже имеет отношение к индустрии моды?
— О, нет, — рассмеялся Дориан, — Он химик, физик, биолог... Кто хочешь — но не модельер и не модель. Правда его таланты широко используются сейчас модными брендами в сфере парфюмерии. От Шанель недавно выходила серия ароматов «Adore» — он разработчик каждого.
— Они не против того, что Энесель не традиционной ориентации?
— Джеки наоборот «за». Самое страшное для неё сейчас — стать бабушкой, — мы вдвоём рассмеялись. — Думаю, что это больше блеф, чем действительный страх. Ты сама видела, что для Джеки годы пустой звук.
— Я думаю, она самая бесстрашная женщина, которую я встречала, — Дориан, след за мной, залился звонким смехом.
Подъехал следующий лимузин — из него начали выходить долгожданные жизнерадостные Родригесы, о которых Дориан так много мне рассказывал. Первыми из машины вышли Максимилиан (звать можно только Макс) и Эва. Эта блондинка обладала просто невозможной по красоте фигурой, а когда я увидела, как водитель подаёт руку ещё одной представительной даме, моя челюсть чуть не отвалилась ниже плинтуса. Кэтрин Грей — мать Эвы, выглядела превосходно, максимально я бы могла ей дать лишь пятьдесят, как и её не менее привлекательному мужу золотого возраста — Элиоту Грею. С ними выходила Миа Кавана, очень стильная и смелая в выборе платья, довольно зрелая особа с короткой стрижкой. Когда Дориан сказал мне, что это мама Джеки — у меня сердце забилось чаще. Когда я спросила об отце, то узнала, что её муж Иттан умер около семи лет назад и больше она отношениями себя не связывала.
Дочери Эвы и Макса — две красивые блондинки, Дженни и Элизабет, шли под руки со своими кавалерами. Двадцатипятилетняя Элизабет, талантливый стилист и модный критик, уже гордо носила фамилию Холд. Он старше её на пару лет и богат, как бог, так как владеет сетью популярных круглосуточных клубов в Нью-Йорке и Лас-Вегасе. В одном из таких они познакомились, после первой же ночи — девушка забеременела и в двадцать два года вышла замуж, а в двадцать три — стала мамой милой девочки, которую назвала в честь матери. Трёхлетняя малышка в воздушном розовом платье спала у папы на плече и шее, маска наполовину скрывала её личико, золотые кудри лежали на плечах. Я даже простонала от умиления. Двадцатилетняя Дженни, обучающаяся в нью-йоркском архитектурном университете на третьем курсе, сейчас была в светло-голубом платье и состояла в паре с блогером -бодибилдером Джереми Харрисоном, сделавшим ей предложение по радио ещё год назад. Однако девушка себя окольцевать ещё не дала: Дори называл Дженни никак иначе, как «звездой дискотек».
Уже знакомая мне личность, Альберт Родригес сопровождал Дэйзи Грей, что было неудивительно. Ей ещё нет семнадцати, но я поражалась её красоте и шарму. Её платье соткано в пастельных тонах: из шифона, гипюра и шёлка. Юбка по щиколотки, верх — очень сексуальная рубашка на маленькой пуговке. Маска была её такого же серо-голубого тона, волосы собраны наверх. Увидев нас с Дорианом, она широко улыбнулась своей милой невинной улыбкой, дёрнула своего кавалера за рукав, указав на нас.
Альберт отсалютовал нам. В этом году он закончил свою учёбу по делу бизнеса и менеджмента, поэтому сейчас помогает отцу, — ранее занимающемуся лишь фотографией, пока они жили во Франции, — с огромным количеством баров по всему штату Нью-Йорк. Мать Альберта, Эва, нашла там себя, как хранительница очага, а когда дети подросли — взяла за хобби вязание. Дело дошло до того, что теперь она держит несколько ателье-магазинов, обзавелась вязальщицами, что сейчас приносит весомый доход.
Меня действительно восхищали те, кого Дориан знал и любил. Его семья казалась мне воистину огромной, я боялась, что не смогу всех запомнить... Когда стали выходить Криги, я вообще не успевала любоваться и запоминать. «Трио сорванцов» выскочили первыми, Крис вёл под руку свою самую младшую сестрёнку Эйвери, Стефан был с какой-то куклой с глянца, один Джон присутствовал здесь со своей девушкой, Элион Райан. После них вышли Фиби с Адамом, а затем самый старший Стефан Криг, которого под руку вела красотка-модель Бриджит, самая старшая из девочек. Мэдисон Кэрруэй приехала с мужем Энди — писаным красавцем с точёным профилем. Вспышки фотоаппаратов неумолчно атаковали, прежде всего, их. В отличие от нас, пара немногословно, но прокомментировала своё появление.
Меня больше всего волновало то, что в этом огромном потоке людей до сих пор не появлялись Батлеры. Дориан смотрел на меня испытующе, когда «знакомые лица» для него закончились, а я всё продолжала всматриваться в гостей. Он перестал поедать меня глазами, только когда к красной ковровой дорожке подъехал белый лимузин — до этого были в основном лишь чёрные. Я напряглась: это вполне могли быть и мои злосчастные родственники. Уверена, что Дориан подумал о том же..., но вместо ожидаемых гостей из авто вылез жилистый мужчина с неприятным стеклянным лицом и сухими глазами. Утомлённо, медленно он пошёл первым, что-то раздражённо фыркнув кому-то позади себя, оставшемуся в салоне. И только потом за ним, еле поспевая, вышла девушка с идеальной гладкой причёской и такой же потрясающей кожей. Изумительное платье, ткань которого плотно прилегала к её телу, выглядело на ней не вульгарно, а соблазнительно. Оно было первым, — за исключением «знакомых лиц», — которое не напоминало мне павлинье одеяние, несмотря на цвет: такой сияющий золотой. Девушка пыталась выглядеть счастливой, но у неё это выходило неестественно. На лице были видны только её губы и кончик носика — что смотрелось чертовски выгодно для того, кто желал бы скрыть свои эмоции. Я не удержалась от вопроса к Дориану:
— А это кто?
— Это Гленн Джонатан Рид - риелтор, начинающий публицист, друг и партнёр моего отца. Девушка — его единственная дочь, Кэтрин.
— Она очень красивая, — тихо сказала я, — Но выглядит не слишком счастливой.
— Почти все девушки этого круга печальны, пока ты с ними не заговоришь. Едва ты обращаешься к ним — появляется искусственная улыбка, и ты понимаешь, что в такой кукле изюминки не существует. Не существует ничего, кроме хорошего тона и красоты, — он ухмыльнулся, — Однако большинство берут в жёны именно таких партнёрш, чтобы потом спокойно «ходить налево».
— Ты знаком с ней лично?
— Я был знаком, — раздался голос за нашими спинами, Марсель шёл к нам с бокалом виски. Дориан рассмеялся.
— Марсель, а разве есть девушки, с которыми ты не знаком? — спросил его брат. Он изогнул губы в косой ухмылке.
— Сомневаюсь. А насчёт конкретной, если помнишь, нас познакомили много лет назад, когда папа выкупал у Гленна территорию под ранчо у залива. Она тогда была ещё такой рыжей, с веснушками... Ну?
— А, да. Она была слишком смешная. — Дориан рассмеялся. С улыбкой он посмотрел на меня, пока я выгибала бровь, следя, как он предаётся воспоминаниям. — Кто мог подумать, что она станет такой львицей, да, Марсель?
Я смотрела на Дориана в упор, с выражением: «Ты мой, чёрт возьми!» Неужели он не видит?!
— Лили, всё хорошо? — спросил он, хмурясь. Это издёвка?
— Замечательно, — сквозь зубы пробуравила я, взяв бокал у Марселя, и сделала крупный глоток под хохот братьев Греев.
— Лили, не ревнуй! — протянул Марсель, — Мы тогда только и делали, что шутили над ней. И то, только я и шутил! Дориан просто гоготал, как сейчас.
— Малышка, — проговорил мой высокий, широко улыбающийся кавалер и забрав из моих рук ядрёный напиток, передал его Марселю. Руки Дориана легли на мои плечи, когда он прошептал, склонившись к моему лицу:
— Не думай даже ревновать. Для меня есть только ты. Навсегда. А всё, что в прошлом, то в прошлом, — Дориан потёрся носом о мой. Я судорожно выдохнула.
— Мне трудно себя контролировать, когда другая вызывает на вашем лице улыбку и смех, мистер Грей.
— Тебе можно себя не контролировать. Только ты вызываешь во мне любовь, — моё сердце забилось ещё чаще. Марсель тактично кашлянул, допив остаток виски:
— Дальше «18+»? Тогда я пошёл, — рассмеялся он, пока я только и делала, что считала вдохи и выдохи Дориана, участившиеся и обжигающие моё лицо.
Когда Марсель внезапно перестал смеяться, то всю расслабленность между нами будто сняло рукой. Мы с Дорианом, не сговариваясь, оглянулись на него и проследили взгляд серых глаз: из громадного высокого автомобиля едко красного цвета выходили Батлеры в чёрных костюмах и таких же масках из кожи, которые практически полностью скрывали их лица, оставив место только для ртов, скалящихся изо всех своих возможных сил.
Эндрю Батлер быстро шёл по дорожке, а вот Шон, напротив, вальяжно и раскидисто перебирал ногами. Когда он остановился, чтобы фотографы успели запечатлеть его, я буквально чувствовала, насколько напряглись мужчины, стоящие по обе стороны от меня. Шон Батлер оторвал взгляд от толпы окруживших его зевак, репортёров и фотографов, направив его прямиком на балкон. Его рот растянулся в ядовитой ухмылке. Моментально вспомнив, что Арбаль говорил мне о нём, я почувствовала, как тошнота подкатила к горлу и сделала сразу несколько шагов назад, чтобы раствориться в тени, что отбрасывала крыша, на которую изливало свои последние лучи пьянеющее в закатном блеске солнце.
— Лили, ты в порядке? — обеспокоенно спросил Дориан, тут же подойдя ко мне. Марсель стоял, как изваяние, не сводя с Шона Батлера взгляда. Насколько я знала, он был в курсе всего и в сердцах не раз произносил, что его ненавидит.
— Да, да, в полном порядке, Дориан, — сглотнула я волнение, — Не беспокойся. Я хочу поговорить с ними, — я крепко стиснула руку своего любимого, — Чем быстрее, тем лучше.
— Не торопись, — сказал Марсель, подойдя к нам, — Вам нужно всё согласовать с Кристианом и Арбалем. Самовольничать тут самое дурное, что может прийти в голову. Давайте спустимся вниз.
Марсель кивнул Дориану. Мне казалось, что у них была телепатическая способность разговаривать одними глазами. Взяв меня под руку, как можно бережнее, Дориан повёл меня вниз за столик накрытый на шестерых: за ним уместились я с Дорианом, Марсель с Эдмой и Айрин с Теодором. Вечер на сцене начали трио мужчин-саксофонистов в компании с пышной мулаткой, обладающей редким тембром, напоминающим голос Билли Холидей. Все взгляды направлены на сцену, хоть изредка и были слышны перешёптывания.
Я вздрогнула, когда почувствовала прикосновения прохладных пальцев Дориана, которые скользили кончиками по моей ладони, пышущей жаром в ответ на ласку, вверх. Он медленно сплёл наши пальцы и крепко, до хруста сжал. Я судорожно выдохнула и когда повернулась к нему, тут же прижалась губами к губам. Это было так неожиданно, что я ещё с секунд пять смотрела на его в неиссякаемом блаженстве закрытые веки. Когда он чуть отпрянул от меня, я шумно выдохнула и прижалась к его губам сама. Я чувствовала, как он улыбался, от этого тепло разливалось по животу, такое обволакивающее и тягучее. Наши руки сжались крепче, как и сердца от трепета. Он прохрипел мне в губы:
— Лили, я умру, но ты будешь счастлива.
— Это невозможно, если ты умрёшь, — дрожь прошла вдоль тела. Сжав его руку крепче, я чуть ли не прорычала сиплым голосом, — Дориан, я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя. Я так люблю тебя...
— Знаю, — его вдох коснулся сердца, — Знаю, малышка. Я просто не могу даже допустить мысль о том, что ты пострадаешь.
— Этого не будет. Пожалуйста, верь мне. Пожалуйста, — я уткнулась лбом в его.
Мы так и сидели. Я вспоминала всё, что мы в эти дни пережили. Как он таскал меня по всему дому на спине, пока я, как обезьянка, обвивала его руками и ногами. Как усадил меня на широкий подоконник, встал между моих ног, сравняв наши лица и грубо поцеловал, прижимая к стеклу. То, как нежно он гладил меня по волосам, пока я лежала на его коленях на диване. То, как будил меня поцелуями по утрам, такими невесомыми, скользящими и неуловимыми, как маленькие рыбки. Я смотрела в его глаза и видела только одно — счастье.
Только когда музыка закончилась, и кругом раздались аплодисменты, на сцену вышел красивый седовласый мужчина в светлом костюме и с бокалом шампанского — мистер Кристиан Грей. Услужливый конферансье поправил микрофон будущего оратора. Кристиан не спешил — с видом короля он очертил взглядом всех пришедших, затем вполголоса поздоровался со всеми.
— Добрый вечер, — раздался рокот аплодисментов. Кристиан с одобрительной улыбкой отпрянул от микрофона и сделал небольшой глоток шампанского, слушая неумолкающие хлопки ладоней. Делал он это недолго — ждать не любил, как мне уже удалось понять.
— Дорогие друзья! Я приветствую вас на ежегодном событии, которое перекочевало с начала июня на середину уже девятнадцать лет назад. Это почти четверть века. И мне почти восемьдесят. Не знаю, смогу ли я дожить до следующего года, — он рассмеялся под разные звуки, издаваемые залом, — Я говорю вам, потому, что правда не знаю. Всё знаю, а это нет. Но однако... Однако я рад, что у меня выросла здоровая, крепкая, любящая, достойная замена. Моя семья. Самое дорогое, что должно быть и есть у каждого нормального человека. Бизнесу — такой значительной части жизни, — отдано мной, моим сыном и внуком пятьдесят пять лет. В этом году — юбилей, — снова вспышки радости в зале, — Я считаю, что каждый выкладывался и продолжает выкладываться сполна. Но в этой империи не было бы смысла, она не прожила бы столько лет, если бы не люди. Люди, которых я искренне ценю, люблю и уважаю. Мои коллеги, партнёры. А главное — мои дети и внуки. У меня, немного-немало, их одиннадцать — от двух деток. Вы представляете, чтобы было, если бы я родил троих, четверых? — раздались одобрительные возгласы, смех и аплодисменты. Кристиан счастливо смеялся, — Страшно мне порою становится думать, что бы было... если бы в один весенний день ко мне в кабинет не ввалилась Анастейша Роуз Стил...
Звенящая тишина установилась в зале. Всё погрузилось во тьму. Один луч освещал Кристиана, другой Ану, сидящую за столиком, подпиравшую рукой в перчатке румяную щёчку. Когда она улыбнулась, у её глаз собрались достойные морщинки, сияние в глазах преломлялось отсветами сияющего платья. Её волосы, талантливо выкрашенные в пепельный цвет, уложенные в элегантное каре в стиле тысячи девятьсот шестидесятых, превращали её в создание не от сего мира. Что-то слишком одухотворённое, возвышенное, живое. В её годы наверняка каждый бы хотел выглядеть так, как она. Особенно сейчас — такой красивой и счастливой.
— Эта элегантная леди с бирюзовыми глазами стала смыслом моей жизни. Центром всего живого, движущегося и существующего. В этом году нашей любви пятьдесят: мы познали много тонов, — он хитро подмигнул, — Нам пришлось вместе многое увидеть, многое пережить, вырастить двух детей, вынянчить внуков, каждым из которых я горжусь. Особенно горжусь Мэлом, которого сейчас нет, — снова смех, — Потому что он, наконец-то, взялся за ум и окончит институт. Не то, что его дед.
Дориан рассмеялся рядом со мной, вместе со мной. Я с улыбкой уткнулась в его плечо.
— Я хочу сказать тебе спасибо, дорогая Ана, за твоё терпение, за твою любовь, за способность выслушать, понять, простить. За твою смелость, милосердие, сочувственность, верность и преданность. За наших детей — просто невероятного Теодора Грея и не менее невероятную малышку Фиби, которая навсегда останется папиной малышкой, о которой папа, — он вдруг замолчал, — Всегда слишком переживал... И которую всегда очень сильно любил, даже если и совершал поступки, которые принято называть «ошибками». Только сейчас я вижу, только сейчас понимаю: не знаю, насколько видите это вы — но ничего не было зря. Ничего. И никогда не будет. Я, со своей любимой Анастейшей уверен в том, что победа в руках у тех, кто может сострадать и любить. В их руках спасение всего, — Кристиан ненадолго умолк, я еле сдерживала всхлип, — Я предлагаю выпить за мою единственную спутницу жизни — Анастейшу Грей, — он поднял высоко бокал — и под аплодисменты, звон фужеров, опустошил его до дна.
Я утёрла слёзы, которые упорно продолжали бежать по щекам. Шумно выдохнув, я уткнулась лбом в плечо Дориана, который тут же прижался губами к моему виску и продолжительно поцеловал. Были объявлены танцы, после представления всем участка с большим количеством ящиков, предназначенных для пожертвований. Улыбчивые девушки комментировали, куда пойдут средства из каждого. Кристиан, возвращаясь со стороны сцены, подошёл к нам и потрепал Теодора по волосам, чем заставил нас рассмеяться. После чего он подошёл ко мне и склонился к уху:
— Лили, Эндрю ждёт тебя в нашей домашней гостиной, там всё охраняется, ничего не бойся, — он пожал моё плечо. Дориан прожигающим взором поглядел на деда.
— Дори, не переживай-ка ты так, там всё под контролем, — как можно бодрее произнёс Кристиан. — Идёшь, Лили? — он смотрел в мои глаза.
— Иду.
— Я провожу тебя, — след за мной встал Дориан.
— Нет, друг, ты сиди, — Кристиан положил ему руку на плечо и усадил обратно, — Ты можешь только усугубить всё и вызвать гнев. Это долг Лили. Она должна его выполнить.
Кристиан кивнул мне, чтобы я шла. Тяжко сглотнув, я вновь посмотрела на Дориана. Его глаза молили меня остаться. Кристиан стоял меж нами. Я приподняла юбки, и уже было развернулась, но вновь посмотрела на свою любовь. Я хотела ринуться к нему, зацеловать, что есть сил, но просто не смела двигаться. Марсель с шумом встал со стула и потянул ко мне руку, скорее всего, чтобы усадить обратно, но Кристиан без лишних слов за локоть оттянул его, возвращая на прежнее место. Марсель ударил рукой по столу и посуда затряслась. Внешнее маниакальное спокойствие Дориана говорило только о том, что его нервы на пределе.
— Лили, — поторопил меня Кристиан. Я часто закивала и, быстро развернувшись, на дрожащих ногах двинулась в сторону гостиной.
Огромное пространство за дверью, в которую я вошла, заливал свет люстр. На диване с бокалом бурбона сидел Эндрю Батлер. Увидев меня, он растянул губы в улыбке, а его тёмно-карие глаза озорно заблестели, каким-то пьяным, опасным свечением. Я шумно выдохнула скопившийся воздух в горле. Мне не хватало сил произнести хоть слово. Последние годы я видела его лишь на фото, и то очень редко. Эндрю встал с дивана и медленно принялся подходить ко мне, я стала пятиться назад. Он остановился.
— Что, боишься, дочурка? — он расхохотался. Я еле сдержалась, чтобы не сморщиться от боли, крепко сжав руки в кулаки.
— Я тебе не «дочурка», — громко выдохнула я, — Я не боюсь тебя. Просто стой там, где стоял.
— Ты даже не знаешь, о чём я хочу говорить.
— Как всегда о какой-нибудь мерзости и о выгоде для себя любимого? — я выгнула бровь. Он снова залился смехом. Не понимаю, над чем он смеётся, если это правда — правда всей его жизни.
— Стать богачкой без всяких там Греев, мерзость? — он отпил ещё бурбона, — Знаешь, Лили, ты меня не проведёшь. Я же знаю, что ты хочешь славы, денег, дорогие побрякушки и прочую херню. Ты — Лили Батлер, которая очень умело может играть. Не только на сцене, но и в любовь, — я почувствовала, что слёзы стали душить меня. Я нещадно тёрла ключицу, вжавшись спиной в стену, мне хотелось умереть уже оттого, что он говорит. Я хотела его ненавидеть, быть сильной, но что-то внутри ломало меня.
— Ты... ни капли не изменился. Ты совсем меня не знаешь.... никогда меня не знал. Ты хоть помнишь, какого числа у меня день рождения? — судорожно сглотнула я. Он сжал губы, так пьяно и мерзко. Сдерживаться становилось легче. Я убрала руку от раскрасневшейся кости в зоне декольте, и поправила чёлку, упавшую на глаза. Выдохнув, я продолжала, — Говори, что тебе нужно. Мне от тебя лишь то, чтобы ты никогда больше — ни под каким предлогом, ни под какими обстоятельствами — не появлялся в моей жизни. Я никогда ни о чём тебя не просила. Я прошу тебя только об этом. Ты и Шон причинили мне достаточно боли, равно как и моей матери. За все свои двадцать три года я не помню ни одного счастливого момента, который я бы прожила с тобой. Я всегда чувствовала мёртвую, непроглядную стену и отторжение, неудержимую неприязнь, которую ты вызывал во мне своими поступками. Я страдала за мать. Я страдала за себя. Я всё смогла выдержать, но теперь с меня довольно. Говори мне, чего хочешь. Я сделаю, что хочу я, то, что под силу мне, а не желанно тебе. Я не игрушка. В отличие от тебя, я умею любить. Меня можно любить. Ты никогда этого не позволял. Ты делал всё, чтобы тебя ненавидели. Ты практически добился от меня этого! — прорычала я.
— Ты станешь женой Шона, Лили, — маниакально спокойно произнёс он, — От твоего Дориана скоро останется только оболочка, да и некоторые сбережения в банке. Бредли вышел благодаря нам. И теперь он едет запускать в воздух офис. Как думаешь, много людей погибнут? Насколько мне известно, многие там любят задерживаться допоздна, — кровь во мне похолодела. Я чувствовала, что сейчас вот-вот потеряю сознание.
— Нет! — отчаянно закричала я, и, открыв дверь, подняв юбки настолько, насколько возможно, выбежала из гостиной.
Господи, только не это! Пожалуйста, только не это. Я понимала, что сейчас подавлюсь слезами, но не могла не держаться стойко. Мне навстречу бежала Айрин.
— Лили! — облегчённо вскрикнула она, крепко меня обняв. Переведя дух, я тут же отстранилась.
— Где Дориан?! — закричала я, — Где он?
— Лили, Лили, милая... Теодор, Дориан и Марсель поехали к офису вместе с операми, они хотят остановить взрыв, виной которому будет Бредли. Об этом Дориану сказал Шон...
— Эндрю сказал мне тоже самое! Нужно схватить Батлеров здесь же, нужно это всё остановить! Он сам мне сказал, что для того, чтобы я бросила Дориана и вышла замуж за своего брата, они хотят уничтожить компанию!
— О, Господи...
— Дело в наследстве моей бабушки Керстин Батлер, она не хотела, чтобы что-то досталось им... Господи, Айрин, простите меня, — крупные слёзы потекли по щекам, я уже была не в силах сдерживаться и как-то себя контролировать, — Простите, пожалуйста... Простите.
— Лили, деточка, не плачь... Эти твари поплатятся.
— Батлеры могут сбежать в любую минуту, их нужно остановить! — с надрывом закричала я.
Адам и Фиби, как из ниоткуда, возникли рядом с нами. Фиби дала мне стакан воды, а Адам быстро проговорил:
— Полиция, Микеле и наши сыновья с Фиби, вместе с Эдвардом Флинном уже успели сесть на хвост к Батлерам. Крис мне написал...
— Слава Богу, — судорожно вдохнула я.
— Адам, Фиби, — крепко сжимая мои ледяные ладони, сказала Айрин, — Вместе с девочками, Родригесами и Вэндамами — пожалуйста, не давайте гостям скучать. Пусть они ничего не заподозрят, я прошу вас, я надеюсь на вас... У Аны давление, нужно быть рядом с ней...
— Мама! — в коридор вбежала Софина, — Дориан, Теодор и Марсель забыли свои оружия, дедушка только что сказал, а бабушка... Она села за руль, в машину вместе с Кристианом, можно мне с ними?!
— Анастейша села за руль? — открыла я рот.
— Ты не представляешь, насколько здорово она с ним управляется, — поиграла бровями Фиби.
— Так, да, мы поедем. Лили, тебе необходимо пойти со мной, нужно взять и вынести как можно незаметнее оружие... Фиби, Адам, я на вас рассчитываю.
— Не беспокойся, Айрин, — Адам пожал её руку.
Я, Софина и Айрин последовали наверх. Там же нам встретилась Дэйзи. Она вышла из глубины коридора, крепко держа рядом с собой пистолет.
— Дэйзи? — тихо прошептала Айрин. — Где ты его нашла?
— Папа мне рассказывал. Я поеду с вами.
— Думаю, что нам всё-таки нужно переодеться, — сглотнула я, — В своих платьях мы попросту... не поместимся и привлечём много лишнего внимания у гостей.
Айрин кивнула, безмолвно соглашаясь со мной.
— Дэйзи, дай пистолет Лили и переоденься, — кивнула Айрин.
Девушка послушно вручила мне в руку пистолет, после чего помчалась в гостевую комнату. Софина отвела меня в кабинет Кристиана, где лежало забытое ружьё. Туда Айрин принесла нам спортивную одежду. Мне каким-то чудом хватило пары минут. Охотничье ружьё, два пистолета, и третий — тот, что дала Дэйзи. Всё это мы в два счёта убрали в рыбацкий мешок Кристиана Грея. То, как слаженно мы с Софиной всё делали вместе, поразило нас обоих, но восхищаться общими успехами времени особо не было. Да и дух к этому как-то был не очень расположен. Дэйзи не прибежала к нам в комнату, и мы подумали, что она уже в авто.
Спустившись вниз, мы сели в автомобиль — малютки Дэйз не было и следа. Айрин просила подождать ещё несколько минут.
— Куда вы её с собой тащите? Ей ещё и семнадцати нет. Ясно, что девочка испугалась. Едем, — отрывисто произнёс Кристиан и кивнул Анастейше. Ана повернулась к невестке.
— Айрин, едем? — она вздрогнула.
— Езжайте без меня. Я волнуюсь за неё. Лили, Софи, следите за бабушкой с дедушкой...
— Конечно, мам, — часто закивала Софи. Айрин побежала в сторону дома, а Анастейша Грей дала по газам.
Скорость заставила меня вжаться в сидение, а глаза плотно зажмурить. У меня было ощущение дежавю. Я не удержалась, чтобы не произнести:
— Понятно, в кого Дориан так любит скорость, — Анастейша широко улыбнулась мне через зеркало.
Моё дыхание участилось, а Софи взвизгнула, когда мы с скребущим и шипящим звуком завернули на крутом повороте. Кристиан восклицал, насколько «его малышка хороша» и лишь это порой отвлекало меня от страшных мыслей. От того, что может случиться с Дорианом, пока я вдали от него. От того, что я сейчас не рядом с ним, а он может вот-вот оказаться лицом к лицу с Бредли.
Мой разум подкидывал самые безжалостные картинки происходящего. Я плотнее вжала голову в плечи, меня трясло от холода, лихорадочного состояния и даже тепло толстовки не могло меня согреть в летней ночи. «Мне страшно. Мне очень страшно», — это всё, что я думала.
Анастейша Грей мощно орудовала рулём — это я теперь знала, безусловно. Ведь как только я подумала, что сейчас немедленно сойду с ума от бессилия и переживаний, машина с визгом остановилась, я увидела оцепленное здание без всякого намёка на разрушение, людей, которые спешно покидали его. На первый взгляд всё хорошо. Но почему, почему Дориана никто, никто не может успокоить?.. Кристиан огорошил нас новостью:
— Они взорвали не наш офис. Они взорвали Grindellete Company.
Дориан
— Дориан! Чёрт подери, успокойся, Дориан! — тряс меня Марсель. Я оттолкнул его от себя, изо всех сил, что были в моём ослабевшем, практически обескровленном от нервов теле.
— Отвали от меня! Не трогайте меня никто! — зарычал я. Мне хотелось покончить с собой.
Я ходил из стороны в сторону и тёр руками лицо. Хитрые сукины дети! Что папочка, что сыночек. Я думал, что угроза Grey Enterprise Holding inc, а дело в компании, оставленной мне Гриндэлльтами. Около трёх ста погибших, мать твою. Какого хрена, чёрта они там делали в девять часов вечера?! Этот ублюдок, он взорвался с ними! Ривз взорвался с ними, и мне было искренне, искренне жаль, что это не я его тогда задушил! Я вплёл пальцы в волосы и хотел снять с себя скальп. Сквозь пелену я посмотрел вперёд и увидел, как из машины вышли Ана, Кристиан, Софи и... Лили. Пока они говорили с Марселем, Лили бросилась ко мне на шею, а ногами зажала талию. Она так громко плакала, а я прижимал её к себе изо всех сил.
— Дориан, прости меня... Прости меня... Мне нужно было выйти замуж за Шона, отдать им наследство, тогда бы всего этого не было, любимый...
Через сердце прошёл удар. От темноты в глазах я покачнулся.
— Лили, Боже, — я поставил её на ноги и прорычал, сжав её щёки в своих руках, — Я люблю тебя! Ничего тебе не было нужно! Ничего! Это мне нужно было пришить каждого из этой компании, а не ждать-выжидать, мать их ети! Я должен был сразу показать, на что я способен, тогда бы эти суки умылись в своём дерьме и больше никогда, никогда бы со мной не связывались, но я слишком долго показывал своё благородство!
Я отошёл от Лили и с рычанием пнул ногой ствол какого-то куста. Я чувствовал себя невыносимым ублюдком.
— Дориан, прекрати, ты не монстр, чтобы убивать! — она развернула меня к себе и крепко сжала мои плечи, — Ты не должен рвать себе сердце! Нужно суметь сохранить то, что есть! — надрывно вскрикнула она и крепко прижалась ко мне. Я сжал её талию одной рукой, а второй достал мобильник, на который мне звонил Кларк.
— Босс, взрыв устроил не Бредли. Найдены останки. Он афроамериканец. Скорее всего, это очередная ложь Батлеров, — я отключился. Сил слушать больше не было. Мне навстречу шёл Кристиан с поникшими плечами и телефоном в руке. Плечи его дрожали, как и рука, которая плотно сжимала мобильник. Он протянул его мне, Лили медленно отпрянула. Теодор подбежал к Кристиану и схватил его, когда тот стал падать без чувств.
— Отец!
Рядом с бледной бабушкой была Софина. Марсель взял Лили за локоть и чуть отвёл от меня, я не понимал, что происходит. Я слышал только три слова, которые говорила мама — дрожащим, плачущим, полным истощения от горя голосом.
— Дориан, Дэйзи... изнасиловали...
Всё в моих глазах пошло пеленой. Я знаю, кто бы, кем бы это и кто ни был, я убью его. Я закопаю собственноручно, и никто мне это не помешает сделать. Я сел в машину и рванул на скорости так, что, кажется, на мгновение повис в воздухе. Переключив скорость на самую последнюю, я двигался так быстро, как мог. В туманном сознании мне мерещилась одна и та же картина: я валю урода на землю, я сажусь сверху, я сжимаю руками его шею и душу, душу добела, до мёртвых кругов под глазами. Без конца мне приходили звуковые сообщения. Я не отвечал ни на одно.
Но только единственное было важным, на камере видеонаблюдения при выходе из дома — засечён Бредли. Блять, тебе не повезло, что это ты. Ты. Сука, сука, сука! Я усилил скорость. Я нагоню этого хера, я сделаю это! Включаю дальние фары. Издали огни усадьбы, где ещё недавно совсем счастливой бегала Дэйзи, а теперь лежит... униженная, почти убитая, одним этим мерзким ублюдком! Всё в глазах темнело, давая лишь его образ. Израненный, уничтоженный, загубленный мной! Я видел, как его догоняю, давлю к стене и собственноручно вырываю его грёбаное сердце... Но он сам вышел мне навстречу! Выбежал на дорогу! Сам! Я убил его! Тоже сам. Хруст костей! Пополам. Я сделал, сделал это!..
Я всё ещё слышу хруст каждой кости, каждого хрящика и жилы, я слышу этот болезненный — то ли обрубленный крик, то ли оборванный стон, — и точно жаром, бешеным жаром окатывает меня, как брызги крови стекло авто. Я торможу ватными ногами, сжимая потными, дрожащими руками руль, готовый сдохнуть, превратиться в пепел, но пережить этот момент ещё раз, убить его ещё сотню, тысячу раз, за то, что чуть не убил моего отца, чуть ли не изнасиловал мать, чуть не задушил Лили, истерзал насилием мою сестру и сломал теперь мою жизнь.
— Ненавижу, — прошипел сквозь зубы я.
Мне вдруг вспомнилась Элена, когда я упал головой на руль и крепко стиснул его пальцами.
— Знаю, что это было против правил. Я всё знаю, Дориан, но я не могла иначе. Видеть эту боль стоит очень дорого. Не дай Бог тебе когда-нибудь понять меня!
— Страдания одного не повод забирать жизнь у другого!
— Хоть бы ты не понял, что может быть иначе...
Я понял в ту же секунду, что отключаюсь.
***
— Это правда? — шепчет Лили, бросив жалостливый, потухший взгляд мне в глаза.
Темнота комнаты убивает. Я уже будто в темнице. Я уже всё сказал. Я просил никого не приходить. Дать мне последний день уединения и тишины. Особенно после того, как Лили назвала меня «чудовищем». Тогда это был гнев. Честный и праведный. Она не искала мне оправданий, да и я не искал. Он выбежал навстречу. Или я его нагнал. Я не помню. Видеорегистратору наступил конец хер знает, отчего. Я ни капли не жалею: я убил. Я хочу нести наказание не за это. А за то, что увидел разочарование в глазах Лили. Это самое страшное, что я когда-либо мог увидеть в её глазах. Шон и Эндрю понесут наказание. Два вора, которые скрывались за ширмой компании, а деньги воровали у других. Люди работали за центы, а они жили припеваючи. Мои люди в компании матери убиты. Триста человек — это далеко не малая потеря. Я сам убийца. Я готов понести наказание. Я сказал это Кристиану, Марселю, Теодору. Каждый искал мне оправдание. И только Лили увидела во мне чудовище, монстра. Она подтвердила его во мне. Может быть, случайно, неосознанно, боясь меня. И вот теперь, спустя три дня, когда она откуда-то узнала, что я самовольно иду за решётку, она вдруг с поникшими плечами и промытым слезами лицом решила вернуться и убедится во всём. Я люблю её. Но я монстр. Я должен уйти.
— Дориан, ты правда пойдёшь в тюрьму? — её всегда ровный голос, сейчас, казалось, резали пилой. И это была не игра. Она никогда не играла со мной. Она была честна в том, что чувствует и видит. Быть может, поэтому я так сильно... полюбил её?
— Да, правда, если ты о том, что... — мой голос предательски сбился, — О том... понесу ли я наказание?..
— Ты же был в аффекте, верно? Ты не мог, просто не мог убить, убить его осознанно! — каждый раз, когда он произносила слово «убить» — голос её опускался до неслышного шёпота. Неужели, и она теперь оправдывает меня?
— Не ври ни мне, ни себе, Лили, — прошептал я, — Мы оба знаем, что я чудовище. Я гнал на автомобиле по всему городу и не передавил никого, кроме него. Я был в ярости — да. В гневе — да. Но я был в сознании, не в аффекте. Я готов убить за тех, кого люблю. Да, я сделаю это снова, если кто-то причинит боль тебе или моей семье. Да, я чудовище. Я монстр. Я не человек. Ты, ты достойна большего... Чёрт знает, почему, но ты здесь, Лили! — прокричал я надорванным голосом. — Что тебя привело после того, как ты признала, что я монстр, что мне не место среди людей? Что привело тебя ко мне? Ты чувствуешь вину? Её нет. Это была моя машина, скорость, мои руки, ноги и глаза. Может, хочешь с укором смотреть на меня? Смотри, пока я ещё не за решёткой. Столько, сколько тебе нужно! — я терял контроль. Я видел, что Лили меня боялась. Это видно, это ощутимо.
— Я здесь, потому что я должна быть здесь, — на мой оскал еле слышно прошептала она и подошла ко мне как можно ближе, осторожно положила руку на щёку. Я отпрянул от неё, уткнувшись взглядом в пол.
— Нет, — еле слышно произнёс я, — Ты ничего не должна убийце и монстру.
В глазах Лили застыли слёзы. Боль плескалась в них, как русалка в пучине пушистых белых волн.
— Я... я люблю тебя, — прохрипела она, — Если ты не хочешь меня видеть, скажи.
— Я хочу видеть тебя. Но не могу. Есть одно чувство, которое я люблю — это справедливость. Есть одна девушка, которую я люблю — это ты. Я прошу тебя лишь об одном. Будь рядом с Дэйзи столько, сколько нужно. Твоё чудовище будет наказано...
— Дориан, хватит! — она вдруг села на колени на пол и зарыдала, плотно закрыв маленькими ладошками лицо, — Дориан, пожалуйста, не надо. Я прошу тебя, умоляю, не надо, — её голос дрожал, а всхлипы заполняли комнату, — Я думала, так не бывает...
— Что принц может оказаться чудовищем, Лили? — горько ухмыльнулся я, сев на корточки перед ней.
— Что можно быть таким, как ты! Что счастье, которое впервые было ко мне так близко, и в этот раз поворачивается ко мне спиной! Ты любишь меня, убиваешь меня тоже ты! Ты убил не Бредли, нет! Ты убил нас! Я так и знала, что ты примешь это решение, ведь благородство в тебе порой просто сносит крышу! Я назвала тебя чудовищем не из-за Бредли, а из-за нашей задавленной теми шинами жизни! Я должна бы сейчас убежать, вычеркнуть всё, чем жила последние дни, часы, месяцы! — она давилась слезами, крича, — Но я не могу! Ты у меня в самом сердце, внутри, под кожей! Я многое наговорила, я была зла, но только лишь потому, что я теряю тебя, Дориан! Я теряю тебя! Сейчас мне кажется, лучше бы я вообще не появлялась в твоей жизни, ты бы не связался с Бредли, ты бы жил так же, как раньше, не было бы ничего из того, что происходит сейчас! Ты должен возненавидеть меня, а я тебя за то, что уже никогда у нас ничего не будет! Я не знаю, почему не могу это сделать! Не знаю, почему не могу возненавидеть тебя, если от любви до ненависти — только один шаг! Я не могу, Дориан! Я не могу! У меня всё стынет внутри, я тебя теряю, понимаешь, я теряю тебя! — Лили рвала на себе волосы, царапала саму себя, и у меня горело в самом сердце, там, где Лили била меня кулачками по груди, когда я попытался её обнять. Да, она сопротивлялась, но долго... не могла.
Она обмякла в моих руках, по-детски вытерла слёзы с глаз. Внезапно, как дикая кошка, она схватила мои скулы и оставила на моих, уже безжизненных губах, горячий поцелуй. Глубокий укус до крови. Её тело, которое так крепко прижалось ко мне, затем оголилось и заставила меня вонзаться в неё всю ночь-напролёт.
Я хотел быть наказан ещё больше, чем раньше. Именно поэтому на следующее утро я пришёл в клетку сам. Если быть тигром без воли, то отказаться от неё только по собственной. Но от Лили я отказаться не мог. И не отказывался, не отказываюсь, никогда в жизни.
Сорок лет заключения. Практически всю жизнь.
Я готов ждать миллион лет.