Мистер Грей младший II | Мистер Дориан Грей

Дориан

Истерзанные друг другом двое лежали на постели. Желанные друг для друга. Сходящие с ума друг по другу. Невероятно откровенные и открытые друг для друга. Мы. Я и Лили.

Я пристально смотрел на её нежное хрупкое тело, растянувшееся на кровати. Глаза Лили были прикрыты, грудь медленно вздымалась и опускалась. Нежно глажу рукой по мягкой щеке — она улыбается от прикосновений. Она призналась мне в любви, а я вознаградил её за эту честность, целуя её ночь-напролёт и показывая, что значит «жёсткий трах» на кровати. Она выдохлась, она хочет спать. Я стараюсь не разрушить этого мирного желания покоя в моих руках. Она снова отдалась мне, потому что я не мог сопротивляться ей, а она не может мне. Не умеет контролировать свои краснеющие щёки, пухлые губы, которые часто ловят воздух, едва мои руки касаются её кожи. Она вспыхивает от каждого моего прикосновения, как бензин от спички. Она сводит меня с ума тем, что желает меня, борется с собой, а затем снова хочет отдаться мне одному... Нега накрыла её красивое лицо. Я хочу зацеловать её. До боли. До ужаса сильно. До крика. Эти её слова, признание — выстрел мне в сердце и внезапно чары, касающихся моих представлений о любви, эти иллюзии стали падать. Это не яд, это не капкан, это не наркотик. Это хуже, но слышать это — новое рождение. Что я сделал, чтобы она вдруг поняла, что любит меня? Что я сделал для того, чтобы она решила вслух признать то, что является правдой, ведь эта девочка не может лгать, хоть и актриса. Она живёт и не притворяется, потому что последнее у неё получится скверно, и она это знает.

Попытаться. Надо попытаться жить без того, что всё это время являлось моим главным предпочтением. Надо рискнуть. Я не могу и не хочу делать ей плохо, больно, вселять в неё страх. Если она призналась мне в этом, это значит... что она не хочет никого другого? Ведь я предложил ей время... Она уверена в том, что не хочет терять меня, но не пойдёт на уступку, давая понять, что камень преткновения в наших отношениях лишь мои увлечения? «А что, если показать ей это со стороны?» — я не на шутку задумался об этом. Ведь есть же здесь ещё клубы, вполне легальные и порой даже не такие скрытые и криминальные, эстетичные. Возможно, увидев ни одну только изнасилованную Доминику, она поймёт, что это не так страшно?.. Мысленно я молился об этом. Я обязательно отведу её в один из секс-клубов и она увидит, что всё гораздо интереснее, что всё менее страшно и более приятно.

Но пока она лишь спала рядом со мной. Она измучена тем длинным разговором, моими поцелуями и страстью. Я смотрел на её тонкую бледную кожу, которая краснела бы от удара ремнём и покрывалась мурашками от того, как скользило по ней страусовое перо. Как бы изгибалась её шея в плотной ткани ошейника, как бы она рычала сквозь зубы от давки мелких зубчатых шипов, по телу неслась боль, а внутри росло не с чем несравнимое возбуждение, постепенно перерастающее в оргазм. Я был морально готов к тому, чтобы убрать наказания. К чёрту их. Плевать. Я хочу сессию с ней. Без всяких контрактов. Без всего. Я просто хочу её в той комнате из синего бархата и тёмной кожи, с мебелью красного дерева... Я хочу заставить её маструбировать для меня. Я хочу заставить её визжать от удовольствия... Дрожь бежит по телу от представления, а боль в паху даёт о себе знать, заполняя ноги свинцом. Сдерживаю рычание, приметив наглого вставшего дружка и встаю с постели, на ватных ногах, кое-как добираюсь к ванной...

Я стоял под струями кипятка, пытаясь сжечь прожигающей до костей водой своё возбуждение. Господи, если кто-нибудь, хоть когда-то вызывал во мне такой всплеск желания, потребности, жажды, необходимости, я бы даже не задумывался о том, что со мной происходит. Но этого никогда раньше не было. Так меня сводит с ума только она. Она, всё она... По-хорошему надо её отпустить. Но что будет со мной? С нами двумя? Понятия не имею. Ни одного малейшего представления. В моей голове мысли только о ней, чувства — все о ней. Пока она рядом этот поток бьющих в голову мыслей задерживается, течёт плавно, мягко, как по нотам. Пока она рядом я чувствую себя живым. И желаю жизни. А без неё, я...

— Дориан.

Я вздрогнул, едва её всегда звонкий, но тихий голос, точно трель отдалённого колокольчика прозвенел за моей спиной. Тёплое дыхание щекотало позвоночник, лопатки свела приятная судорога. Сочные губы коснулись спины, заставляя меня прикрыть глаза.

— Я думала, что ты уже утонул в душевой кабине, — снова тонкий шёпот и хриплое хихиканье, заставляющее меня растянуть пересохшие губы в улыбке.
— Я просто задумался, — прохрипел я.
— О чём?
— О ком. О тебе.
— Так печально, — как бы умиляясь, протянула она, положив ладони на мои локти, проскользнула к плечам, — Я могу помочь тебе не думать обо мне?
— Будь со мной, — шепнул я, — Всегда.
Шумной выдох сорвался с её губ. Ласковые руки — горячее горячего, нежнее нежного — пронеслись к моей шее и опустились к локтям, острые ноготки очертили тонкие полосы, опускаясь к запястьям.
— Лили, ты... — судорожно сглатывая, пробормотал я.
— Тш-ш, — шепнула крошка. Кислород каменел в лёгких.

Детка прижалась грудью к моей спине: её твёрдые соски, уже смоченные водой, стремительно брызгающей на наши тела из-под душа, до полос пронзительного тока вонзились в мою кожу. Я приоткрыл губы, выпуская громкий выдох — стон Лили последовал в ответ, подобный песне сирены, заманивающей в пленительный омут чувственности. Я изогнулся, когда маленькие пальчики накрыли мои грудные мышцы и прошипел что-то матерное, мало имеющее значение, но говорящее только о том, что эта молодая женщина с подростковой страстностью и харизмой сводит меня с ума. Я накрыл её ладони своими, пытаясь справляться с самим собой, но при этом прекрасно понимая, что эрекция — как бы я не старался держать себя в узде — уже не опуститься, теперь так точно. В Лили, чёрт возьми, если это только возможно — врождённая сексуальность, которую нельзя спутать с чем-либо другим.

— О, Лили, что же ты делаешь? — пробормотал я, чувствуя горячий язык, скользящий по моему позвоночнику и собирающий капли воды. В теле кипела буря, в голове тайфун наслаждения рассеивал сбившиеся столбы мыслей.
— Я хочу вас, мистер Дориан Грей, — этот хрип был последней каплей.
— О, крошка...

Что-то похожее на звериный рык издал мой проголодавшийся по её вкусу рот. Схватив Лили руками за запястья, я прижал малютку к прохладному стеклу кабины: оно заставило её содрогнуться, гоня мурашки по тонкой бледной коже. Моя фарфоровая куколка простонала и выгнулась, когда в контраст с холодным стеклом вступили мои обжигающие губы и язык, жадно поглощающий её соски — хаотично, не последовательно, но долго и издевательски-томительно. Я, точно укротитель тигрицу, дразнил её укусами. С каждым поцелуем обладал ею. С каждым стоном понимал, что она моя, моя и, чёрт подери, точно — моя. Невероятная, сладкая, прекрасная и безудержно чувствительная. Моя.

— О, Лили, — язык дважды ударился о нёбо, я смаковал её имя, как дорогое французское вино. Мои губы с трудом оторвались от её сосков.

Она, как голодный котёнок, смотря на меня сквозь прикрытые глазки, искала губами мои — я дал их ей.

Одному Богу известно, где она так научилась целоваться. Мне всегда были по силам ласки на женском теле, с поцелуями — я давал себе верную оценку — дело обстояло сложнее. С её поцелуями я отпускал, отпускал себя, осознавая, что теряю себя, теряю контроль рядом с ней. Она простонала в мой рот. Ослабшие, ватные руки совсем запутались в её волосах. Мой пах уже не мог терпеть такого непрерывающегося возбуждения — этих судорожных, диких спазмов — и я вжимался им в её лоно. Когда член коснулся складок, она завопила в мой рот, чем прервала кровожадный поцелуй. Я доминантно развернул её к себе — с грохотом, хрипением и её звонким криком, похожим на ангельский, благодаря хорошей акустике. Её руки прижались к стеклу, оставляя на запотевшей поверхности следы маленьких ладошек. Мои пальцы в хомут поймали её и крепко сжали. Меня колотило, бросая то в жар, то в холод от ощущения её раскалённого тела. Член проскользнул между ягодицами — я вошёл в неё.

— О, Дориан, да!

Её крик был горячим, раскалённым кинжалом, летящим мне прямо в сердце и распускающим шипы возбуждения на бёдрах. Я тут же начал двигаться, слушая её частое, хриплое «да», её постанывания, вздохи, сбивчивые и громкие вскрикивания. Мои бёдра жёстко били её маленькую попку, заставляя её вставать на носочки, прижимаясь всё ближе и ближе к стеклу от дерзкого наслаждения, что окутывало её нежное тело. Мой рот был широко открыт, пока я громко, хрипло дышал в её затылок. Я начал спускаться поцелуями по её влажным волосам и, настигнув ушко, прикусил мочку. Новая симфония стонов прозвучала под шум воды, моё либидо не могло и не хотело останавливать этого наслаждения.

— О, боже, Дориан, Дори...ан, о, да...

Я грубо имел её и ей, моей маленькой крошке это нравилось. Я молился на неё каждый толчок своих бёдер. Моя грудь и тело накрывало её волной, а спина ограждала от струек воды, от обжигающих потоков влаги, от взглядов стен и любопытных зеркал. Я ожесточал свой темп, одержимый мыслью, что хочу всю жизнь быть её спиной. Её защитой. Стеной. Я хотел сказать ей каждым своим движением внутри, что я её вечная защита. И она чувствовала, чувствовала меня, ведь её вход сжимался вокруг моего члена, а пальцы крепче и крепче стискивали мои... и вот — вздох, крик, вздох. Обжигающие проникновение и леденящая дрожь удовольствия, мокрые тела не от воды, а от страсти, от оргазма, что разрывает моё горло стоном, а её ротик — пронзительным, острым криком. Я кончил в неё, от ощущения того, что она моя. От чувства, что она любит меня. Я кончил в неё впервые.

— Я не чувствую своего тела, только твоё, — прошелестели её губы.

Она отлепилась от стекла и скатилась на мою грудь. Я сжал её в свои крепкие руки, утыкаясь губами в шею.

— Дориан...

«Её голос — всё, что мне нужно. Её запах — всё, что мне нужно. Её тело — всё что, мне нужно. Её сердце — всё что мне нужно. Она — всё, что мне нужно», — пронеслось мантрой в моей голове. Бездыханные, растерзанные в клочья друг другом, мы лежали на дне душевой кабины. Капли орошали нас обоих, её раскалённое тело прижималось к моему, чуть скользя сверху вниз. И обратно. Её дыхание согревало мою кожу. Она обволакивала меня снаружи и изнутри. Дурман гулял по голове, нещадно сбивая всё на своём пути.

— Ты знаешь, — говорит Лили, лениво улыбаясь и застёгивая на своём обнажённом, всё ещё мокром от воды теле, мою рубашку, — Ты самый настоящий зверь...
— Есть во мне такое, весьма, первобытное начало. Но знаешь, каждый из нас извращенец, в том или ином смысле. Люди по природе своей максималисты и извращенцы. И битва с этим глупа, — растягиваюсь на постели, и в наглую смотрю на неё. Шумно ухмыляюсь, разглядывая эту прелесть: она стоит на коленях на кровати, со своими влажными волосами и мокрыми грудями, соски которых просвечиваются через сорочку. Сглотнув, хриплю. — Ты мокрая и мочишь мою рубашку.
— Нравится? — она кусает губу.
— Безумно, — выдыхаю. Лили склоняется к моему лицу и проводит влажной рукой по щеке. Улыбка на её губах тает.
— Эта ночь... это утро... Всё, что ты мне дал сейчас, — её глаза темнеют, — Ты что-то решил? — она задерживает дыхание.
— Я хочу попробовать... без своих наклонностей, — прошептал я.
Понимаю, что хитрю, но иначе сейчас нельзя. Нам двоим надо насладиться друг другом, посмеяться, поговорить о пустяках, потрахаться ещё... то есть, отдохнуть от сложных разговоров. Лили часто моргала на мой ответ. Мне показалось, что она заплачет, когда она прижалась грудью к моей, крепко обнимая меня за талию.
— Лили, — шепнул я. Она резко поднялась и накрыла мои губы пальчиком.
— Ничего сейчас не говори. Сейчас и так самый счастливый момент в моей жизни, — она прижалась губами к моим.

Я закрыл глаза, чувствуя её прекрасный вкус пьяно-медовой вишни. Внутри сердца бежала дрожь, разгоняя по венам не кровь, а хмельное вино. Я положил ладони на попку Лили, прижимая её ближе к себе, и тяжело дышал от удовольствия, волнения и возбуждения. Всё в моём теле горело, когда грудь в вымокшей ткани коснулась моей, а шаловливый язычок проскользнул между губами. Тяжёлый выдох. Ледяной пот на раскалённом теле и горячие капли воды. Она так близко. Моё желание так невыносимо сильно!.. Резко, до дерзости резко валю её под себя и кусаю нижнюю губу до того момента, пока не чувствую привкус крови во рту. Сдавленный сладкий крик — я уже на небесах, где-то за границей неизведанного. Сухо. О, как сухо во рту, когда желание до боли сковывает тело и смывает разум. Мои губы вновь скользят по её горячему телу, по стоячим соскам, по животу, который максимально приближен ко мне, и даже ткань ему не помеха, чтобы залезть в мой рот. Спина Лили выгнута до самой последней возможности. Я наслаждаюсь её вдохами, судорожными всхлипывающими. Мои губы сползают к её лобку, — она так плотно стискивает ноги, что я применяю обе руки, чтобы за ляжки расцепить их друг от друга. Хриплый стон пронзает заполненную дурманом желания грудь, а мои губы и язык начинают медленно скользить по её бёдрам, таким влажным... таким мокрым... таким сладким, пахнущим только так, как пахнет Лили. Мои пальцы до боли плотно сжимают её лодыжки, раздвинув шире, а ногти Лили вонзаются в кожу головы.

— О, блять, Дориан! — я впервые слышу грязный мат, сорвавшийся с её уст, и это ещё больше возбуждает меня. Я поднимаю взгляд на этот сладкий извергающий стоны рот. Она облизывает губы, мыча, кусая их, пока мой язык наяривает вокруг её клитора, мокрого и сладкого, такого сводящего с ума. Она дрожит и вьётся на простынях, как змейка. Дрожащими руками она освобождает себя от рубашки, разрывая на них пуговицы. Она вся пылает в пламени и громко стонет, когда ей удаётся избавиться к липнущей к телу ткани. Её соски напряжены и смотрят высоко вверх — мои зубы непроизвольно прикусывают, а затем сосут складки, заставляя её визжать и биться бёдрами в моё лицо. Ох, сука, она сладкая. Мокрая, текущая и сладкая. Её влага заливает мой язык, рот, а я мычу, стону от удовольствия, не позволяя ей не на дюйм сдвинуться от моего рта. Она стонет. Очень. Блять. Громко. Она пьянее вина, слаще мёда, сочнее вишни. Я чувствую, как горят мои губы, желая большего, желая поглотить её в себя. Мой язык соскальзывает к её входу — я обвожу заманчивый сладкий кружок языком, заставляя её взвизгнуть и затрястись на постели. Когда мой язык вонзается внутрь, я слышу замеревший в безмолвии крик и тихое шипение сквозь зубы, от удовольствия и желания. Пот струится по её напряжённому прессу, соскальзывает на киску, которая хлюпает всё больше и больше. Оттого, что мой язык набрал скорость, внедряясь в её горячую вкусную малышку, она громко кричит моё имя севшим от страсти и возбуждения голосом, взлетает корпусом с постели и шлёпает меня кулаками по спине. Рычит, царапая лопатки и плечи до крови, сев и вцепившись в меня. Я слышу её хрипящее звуки, полные желания и жажды — всё в моём теле наполняется свинцом. Она громко, дрожаще вскрикивает, дыша так прерывисто, часто и судорожно, что всё в моей груди переворачиваться от страсти. Я не отрываюсь от её мокрой, липкой и сладкой киски, погружая в неё язык всё чаще и чаще. Крик. Раздирающий от желания пах крик проносится по моему телу, и я стону, тяжело дыша в её лоно. Она, как тряпичная кукла, падает назад, выпуская из тисков мою израненную её ногтями и раскидывает руки, как распятая... Оторвавшись, тяжело сглатываю, смотря, как она судорожно вздрагивает и поскуливает от наслаждения, которое снова заставляет её стиснуть ноги, — она будто бы пытается не выпускать из себя свой оргазм. Мой язык снова скользит по нежной гладкой коже лобка, по её животику, груди, ключицам, — которые я прикусываю, что есть мочи, — по шее. Дрожащей вдох срывается с её губ, и когда наши лица снова равняются друг с другом, она кладёт обе ладони на мои щёки и плотно их сжимает. Её глаза смотрят глубоко в мои.

— Это было... впервые, — хрипит она, краснея.
— Понравилось? — шепчу в губы. Она пунцовеет ещё больше.
— Ещё, пожалуйста, — хрипит она и толкает мою голову вниз, ближе к своим бёдрам. Я широко ухмыляюсь и смотрю на мокрую кроху. Накрываю губами, внедряя язык между складок. Слышу благодарное, дрожащее «да» и делаю то, что заставляет нас обоих сходить с ума.

Два дня с Лили прошли, как во сне. Мы просыпались вместе, стараясь не думать ни о чём постороннем и неважном. Она любила меня. Да, я впервые увидел воочию, ощутил на себе, что значит: «женщина любит». Я хотел думать о том, что к ней у меня: и неужели, тот трепет, эти постоянные улыбки на лице и стоны, которые она срывает с моих губ — и есть любовь? Я чувствую, что у меня в груди растёт что-то мощное, когда я с ней. Мощное, мешающее дышать и затмевающее рассудок. Особенно это чувствуется во время танца, тех репетиций, которые проводил у нас Марсель. Я смотрел в её глаза и видел только её одну. Её силуэт отражался во всех зеркалах, в стёклах панорамных окон. Она не просто танцевала — она летала по воздуху, я наслаждался этой нимфической плавностью, с которой она передвигалась. Я чувствовал себя безумно счастливым, когда в поддержках отрывал её от пола и кружил над собой. Она была моим наваждением, а стала чем-то... большим, ахеренно большим. Я мог уверенно сказать, что терпеть её не мог за то, что она так въелась в моё сознание, стерев всех, что были до неё. Но без неё мне было слишком трудно. Без неё я чувствовал свою слабость, которую не переносил...

— Так, хорошо, теперь ещё раз, — произносит Марсель после очередного кружения Лили в моих руках.
— Можно перерыв, у меня уже голова кружится? — Лили крепко сжимает мою руку в своей, и дует нижнюю губу, смотря на Марселя. Он обречённо вздыхает.
— O'кей, лентяи. Дам вам минут пять. Хотя не должен, ибо вы опоздали на пятнадцать, — говорит Марсель, садясь на сцену. — Что, увлеклись домашними тренировками? — он широко ухмыляется.
— Было такое, — говорит Лили, краснея, и прячет глаза в пол. Конечно, ведь полчаса назад, мы в машине... Коснувшись моих губ своими сладкими устами, она тихо шепчет, — Я ненадолго.

После чего выходит из зала, закрывает за собой дверь. Я смотрю ей вслед даже тогда, когда Марсель подходит ко мне и пытается заглянуть в глаза. Наконец, я обретаю силы перевести дух и взгляд и смотрю на брата. По нему видно, что он хотел заговорить со мной ещё на прошлых двух репетициях, но, видимо, так и не решался:

— Что? — смотрю ему в глаза.
— Что у вас? — вполголоса произносит он.
— Она сказала мне, что любит меня, — Марсель чуть отшатывается. Выдержав паузу, произносит:
— А ты?
— Что я?
— Ты, что к ней чувствуешь?
— Не знаю, — шепчу, смотря вдаль стены, — Знаю только, что... без неё я ничего не чувствую. Марсель, она категорична в своей позиции по поводу БДСМ. Слишком категорична. Я не собираюсь её уговаривать, но одну попытку, определённо, предприму.
— О чём ты? — щурится Марсель.
— Тебе незачем об этом волноваться.
— Дориан, — слышу шипение и изумлённо смотрю на Марселя, — Если ты сделаешь ей больно, клянусь, я больше не буду отговаривать её бежать из Сиэтла. Ты не видишь, как она счастлива сейчас? А ты, разве, не чувствуешь приход жизни в душе? Эта плётка тебе так обязательна?
— Она обязательна мне в Игровой. Я знаю, что ей понравится. Я не хочу наказывать её.
— Ты хочешь подчинения.
— Да, хочу, — Марсель зло кипятит меня взглядом. — И не надо так смотреть, Марсель. Эта девочка всё, что мне нужно, но я должен показать ей, отчего она отказывается. Хотя бы раз...
— Ты разрушишь её любовь.
— Не разрушу, если она крепка, Марсель. Я не могу без неё, но ставить крест на всём, что составляло меня все эти годы... Я не смогу и не буду.

Марсель, сглотнув, кивнул и посмотрел в стену.

— Считаешь, что не делаешь ей достаточно хорошо, поэтому прибегаешь к своим «штучкам»? — он выгибает бровь. Я снимаю с себя майку и становлюсь к нему спиной, демонстрируя царапины. Смотря через плечо, вижу в отражении зеркала, как Лили постаралась и широко улыбаюсь, против собственной же воли. Перевожу взгляд на Марселя, натягивая ткань обратно. — Что ж... Доказал, — ухмыляется Марсель, однако в его глазах я вижу какую-то досаду. Тяжело сглотнув, подхожу к нему и смотрю ему в глаза.
— А что у тебя к Лили?
— Это не имеет значения, — коротко отзывается он, — Мы оба об этом знаем.
— Она ведь зацепила тебя?
— А кого она не зацепила? — он хмурится.
— Однако больше всего ты, Марсель, подтягиваешься на крючке. Лили стала моей женщиной, понимаешь? Я не отдам её, даже если ты очень попросишь.
— Я не буду просить, Дориан. Я никогда ни у кого ничего не прошу. Если я чего-то хочу, то хватаю и держу обеими руками, боясь выпустить даже на одно-единственное мгновение. А ты со своей фантастической жаждой подчинить эту девочку себе можешь потерять её навсегда. Но тебя это не останавливает. Ты давишь на своём, будто планета вокруг тебя одного вертится. У тебя появился шанс открыться чему-то новому, но ты хочешь упустить его из-за собственной жажды владения человеком, властвования над Лили!
— Любовь — это и есть овладение человеком.
— Но не такое слепое, к которому ты стремишься, брат. Лили сказала тебе своё слово, а ты продолжаешь...
— Разве? — раздаётся шёпот крошки, и я вздрагиваю, оборачиваясь. Она смотрит мне в глаза, затем Марселю. И снова мне. — Неужели, ты солгал, Дориан? Неужели ты правда так... зависим от этого? — я вижу, как дрожат её плечи, опускаются, а всё лицо будто бы мрачнеет, укрываясь беспросветной тенью. С шумом выдохнув, я широкими шагами покидаю танцевальный зал.

К чёрту! Всё к чёрту! Лучше умереть, чем постоянно разочаровывать её. Лучше... чёрт знает, что лучше! Нет, нет, нет, Дориан. Это невозможно. Ты слишком плох для Лили Дэрлисон. Ты дьявол и зверь, который толком не может в себе разобраться, а лишь только мечется, мечется, как тигр в клетке. Я загнан эмоциями в тупик: чувства, всё внутри твердит мне, что я не смею, не могу, не должен её отпустить. Однако разум отрезвляет, напоминая мне о моей сущности. Я заточен на причинение боли. Мне нравятся женщины, которые получают от этого удовольствие. Мне нравится, что шлепок для них, как высшая награда. Что в придушивании, пощёчине и укусам во время секса есть самое прямое место. На что я подписался? На эмоции, серьёзно? А что случается, когда страсти, — этот самый бурлящий костёр, — начинают угасать? Что остаётся после этого? Не только пустота и неудовлетворённость, но и всё, что вкладывается в голову за период восприятия этих смешанных эмоций. Лили надо быть с Марселем. Они оба знают, что такое любовь. Он не причинит ей боль, а не поймут друг друга. Надо просто им не мешать. Просто дать им больше времени наедине: обтереться, привыкнуть друг к другу, начать понимать. Пошёл я к чёрту сам со своими желаниями и предположениями. Надо дать Лили время. Страсти поулягутся, всё пройдёт, она забудет, что испытывала, забудет, что когда-то называла это любовью. Единственное, что она будет помнить, кто подарил ей первый секс, первый оргазм, первый взрыв эндорфинов. Всё это моя глупость, мальчишество. Надо было сразу же принять факт того, что она против. Она никогда не изменит своего решения. Надо с этим смириться.
— Дориан! — слышу крик позади себя и оборачиваюсь. Лили сбегает по ступеням следом за мной и, нагнав, тяжело останавливается, пристально смотря на меня. Грудь её часто колышется от бега. Она хватает меня за лацканы пиджака и крепко сжимает, утыкаясь носом в грудь.
— Прости меня, Лили. Мне совестно за то, что я хотел юлить. Но это была... не совсем ложь, я... Я от многого решил отказаться. От наказаний, например. От сверхконтроля над твоей жизнью, над твоим личным пространством, которые предписывают условия контракта. Я отказываться решил от... всего, кроме как... попробовать дать тебе насладиться так, как ты думаешь, что никогда бы не хотела. Впрочем, это бессмысленно уже. Бессмысленно находить оправдания, когда уже облажался. Я должен отпустить тебя, Лили. Дать вздохнуть спокойно. Лучше ненавидь меня сейчас, зато потом ты скажешь мне «спасибо». Нас разделяют километры непонимания. Видимо потому, что мы не... совсем друг для друга.
— Тебе нужно было сказать это сразу, — прошептала она, всхлипнув и отстранилась, — Сразу, а не сейчас, когда ты уже успел дать надежду! Я повторю снова, Дориан, — она до боли, что тут же исказила её лицо, укусила губу, — Я не жалею о минувшем. Жалею о несбыточном. Мне не стыдно за то, что я призналась и никогда не будет стыдно. Видимо, я сама придумала человека, которого всецело полюбила, но... Настоящему всё это не нужно. Я устала метаться, Дориан. Я исчезну из этого города после выпускного в академии. Обещаю, — она кивнула, вздрогнув, и убежала обратно в зал. Я молча стоял, тёр руками лицо и всё, что чувствовал, так это не притупленную, хлещущую боль.

***

И эта боль не покидала меня на протяжении тех дней, что я мысленно зачёркивал. На каждом из них можно было действительно поставить крест, как и на мне самом. Я думал о Лили постоянно. Ежечасно. Круглосуточно. Все эти пять дней — я не мог спать ночами, рисуя её портреты, куря сигарету за сигаретой. За день до её выпускного, сегодня, –двадцать девятого мая, я решил, что это сумасшествие надо прекратить. Я напился, а потом попросил своего охранника Олсена покатать меня по городу. Такое состояние, когда не хочется совершенно ничего, у меня появилось впервые. Я подозревал, что не смогу удержаться и не прийти на этот вечер: меня звала Дэйзи, которая заканчивает в этом году хореографическую школу при маминой академии. У всех своя жизнь, которая имеет смысл и хронологический ход: крошка Дэйз станет студенткой, а Лили... уедет. От этой горечи сердце ёкало снова, и опять, и опять. Я загонял себя мыслями: в чём кайф? Расстаться, сказать: «извини, Лили, мне нужно с тобой поставить точку», а потом страдать из-за этого долбанными, блять, сутками.

Даже работа меня не спасала, хоть Кларк говорил мне ежедневного о новопоступающих проблемах, которые в большинстве своём были связаны с Батлером. Шон Батлер начал пестрить в заголовках газет, в колонках популярных журналов. Из обычного адвоката-теоретика стать настоящим бизнесменом, поддерживаемым несколькими самыми крупными банками мира?.. Акционер. Вот, в чём его фишка. Я поставил Кларка на слежку за ним, чтобы тот, денно и ночно, не выпускал его шаги в направлении моего холдинга из виду. Надо расширить роль авиа в нашем холдинге — это я знал точно, по всем меркам наш люкс класс оставался на первых позициях рейтингов в рентабельных опросах. Да, на пьяную голову меня больше всего тянет строить великие планы!.. Ох, чёрт бы побрал этого Батлера. Мне даже захотелось с ним увидеться. Я ни один раз слышал фразу, что врага надо знать в лицо, поэтому моя идея фикс, заключающаяся как раз-таки в встрече с этим сэром — была единственной, что отвлекала меня от мыслей о Лили. Сейчас, по крайней мере. А ведь я могу. А ведь я сделаю это! В кошки-мышки играть слишком затяжно — нельзя. Всё равно, глаза рано или поздно откроются и тебя будет ждать конец всему, — если верить большинству подобных случаев.

Олсен остановил автомобиль у казино, совмещённого с гоночным клубом, с весьма ироничным названием «Coca In Time», в котором я сам лично резвился, будучи студентом. Только я приезжал, — и приезжаю сюда, почти что, каждый день лета ко времени гонок: уличных, трассовых, на мотоциклах и спортивных машинах, которые зачастую привожу сам из личного автосалона, — а вот мистер Шон Батлер любит играть на деньги. Признаюсь: покер не выношу, однако с пустыми карманами не уходил никогда. Отец объяснил мне стратегию, когда я был ещё шестнадцатилетним юнцом, — так что карт-бланш мине был не страшен. В клубе говорят, что Шону всегда везёт, — что ж, ничего удивительного, дуракам везёт всегда. В это время казино было забито до отвала. Я думал, что пьяный, но увидев здешних завсегдатаев понял, что я лишь «под шафе». Ко мне буквально сразу подошёл Мэттью Кларк: он что, буквально имел в виду, что следит за каждым шагом Батлера? Вот тебе раз. Он кивком поздоровался со мной.

— Мистер Грей, это может быть опасно, думаю, он подозревает, что за ним идёт слежка. Если он увидит вас здесь...
— Мэтти, он вернёт мне мой миллион долларов, — сверкнул глазами я, чуть качаясь. — Где его столик?
— Нет, Дориан, пожалуйста, будьте благоразумны.
— Я более, чем благоразумен. Я, как видишь, не убивать его иду и не вырывать волосы, как ты Хейну...
— Мистер Грей!
— Всё, Кларк, свободен. Я беру его на себя, — я похлопал его по плечу.
— Я буду рядом, Дориан. Не спущу с него глаз.
— Я сказал, уйди. Сейчас же. Это приказ, — зло прорычал я. Перепуганный Мэтт кивнул и вышел.

Я обвёл глазами столики и почти сразу увидел долговязую стройную фигуру в тёмном дорогом костюме. Даже рубашка этого хрена была чёрного цвета. Яркие карие глаза, — это объединяло их с Лили, как и копна густых тёмных волос, — большего подтверждения их родства я не наблюдал. Лицо Шона было, — или только казалось в свете тусклых ламп казино, — неестественно длинным, с техасскими скулами и мощным подбородком. Некоторые женщины, наверняка, склонялись бы пред его внешностью. Однако смех его был отвратительно зол, взгляд тяжелый и неказистый, как у ловкача и карточного шулера. Конечно, провернуть такую аферу... Что этот мерзкий тип сделал Лили, помимо дёрганья за косички? Чем шантажировал Хейна, как он смог переманить на свою сторону династического работника нашего холдинга? Сколько он ему заплатил? Что пообещал? Я смотрел на него с ненавистью и, по всей видимости, он её почувствовал. Его взгляд медленно проскользнул по сафьяновой скатерти и задержался на мне, как будто кто-то нажал на «паузу». Его верхняя губа вздёрнулась в улыбке, улыбке того самого проклятого клоуна из «Оно». Зло от зла — может сеять рядом с собой только зло. Он встал, расправив плечи, извинился перед компанией свиней, которые перекатили далеко за состояние, именуемое «трезвостью», и подошёл ко мне, держа в руках полупустой бокал виски.
— Мы с вами уже встречались, не так ли, Дориан Грей? — ухмыльнулся он. Я ответил на ухмылку холодной улыбкой, что, как говориться, хуже любого, самого явного презрения.
— Встречались, верно, — без эмоций произнёс я, — Впервые вы нахамили мне на светском рауте в Беверли, а затем вывели из себя мисс Дэрлисон, с которой в паре состоял мой брат, на Майском балу. Встречи не из самых приятных. Однако это, как бы я сказал, сущие пустяки, — я с трудом, но взял бокал из его руки и посмотрел на тёмную жидкость. Когда я поднёс его к лицу, то учуял, что это далеко не виски... а что-то крепче. Похоже на палёный бурбон. Сморщившись, я вернул бокал обратно, — Вы не умеете выбирать алкоголь. Это то, что невозможно не приметить любому, хотя бы некоторую долю подкованному человеку, — сказал я, положив руки в карманы брюк, — На чём мы остановились, мистер...?
— Батлер, — шикнул он.
— Мистер Батлер, — я смотрел в его глаза, двигаясь к выходу из клуба, — Мы остановились на пустяках. Видите ли... Некий Хейн перевёл шутливую, пустяковую сумму на счёт... Батлера. Мистера Шона Батлера. И всё бы хорошо, только, — я склонился к уху ублюдка, — Это деньги моей компании. Я знаю, что вы давно точите на меня зуб, известный всему миру аналитик-адвокат, отлично запоминающий чужие мысли и не создающий ни единой своей... Но настолько гадить, мастеря интригу за интригой, за моей спиной, с моими же коллегами — очень нехорошо, — шиплю я, сдерживая рык, — Это я умалчиваю о своих личных счётах с вами, мистер Батлер, — я выхожу на свежий воздух, ныряя в сумрак улицы, в зону веранды, так как меня колотит от него поблизости. Так, вдох-выдох, Дориан... Я слышу шаги позади и оборачиваюсь. Он вышел — я этого ждал.
— Личные счёты? — он щурится. В его зрачках ледяная ненависть.
— Да, — с вызовом произношу, — Вы настолько испоганили жизнь вашей сестре, настолько её... довели, что она боится всего неизвестного. Она ненавидит даже ваше имя. Она ненавидит даже воспоминания о вас. Вы принесли ей очень много невзгод, и у вас, чёрт бы вас побрал, хватило наглости подойти к ней снова! Вы понимаете, Батлер, что я не прощу вам очередной мерзости? — прошипел я. — Суд будет в июне. Уверен, Хейн не одна пешка в ваших руках. Я затравлю вас, Батлер. Закон на моей стороне. Пока ещё.
— Пока ещё? — снова повторил он, уже не сдерживаясь от открытой ухмылки.
— Да. Пока я вас не убил, — шиплю сквозь зубы. Шон захохотал. Я схватил бокал из его рук и плеснул жидкость прямо в глаза. Он замер, жмурясь, и сжал пальцами переносицу.
— Дориан Грей, вы ублюдок, — прошипел он, ухмыляясь, достав платок из кармана и утирая лицо.
— Думаю, мы квиты. Хотя... мне ещё опускаться и опускаться до тебя.
— Вы, наверняка, Дориан Грей, наслышаны, что я люблю играть, — он скалил свои челюсти, — Так вот, это абсолютная правда, — я увидел, как он завёл руку назад и достал из заднего кармана брюк пистолет — в такие помещается шесть пуль, не больше. Но вдруг, у него есть запасные? А хотя... Он может убить меня прямо сейчас. Одной. — Здесь шесть пуль. Я даю тебе фору десять секунд — ход между гаражами, довольно узкий. Покажи свою ловкость и скорость. Если спасёшь свою жизнь, подавишься и своим миллионом долларов.
— Ублюдок, — шиплю.
— Время пошло, — громко произносит он, сверкая глазами. Я скидываю пиджак и, разворачиваясь, стремглав мчусь между гаражами. Надо оборачиваться. Оборачиваться, хоть жутко и сбивает. Он уже за мной, отстаёт на метров восемь. Набираю номер Кларка.
— Кларк, живо, подтягивай людей и машину к гаражу сто одиннадцать, слышишь меня.
— У казино? Сто одиннадцать?
— Да, блять. Предположительно! Быстрее! — слышу выстрел и визг пули, летящей в ноги, но вовремя подпрыгиваю.
Связь прерываю.
— Пять, — шиплю, как можно громче, считая пули. Гараж восемьдесят шесть... Замечательно. Бегу, а он, видимо, слабо бегает. Оборачиваюсь, видя, что он гораздо ближе, чем раньше. Грязно выругнувшись, шиплю сквозь зубы, когда он вытягивает руку с пистолетом. Стреляет — я приседаю. — Четыре, — хриплю, сквозь зубы. Пихаю ему под ноги попавшийся ящик, через который он, со своими вытаращенными глазами, спотыкается, но стреляет... В свою же руку. Слышу его болезненный стон, — Три, — выдыхаю, будто пробежав нужный рубеж.

Ускоряюсь, чувствуя, как к щекам приливает адреналин, а по крови поднимается давление, бьющее в виски. Пот течёт по вискам, по шее, дыхание утяжеляется. Линии гараже перешли за девяносто... Ненадолго опираюсь о стену, переводя дух, и заворачиваю с узкой тропы в широкие выездные пространства. Наверняка, Кларк с ребятами подтянутся видимо отсюда. Слышу рычание: «Дориан Грей!» и понимаю, что этот ублюдок снова меня нагоняет, — выстрел, но я вовремя падаю на землю. Падаю и не могу подняться... Могу, но с трудом, он ближе и ближе... Надо встать, встать, блять! С рычанием поднимаюсь и снова бегу, сражаясь с самим собой.
— Два, — сглатываю. Осталось всего две пули. Две только пули.
Надо, надо выдержать. Бегу, как сумасшедший, оборачиваюсь и снова вижу его, этого встрёпанного дьявола, который так жаждет меня убить. Выстрел, — снова приседаю, спотыкаясь, но удерживаюсь руками и делаю сальто, перекатываясь по пути дальше.
— Один, — шиплю с улыбкой на залитых потом и кровью от напряжения губах. В груди бушует адреналин, такой яркий и смешанный с настоящим удовольствием от бега. Оттого, что получается. Оттого, что получилось, почти получилось. Цифры на крытых гаражах сменяют одна другую, и, а когда я вижу долгожданную сотню, а затем отдалённый блеск фар, злорадно улыбаюсь. Надо собраться, бросить все силы, рискнуть. Я выдержу, справлюсь! Последняя пуля!
— Ублюдок, всё же позвал гостей! — слышу вслед и доносящийся выстрел. Над ухом. Свист буквально над ухом, даже горит. — Чёрт! — слышу его рык позади, туман застилает глаза. Бежать бессмысленно. Останавливаюсь и оборачиваюсь к этому запыхавшемуся уроду. Кровавая пелена застилает глаза. Одним ударом ноги я выбиваю пустой пистолет из его рук, вторую заношу в его рожу, валя на землю. Ногой становлюсь на грудину и сдавливаю, когда он хочет подняться.
— Это была твоя последняя пуля, — шиплю, — Один ноль в мою пользу, — склоняюсь, чуть больше надавливая ногой на его грудь. Он зло ухмыляется. Его рожа в крови и поту.
— Знаешь, за что Лили меня ненавидит? — шепчет он, сверкая глазами, — За то, что я её не трахнул, -я сильнее надавливаю на ногой ему на грудь. Он сглатывает, застонав.
— Не смей. Говорить. О Лили. Такие. Мерзости, — шиплю, сквозь зубы и думаю, что вот-вот продавлю ему грудную клетку. Кровавая скатерть кроет глаза, мысли и сознание.
— Мерзости?.. Мы долгое время не виделись, я представился ей под именем Уилла Байрона и она поверила... У неё была ко мне настоящая страсть, — он омерзительно засмеялся. По мне прошло такое отвращение, что желудок скрутило.
— Это враньё! — прорычал я и вдарил ему ногой по морде. Он откинулся. Я упал рядом с ним на колени, сжал и встряхнул за лацканы пиджака, резко ударил об асфальт, — Я тебя прикончу за твою ложь!
— Наивный Дориан Грей, неужели вы влюбились в мисс Батлер? — засмеялся он окровавленным ртом. Я ощетинился и жёстко трахнул его головой о землю. Этот ублюдок... он хотел воспользоваться ей, а потом передумал?! Блять, что он сделал?! Отключился. Я понял, что сейчас мои руки жаждут стянуть с него скальп, но вместо этого я ещё пару раз хорошенько стукнул его о землю.
Я ненавидел его. С такой силой, с какой ненавидел никогда. Ненавидел его сильнее, чем Бредли вся моя семья вместе взятая. Я ненавидел. Всей душой и сердцем, разумом и мыслями. Я не переносил его. Не выносил. Меня взрывает теперь от одного его имени! Сукин сын! Я встал на ноги и последовал к машинам. Кларк бежал мне навстречу.

— Мистер Грей, вы целы? — он с тревогой смотрит на меня.
— Да, да, — киваю и замираю, услышав выстрел и почувствовав острую, судорожную боль и запах свинца и дыма, в области икры... — Блять, — шиплю, валясь вперёд, хватаюсь за плечи друга.
— Мистер Грей! — рычит Кларк.
— Схвати его, — шиплю сквозь зубы, задерживаясь за него, чтобы не упасть. Он передаёт меня в руки Олсену, а сам обегает меня... И, как я понимаю, уже не видит никого. Чёртов хуй. Сбежал. Притворился. Грёбаный говнюк. Я убью его!
— Сейчас немедленно, в больницу. Сегодня же мы предпримем поиски! — начинает тарабанить мне по ушам Кларк, когда садимся в автомобиль и выезжаем от этих чёртовых гаражей. — Сейчас я перевяжу, надо остановить кровь, — говорит Мэтт, делая своё, а я маниакально продолжаю сидеть. В мыслях только слова этого конченного ублюдка. Я хочу его ненавидеть ещё больше.
— Не надо никого искать. И ничего обнародовать. Он не такая иголка в стоге сена, как Хейн или Ривз, — шиплю, сквозь зубы, жмурясь от натуги ткани, тормозящей кровь. — Я прикончу его, если он продолжит свою войну.
— Мне кажется, что гоняясь за вами с пистолетом, он её начал. Нужно усилить охрану.
— Мою необязательно. Мне нужны... охранники для Лили Дэрлисон. И как можно больше. Если слова того ублюдка провокация, чтобы... М, чёрт, — мычу, накрыв лицо руками, — Везите меня в больницу сразу в отделение Крига. Быстрее! — рычу.

Скорость тут же прибавляют. Перед глазами проносится неизъяснимый туман. Кровь шумит в ушах. Я закрываю глаза, пытаясь взвесить всё, что было мною услышано. Ох, чёрт бы его побрал... Моя ненависть выше всего в этой Вселенной. Он издевался над Лили, влюбив её в себя, а потом... не трахнул, потому что не позволила совесть? Или нарочно хотел причинить боль? — это как раз — таки больше подходит, ибо совести в этом уроде не сыщешь днём с огнём. А может, он это придумал, для того, чтобы вывести меня из всевозможного состояния равновесия, которого и так было мало?! Трус, подлец, притворщик и последний иуда. Ненавижу и даже больше, чем ненавижу. Рычу сквозь зубы, откидываясь головой на спинку сидения. О, Лили... Он не обидит тебя, нет, он никогда не посмеет это сделать. Я должен защитить её. Должен быть... хотя бы просто рядом. Этот Батлер не повод, не причина, а необходимость. А может быть, и верно, что даже лучше, если она уедет? Покинет город раз и навсегда, чем разорвёт меня с ней, а так же уничтожит все догадки Батлера о том, что я в неё... Пусть будет так.

Закрыв глаза, растворяясь в счастливом забвении, я вспоминал её последние дни. То, как мы валялись в постели. Дарили друг другу высший кайф. Сидели на балконе, свесив босые ноги, держа друг друга за руки. Помню, как сжал её пальцы в своих в лунную ночь, перед той злосчастной тренировкой, плотно, до боли стиснул, сказав:

— Люди ничего лучше не придумали, чем ночь. Это время тишины и покоя. Все говорят, что им не хватает денег, любви, эмоций... Но никто не думает о покое и тишине, которой нам достаётся меньше всего. Знаешь, я ценю моменты, которые так мало ценят другие.
— Видимо, ты можешь ценить эти моменты, потому что ты не знаешь нехватки в остальном, — улыбнулась она мягко.
— Нет, Лили, — я покачал головой, — Только человек, который умеет ценить мелочи, сможет по-настоящему оценить более крупные субъекты, без которых наша жизнь невозможна. С тобой рядом я больше нуждаюсь в таких мелочах, — прошептал я, смотря в её красивое лицо, белеющее от света луны. Она опустила взгляд, краснея. Я смотрел в её черты, стараясь запомнить, ощутить сердцем каждую. — Посмотри на меня, — шепчу.

Лили поднимает взгляд, смотря мне глубоко в глаза. «Я должен её запомнить», — пронеслось тогда, со странной дрожью в сердце, в моей голове. И сейчас, по эту минуту дрожь отдавалась в груди, только с большей трепещущей болью.

Лили

После нашего последнего разговора с Дорианом в моём сердце поселилась маленькая, ядовитая пчёлка, пускающая вместо яда тоску и боль. День за днём я ощущала, что разваливаюсь. Единственное, что меня спасало, это... Нет, так будет неправильно. Единственным, кто меня спасал, был Марсель. Иногда к нему прибавлялась Дэйзи. Марсель приезжал в «Sun-Side» сначала с ней, потом один. Раз за разом, он уговаривал меня остаться в Сиэтле, говорил, что с моим потенциалом пропадать в театре провинциального городка — самоубийство, уничтожение собственных амбиций и отказ от мечты, которая в самые трудные минуты моей жизни факелом освещала весь мой путь. Хотя сейчас... даже этот огонь поблек. Я чувствовала себя уничтоженной. Выпотрошенной. Забитой. Ненужной. Когда твоя любовь начинает мешать тебе, ты невольно становишься апатичным ко всему. С чего я была так уверена, что если я ему признаюсь, всё встанет на свои места? Кто дал мне эту уверенность? Такую слепую и беспочвенную. Пустую.

Хорошие события в моей жизни ещё случаются: вчера мы с Марселем, наконец-то, выбрали мне лёгкое выпускное платье-трансформер, которое выделял глубокий «V»-вырез с двух сторон. Самый большой плюс маленькой груди — возможность носить глубокие декольте без всякого стыда и опасений. Марсель смотрел на меня с видом настоящего знатока, заставляя меня неистово краснеть. Моя юбка легко взмывала в воздух от каждого малейшего кружения, от каждого движения. Она полупрозрачна, так что под цвет чёрному широкому поясу — под низ прилагались коротенькие шортики, чуть просвечивающиеся из-за лёгкой юбки. Когда я узнала цену, то моментально его перехотела, — с нескрываемой досадой, естественно, — однако Марсель Грей непреклонен.

Сегодня он облачился в светло-серый костюм, под цвет моему наряду, с чёрными «пятнами» — «бабочкой» и обувью, коими у меня являлись пояс и туфельки. Волосы я завила на бигуди ещё вчерашним вечером, сегодня Дэйзи, которая была безумно красива в своём голубом воздушном платье, собрала их в высокую причёску, вдев в мои волосы чёрную розу на длинном гребне, несомненно, дополнившую мой образ, будучи атрибутом танца. Дэйзи целый час вздыхала над тем, как я прекрасно выгляжу. После церемонии вручения дипломов, когда выпускницы, такие как я, пошли надевать свои вечерние платья, бал открывали выпускницы школы — в том числе, Дэйзи. Она снова была с Альбертом и светилась от счастья.

— Дорогие мои выпускники, — миссис Айрин Грей была в ярко-красном платье в пол, которое подчёркивало её изумительную фигуру, — Сегодня юбилейный — десятый в академии, пятнадцатый в хореографической школе, — выпускной вечер. Я очень рада, что среди множества вузов и профессий вы выбрали танцы и хореографию. Все присутствующие здесь знают, насколько специфично наше направление, насколько порой трудно, травмаопасно, и больно... Но вместе с тем насколько это красиво, эстетично и прекрасно. Не знаю направления более противоречивого, чем наше. Не знаю ничего более загадочного, страстного и чувственного. Я не прошу вас становится Айседорами Дункан, в честь которой и названа академия, если некоторые не знают, — она рассмеялась, — Я не прошу вас всю жизнь отдать танцу. Но в память об этих годах, в свете всех своих умений, стараний и опыта, дарите людям танец. Это всё, о чём я вас прошу. Много говорить не буду, ибо бал уже открыт и я неплохо высказалась на церемонии вручения дипломов и аттестатов... Поэтому я приглашаю вас всех — благодаря прекрасной летней погоде — на открытый танцевальный паркет, где наш бал начнут лучшие пары из лучших, — раздались аплодисменты, — Выпускники академии — добро пожаловать в большое и светлое будущее, выпускники школы — добро пожаловать в большую и светлую академию! — смеётся она.
Раздаётся шумная оркестровая музыка, и мы под руку с Марселем, парами выходим на открытую летнюю танцевальную арену.
— Ты нервничаешь? — спрашивает меня Марсель, когда мы идём по аллеям к огромному паркету. Кругом масса фотографов, повсюду вспышки, и я, стараясь держать себя в руках и не дёргаться, тихо произношу:
— Не то, чтобы нервничаю, но...
— Нервничаешь.
— Волнуюсь, — я прочистила горло. — Дориан, будто бы... пропал. На столько-то дней. Никто ему не звонил?
— Почему же? И мама, и я, и отец, и Дэйзи, да и Софи названивала... Бесполезно. У него такое бывает, когда он на недельку-другую пропадает без вести.
— Это связано с его... увлечениями? — Марсель повернул голову, пристально смотря на меня.
— И такое бывает. Но последние разы он пропадал, потому что писал твои портреты.
— Это в прошлом, — сглотнула я, опустив взгляд.
— Ты так решила?
— Он так хочет, Марсель, — я перевела дыхание от стискивающей грудь тоски. Наша пара встала второй в ряду исполняющих свои номера. Сначала на паркет вышла Дэйзи и другие ребята с её курса, открывая наш вечер хип-хипом. Все зачарованно смотрели, как уверенно, быстро и вместе с тем плавно и отточено они двигались, — такой синхронности можно только позавидовать.
— Ты же останешься в Сиэтле, верно? — чуть слышно спросил он.
— Послушай, Марсель... Мне кажется, если бы не ты рядом со мной все эти дни... Я бы умерла, — блики малинового заката и вечерних огоньков переливались в его серых глазах. Я вспомнила, как он готовил на моей кухне всякие разные бургеры, салаты и горячее, чтобы впихнуть в меня хоть что-то. Вспомнила, как каждый свой приезд он привозил то сладкое, то фрукты, при этом не забывая о своей флешке со свежескаченными фильмами. Как он мог болтать со мной ночи-напролёт, даже если хотел спать. Сердце ёкнуло от воспоминаний. Он смотрел мне в глаза, и всё это проносилось пред моим взором — всё прекрасное, связанное с ним.
— Не говори глупости, Лили.
— Я честно, — тяжело сглотнула я. — У меня будто нет земли под ногами, я как призрак двигаюсь над ней, пытаясь найти своё тело, своё место. С тобой это чувство исчезает и исчезало. Пусть не совсем, но... Притуплялось, ненадолго. Скоро это кончится, и я сломаюсь. Мне почему-то кажется, что если я уеду, всё встанет на круги своя. Моя мечта о великой актёрской славе уже была убита. Тем, что я играла для пустых кресел. Слава это вспышка, ничего не вечно. Да и говорю, что... с этой мечтой я обманулась. Я поняла это, когда ощутила то, что чувствую к Дориану. Но наши взгляды с ним разняться настолько сильно... Вернее... Наши чувства. Я не могла вызвать в нём то, что он по щелчку смог вызвать во мне. Этот танец посвящается ему. Как минута молчания тому, что было и что уже не повториться, и чего больше уже никогда не будет, — голос мой охрип на последней ноте, по щеке побежала горячая обжигающая слеза. Марсель нахмурился, положив руки на мои щёки, и утёр большими пальцами слёзы. Я судорожно выдохнула, ощущая, как бешено в груди скакало сердце.
— Тише, тише... Не плачь. Лили, ни один мужчина на этой Земле не стоит твоих слёз, это говорит мужчина, за которого можно только плакать — от желания прикоснуться, — самодовольно произносит Марсель, заставив меня хрипло рассмеяться.
— Ты неисправим.
— А разве нужно исправляться? — он выгибает бровь. Я широко улыбаюсь.
— Тебе нет. Никогда не нужно, — часто закивала я. Его лицо озарила нежная, — такая редкая, — улыбка.

Он крепко сжимал мою руку, утерев чуть потёкшую тушь. Мы стояли, улыбаясь друг другу, как Чеширские коты. Спустя минуту объявили наш танец. Выдохнув, я вновь призвала к себе минувший настрой.

На паркет я вышла первой, села на колени, изображая уснувший, нераскрытый бутон. На меня был направлен красный неоновый луч, вырисовывающий на полу бордовый цветок, лепестки которого постепенно открывались, под плавную мелодию «Cherry», которую исполняла начинающая местная певица Ингрид, прекрасным тонким голосом, изумительно сочетавшемся с плавной, но в тоже время мощной мелодией. Марсель, одним своим приходом, разбудил уснувший цветок, ставший прекрасной девушкой, чью роль в танце я исполняла. Я бы назвала этот вальс «Несчастная любовь», что было для меня, весьма, знаковым. Плавное покачивание тел — Марсель касается моих плеч, и я, юная дева, от дрожи первого прикосновения обнимаю себя руками, отшатываясь от него. Начинаются присущие всем вальсам па-кружения. Мои руки расслаблено опущены по швам, пальцы чуть изогнуты, смотря в стороны, как лепестки... Одна рука Марселя спрятана за спиной, вторую он чуть протягивает вперёд, привлекая меня к себе во время движений во круг своей оси. Он берёт кончики моих пальцев — я снова робко убираю руку, заглядывая ему в глаза, и начинаю кружиться. Руки Марселя ложатся на мою талию, начиная первую часть вальсировки, затем — та самая сложная позиция в сорок две секунды, — «скрипка», как я её окрестила. Наши пальцы сжимают друг друга под припев, сердце разрывается от этой мелодии. Моя рука плотно прилегает к крепкому плечу Марселя, жёстко его сжимая. В закатных бликах уходящего солнца Марсель становится, по истине, героем какого-то романтического фильма: его лицо трагично и прекрасно — оно открытое и светлое. Танец набирает скорость и страстность. Мы вальсируем, резко останавливаемся — он тут же хватает меня за талию и поднимает ввысь, мои вытянутые руки упираются в его крепкие плечи, ногу сгибаю в колене, приподнимая, и он держит меня за него, медленно кружа, будто возвышая мою любовь до небес. Я соскальзываю — и вот, уже в его руках. Он раскручивает меня в ладонях, как невесту, обняв согнутые ноги. Дальше — ноги выпрямлены, но всё ещё при поддержке. А последние обороты он совершает очень быстро, держа только талию в своих объятиях. В этот момент моя нижняя часть тела свободна — можно насладиться всей прелестью этих лёгких солнце-клёш юбок, длинной по щиколотку. Опора — паркет — под ногами. Мои руки вырываются из тисков Марселя — он победил, любовь одолела. Мои пальцы проносятся по его щекам и шее, его по моим, наши лица совсем близко друг к другу — одна секунда, как удар током, — и нас отбрасывает. Он вырывает розу из моих волос — они распускаются и падают локонами на грудь и спину. Я — девушка, чьё сердце украли, — начинаю вокруг него кружить, сходя с ума от дикого пульса и шуршания юбок. Я хватаю его за плечи, мечась из стороны в сторону, плавно, но в тоже время страстно. Он сминает розу в кулаке, уничтожая лепестки, и кидает на паркет. Уходит в темноту, а я мчусь за ним — бегу, — отрепетированный прыжок, — и я оказываюсь в его руках... Только в руках не Марселя...., а Дориана. Дориан! Мне хочется закричать и прыгнуть ему на шею, но... Это невозможно. Мне кажется, что это мираж, но я не позволяю себе потерять сознание. Не позволю. Закрываю глаза. Он кружит меня в своих сильных ладонях, заставляя онеметь от восторга. Подкидывает меня ввысь, заставив моё тело перекрутиться в воздухе в несколько секунд, — и снова ловит обратно, кружа. Раздаются последние аккорды, мы замираем в объятиях, едва я чувствую опору. Он жимает талию. Резко тянет за пояс — я начинаю раскручиваться: юбка волнами слетает с меня, слой за слоем... Я остаюсь в одних шортиках и верхе платья, падаю, как и было условлено, на паркет... протягивая к нему руки, — не только потому, что так было задумано в танце, а оттого, что снова хочу в руки Дориана, — но он тает в темноте. Раздаётся всеобщий визг, крики «браво» и прочий одобрительный шум, пока я сжимаюсь калачиком на разогретом паркете. Пульс сумасшедший. По всему телу чувство, что я всё ещё в его руках...

На паркет возвращается Марсель, протягивая мне руку, широко улыбается. До боли крепко сжимает её. Тяжело сглотнув, я смотрю в его глаза и теперь действительно думаю, что это всё мне... померещилось. Я поднимаю юбку, и мы, поклонившись, под рокот аплодисментов уходим с танцевальной площадки к беседкам, в которых на столиках уже накрыт праздничный лёгкий ужин. Марсель помогает мне надеть юбку. Я с улыбкой говорю «спасибо» на все восхищённые взгляды и слова. Краснея, я перевожу робкий взгляд на Марселя. Он молча смотрит на меня. Господи, как же мне мог, так явно... померещиться Дориан? Неужели, схожу с ума?.. Я вытираю пот на висках, прикрыв ненадолго глаза, восстанавливая дыхание. Марсель протягивает мне бокал с прохладным игристым вином.

— Спасибо, — шепчу, тяжело сглотнув, — Было нормально, тренер? — я делаю глоток шампанского, играя бровями.
— Идеально, Лили. Твоё предназначение быть той, кем ты мечтала, — кивнул он, — Это было превосходно, — я смущённо опускаю взгляд. До боли прикусываю губу, чтобы не спросить глупость. Ну, наверное, глупость...
— А почему ты не спрашиваешь обо мне? — слышу голос Дориана позади и, глубоко вдохнув, смотрю на расплывшееся в широкой улыбке лицо Марселя. Тут же оборачиваюсь. Ох, дьявол! Он в таком же костюме, что и Марсель. Ещё более похудевший, но прекрасный... потому что его лицо само по себе мужественно, открыто и прекрасно. Заметив, что он стоит, опираясь на трость, чувствую ком, подкативший к горлу и, дрожа от первобытного ужаса, осторожно подхожу к нему, уронив бокал с шампанским в траву.
— Дориан... Что с тобой? — понимаю, что голос дрожит, и часто моргаю, гоня слёзы.
— Пустяки, Лили. До свадьбы заживёт, как сказал Адам, — он откидывает трость и крепко обнимает меня, притянув за талию к себе. — Я вполне энергичен и полон сил.
— Как ты... вообще танцевал? А как ты выпустил его это делать? — я с укоризной смотрю Марселю в глаза. Он ухмыляется, попивая шампанское.
— Он сам встал на моё место, а меня выгнал. Не мог же я с ним подраться при всех на паркете. Это же не ринг, — смеётся он.
— Лили, — шепчет Дориан, и я перевожу на него взгляд, — Послушай, я...

Он прерывается, смотря на любопытного брата. Я краснею оттого, каким взглядом он одаривает Марселя. Тот, ухмыляясь, подмигивает мне и уходит. Я снова смотрю на Дориана, прямо в зрачки.

— Думаю, нам нужно... прогуляться. Я опёрся на трость, только чтобы отстояться после танца. Не бойся. Всё хорошо, — он берёт меня под руку и выводит за беседки в сторону темнеющих аллей.

Аромат сирени дурманит голову, как и сады роз, и цветущих ранних вишен. Это напоминает мне песню, танец, а грудь переполняет счастье. Он здесь и рядом, совсем близко, но мне буквально не даёт покоя его нога — хотя он не хромает, — видно, как напрягает желваки. Сдерживается.

— Дориан, пока ты мне не расскажешь, что с твоей ногой, я не успокоюсь, — я задерживаю его за руку и смотрю в глаза, всем своим видом показывая, что говорить мне с ним сейчас необходимо. Именно об этом. Он сглатывает.
— Лили, пройдёмся ещё, — он пробегает пальцами по моей щеке, — Мне нужно убедиться, что ты рядом.
— Я рядом, — я кладу обе руки на его щёки, смотря прямо в глаза.
— Лили, — выдыхает он.
Нежно сжав мою талию ладонью, он шумно улыбается и, настаивая на своём, идёт по траве дальше, ведя меня. Ночь застилает аллеи, мы спускаемся ниже и оказываемся у бушующего волнами залива. В ночном свете он действительно прекрасен. Дориан скидывает свой пиджак, прося меня галантным жестом руки сесть. Я умещаюсь как можно более грациозно, он рядом. Крепко стискивает мою руку, глядя в глаза. За ним мерцает город, слышится отдалённый шум музыки и смеха, шелест волн. Лицо Дориана так близко к моему, точно и не было этих шести дней. Я кладу свободную руку на его скулу, чуть веду по ней ногтями. Улыбка Дориана касается самого сердца. С глубоким выдохом я прижимаюсь к его лбу своим, губы мужчины, без которого для меня блекнет весь белый свет, касаются моей переносицы.

— Я решил...
— Что с ногой? — начинаем мы говорить синхронно, так же смеёмся. Я смущённо качаю головой и скидываю с ног туфли, зарывая их в тёплый серый песок. — Рассказывай.
— Что я решил? — с надеждой спрашивает он.
— Нет, про ногу.
— Ну, могу сказать... пострадал в пьяной схватке. Пуля, — он усмехается. Я шокировано открываю рот.
— Пуля... не может оказаться в ноге человека в обыкновенной пьяной схватке.
— Кто сказал, что схватка была обыкновенная? — я закрыла глаза, восстанавливая душевное спокойствие.
— Дориан, просто скажи, кто это сделал и почему?
— Пойдёшь убьёшь? — смеётся он.
— Да, — выпаливаю, глядя в его глаза. Его лицо в момент становится серьёзным. Я чувствую, что краснею и опускаю взгляд. Он берёт мои щёки в свои ладони и заставляет смотреть в его глаза. Дыхание задерживаю. Сердце бьётся всё чаще.
— Это я за тебя убью. В этой битве понял, что способен на это, — шепчет он, глядя в мои глаза.
— С кем ты дрался? — ловлю губами воздух, пытаясь найти слова.
— С Шоном Батлером. Он вытащил, благодаря помощнику, из счёта моей компании один миллион долларов.
— О, господи, — на выдохе хриплю я, схватив пальцами лацканы пиджака Дориана. — Боже...
— Тише, не нервничай, Лили, — он часто гладит меня по волосам, смотря в мои глаза.
— Ты понимаешь, что он мог убить тебя, Дориан? Он только и умеет, что уничтожать? Ты знаешь, что я бы этого не смогла вынести? Ты вообще соображал, что делал, когда был там? — я изо всех сил бью Дориана по груди, как бы моля прийти в чувства, он что-то шепчет, пытаясь меня успокоить, но я не слышу, — Этот мерзавец... Он же способен только разрушать! Как ты мог так рисковать собой из-за этого миллиона долларов?! Да из-за чего бы ни было, ты не мог рисковать собой! — воплю я.
— Я рисковал за тебя, — рычит он, сжимая мои щёки, — Я всегда готов рисковать за тебя. Убить за тебя, Лили! — шипит он.
— Но не ценой своей жизни! Я не могу представить, что бы было, если бы ты... Дориан, ты просто... Как же так? — я тяжело дышала, кровь приливала к щекам от ярости. Я тарабанила Дориана по груди, сдавленно хрипя и рыча от негодования и того, что чувствовала. Меня разрывало всю внутри от одного только представления, что он погибнет. Я не смогу, не выдержу, не вынесу... Я -нет, нет, нет! — не переживу этого.
— Лили, пожалуйста... Успокойся, — хрипел он, глядя в мои глаза.
— Да люблю я тебя, поэтому не могу успокоиться! — слёзы брызнули из глаз, в горле что-то отвратительное заскреблось, мешая произносить ещё какие-либо слова. Я дрожала в его руках, горя всем телом, тлела, как спичка, вспыхивая. Он смотрел на меня, широко открыв губы, тяжко ловил ими моё дыхание. Я вырвалась от болезненного импульса в сердце из его рук и побежала к воде, утирая слёзы, залезла по пояс прямо в платье — холод заставлял крепиться, ведь боль жгла меня. Я громко всхлипнула.
— Лили! — я услышала крик Дориана и задрожала, он забежал следом за мной. — Вода холодная! С ума сошла! Вылезай?! — он заходил за мной глубже. Я мотала протестующе головой, умывая водой пылающее от огня в сердце лицо. — Лили! Перестань! Хочешь заболеть?!
— Хочу! Тебе разве не всё равно? Заболею, умру и можешь играть с моим телом со своими игрушками! — рычу я от слабости и собственного срыва.
— Дура!

Он вскрикнул, что есть сил, схватил меня за талию и прижал близко к себе. Слёзы лились по щекам, всё платье промокло, как и кончики волос. Он приподнял меня за талию, буквально усадив на себя, заставив обвить его бёдра ногами, а шею руками. Я смотрела в его глаза, и только чувствуя его горячее тело, поняла, что мои губы трясутся, а зуб не попадает на зуб.

— Лили, я... я не могу без тебя, — прошептал он подрагивающими губами. Я громко всхлипнула, сглотнув ком, подкативший к горлу. Он смотрел прямо в мои зрачки, — Глупая... я же... просто не знал, всё это время не знал, что-то, что я чувствую, так называется, — шумно сглотнул я.
— Как? — не дыша, шепчу на выдохе.
— Любовь, — хрипит он. Я вздрагиваю в его руках, — всем телом, — и что есть сил прижимаюсь к его губам своими, громко мыча от блаженства и срывающих рассудок чувств.

Не сразу замечаю, что начинаю чувствовать спиной песок, который кажется горячим после ледяной воды. Дориан громко выдыхает в мой рот и начинает целовать меня в губы, прикусывает их, посасывает каждую поочерёдно, захватывает глубже в рот язык.

— Будь моей, — шепчет хриплым шёпотом. Волна залива касается кончиков пальцев, пяточек, — я вздрагиваю от холода и тут же закидываю ноги на его спину, вжимаю его в себя, что есть сил, вцепившись в его затылок. Я смотрю в его глаза пьяными своими, мои губы еле слышно произносят:
— Я уже твоя, — хриплю. — Я согласна на то, что ты говорил, но... с теми условиями, которые ты тогда озвучил, во время нашего... тогда последнего разговора. Без наказаний. Без БДСМ в жизни вне спальни. Потому что я не хочу постоянно подчиняться. Я хочу постоянно любить тебя, и если ты действительно чувствуешь то же самое, ты поймёшь меня, — хриплю, глядя в его глаза. Он тяжко сглатывает.
— Я очень люблю командовать. И если я приму решение, ты не будешь спорить, обещаешь? — он кусает меня за губу. Я громко выдыхаю, ловя губами воздух.
— Смотря, какое решение, — прерывисто дышу, облизывая губы.

И громко вдыхаю от стыка боли и наслаждения: как йог от иглоукалывания, расслабляясь каждой клеточкой тела, когда его рот накрывает мои груди и начинает сводить меня с ума, целуя, кусая и всасывая их сквозь влажную шифоновую ткань. Трусики мокрые уже не только от воды. Я чувствую, что до боли, до сумасшествия хочу ощутить его в себе, будто прошла не неделя, а целое столетие. Он впервые со мной так медленно, так сладко, так мягко... Дрожь пробегает по сердцу, когда он раздирает на мне мокрую ткань — сначала верх, затем пояс с юбкой и шортиками. Я пред ним только в одних трусиках, ох, боже... Он так увлечён процессом, что ему плевать даже на то, что сюда может кто-то войти — и мне, признаться, тоже. Единственное, что сейчас важно, единственное, что я хочу сейчас — это, чтобы он вошёл в меня. Мои губы судорожно ловят воздух, я липну к его горячему телу, желая согреться в нём, сгореть оттого, чего я желаю– его одного.
Сочные губы Дориана, его нежный, грациозный язык производят магические па на тонкой коже моего плоского живота, моя грудь покрывается мурашками, а соски твердеют, помня всё проделанное его ртом слишком ярко. Он поддевает двумя пальцами мои трусики и опускает их до колен, заставляя меня вздрогнуть от прохладного ветерка между лодыжек. Его раскалённые руки вдавливаются ногтями в мои бёдра.
— Я обещаю, что не будет наказаний, — бормочет Дориан, собирая бусинки воды с моей шеи, —Я обещаю, что плакать ты будешь только от удовольствия и счастья, только от оргазма. С этого дня. А ты будешь слушаться меня, если любишь и доверяешь. Если готова прыгнуть за мной в темноту, так, как ты это сделала сегодня на паркете, — медленно, расслабленно произносит он, накрывая мои губы своими — я чувствую, как в то же мгновение, его влажный член плавно скользит в моё лоно, горячее и жаждущее одного его.
Всплеск волны к моим стопам и движение Дориана внутрь — настолько синхронно — настолько приятно, что я вздрагиваю, точно по венам пустили разряд тока. Глубокий вздох Дориана — и я откидываю голову назад, закатив глаза от удовольствия, выпуская громкий гортанный стон, захватывающий в плен желания всё тело. Его рубашка промокла совершенно, обтягивая каждую рельефную мышцу, и то, что он трётся мокрой тканью по моему животу, по груди, уже начинает доводить до предела — он так плотно прижимается ко мне, что я готова умереть и не просить спасения. Лишь бы под ним. За него. Для него. Да, да, да... Дориан глубоко погружается меня, в сердце начинается великий переворот. Я смотрю в его глаза, как тогда на балконе, в бликах ночи, которая несомненно ему идёт. Он весь в этих синевато-серых тонах, такой прекрасный, таинственный и сильный. Бёдра наполняют бёдра с такой отточенностью и плавностью движений, что вдох за вдохом превращается в стон за стоном.

Дориан качает бёдрами медленно — но каждый толчок резкий и глубокий. Внизу живота начинает разливаться знакомая пульсация, заставляющая трепетать всем телом. Нежно, медленно, горячо. Так глубоко, что я чувствую каждый его прекрасный сантиметр, что внедряется в самую глубь меня. Лицо Дориана влажное от пота и воды, на волосах — в мягком лунном свете блистают капельки, скатываясь на лоб. Он похож на таинственного тёмного лорда, в объятиях которого можно потерять сознание лишь осознавая, что он прикасается к телу. Господи, как он хорош... Он срывает с себя рубашку, стягивая её через голову, пуговицы летят, как град. Я прикрываю глаза от каждого толчка, что начинает достигать матки.... Ох, Господи, как он силён. Как вздрагивает его кадык, с какой изумительной красотой перекатываются его мышцы, отсвечивая мистической белизной кожи в ночи. По телу горячие капли, порожденные не заливом, а самым настоящим, чистым желанием, ничем неиспорченным. Огонь в крови — я чувствую шум крови в ушах и бьющие в висках, как в набат, тяжёлые удары. Сердце жёстко трясётся в груди, покрываясь мурашками. Он так силён и нежен, он так прекрасен, да...

— Скажи, ты согласна? — хрипит он еле слышно в мой рот. Я чувствую, что уже затянута в его омут, что уже не хочу, не могу, не смею ему сопротивляться, ибо нет на Земле того, кто сможет сделать мне так же хорошо. Нет на Земле другого, которого я люблю до беспамятства, до покалывающей боли в груди. Я уже сама хочу его слушаться. Всё, всё, что он скажет...
— Согласна. — выдыхают губы. — Забирай меня всю, — он рычит, и я вздрагиваю, кусая губу. Мои ногти вонзаются в его крепкие плечи.

Он вальяжно, ускоряясь, врывается в меня, а мой рот, открытый в беззвучном стоне, так и пытается поймать его яркие дурманящие губы. Руки его поднимаются с бёдер на мои груди, а язык внедряется в мой рот. Этот сочный рот в тандеме с членом работают да такой степени очаровывающе, что я начинаю всё громче и громче, мягко и высоко стонать от наслаждения.

Синие, до сего момента, закрытые глаза, распахиваются, заглядывая в мои с такой страстью, что я ощущаю все возможности потери рассудка. Его бёдра бьют меня, как преступницу ремень. Бесстыдно визжу, ощущая, что ещё немного и сойду с ума от горячего желания, перемешенного с удовольствием. По пояснице скользит знакомое пламя. Песок липнет к мокрой от страсти коже, волосы к щекам и шее. От напряжения внизу ток бежит по венам. Во всём теле майский гром, сумасшествие, страсть. Хрипло постанываю в широко распахнутые губы и таю в его руках, растекаюсь ручейком, глядя в его бесподобные глаза. Толчок за толчком становится всё тяжелее дышать, пульс учащается. Мои руки, дрожа, соскальзывают к плечам Дориана и сжимают их, оставляя красные полосы от возбуждения и желания. В моей груди новые взрывы, ещё более опасные, крышесносные, сумасшедшие. Губы ловят кислород — его губы, ставшие моим дыханием. Он впивается в мой рот своим. Я сдавленно стону в его губы, ощущая, как с каждым толчком превращаюсь в пепел. О, да! Немного — ещё чуть-чуть! — совсем немного.

— Да! — кричу.
— Лили, — едва слышен хрип с его ярких губ, пока он продолжает погружаться в меня.

Моё сердце, которое остановилось в эту секунду, словно начинает двигаться, посылая дрожь и волнение по всему телу.

Всё в один миг растворяется — остаются только он, только его телодвижения, только его губы, и грубые, мощные, сильные толчки в меня. Луна, словно, летит за горизонт, песок, пропитанный нашим током, теперь простреливает моё тело, подтолкнув королевский выход оргазма... С моих губ срывается такое громкое рычание, что все прочие звуки опускают громкость до нуля. Дориан, так сосредоточенно-страстно хмурит брови — и погружаясь в меня последний раз, взрывается в собственной эйфории. Снова изливается глубоко в меня: чувствовать это горячее семя внутри, заставляющее сходить с ума, я приоткрываю рот в громком безмолвии, жмурясь. И резко срывая горло, выпуская глубокий кричащий стон. У д о в о л ь с т в и е. Его так много, что мне хочется разорваться от всплеска чувств. Дориан, Дориан!.. Он дрожит, трясётся и меня трясёт от него. Я люблю его безоглядно, безнадёжно, безнаказанно. Я люблю его так сильно, что только всхлипы и остаётся пускать в его шею. В моей груди расцвело счастье, которое я больше никогда, никогда и ни за что не хочу отпускать. Его не хочу отпускать. Не могу отпускать. И больше никогда, ни за что этого не сделаю.

***

Я проснулась на постели в горячих объятиях Дориана уже час назад. И не могу пошевелиться. Не хочу шевелиться. Он рядом и держит меня в своих крепких руках, мои пальцы невесомо касаются его густых тёмных волос. Краснея, я смотрю в его безмятежное, чуть покрытое утренней щетиной лицо, вспоминая, что мы занимались сексом даже когда держали путь домой. Дориану было плевать на водителя лимузина. Приехав в квартиру, мы начали в прихожей, продолжили на полу в гостиной и закончили в ванной... Или в спальне. Шумно улыбаюсь против собственной же воли и кусаю губу, сдерживая счастливую улыбку. Внутри счастье — его так много, что хочется лопнуть, превратившись в миллион разноцветных шаров. Дориан чуть шевелится, наконец-то, улыбается, не открывая глаз и хрипло шепчет:

— Ты пялишься.
— И? — кусаю губу.
— Что и?
— И что?
— Дэрлисон...
— Да, Грей? — сексуально хриплю. Он приоткрывает один глаз, строго выгнув бровь, заставив меня засмеяться.
— Я же тебя сейчас.... В зад.
— О, — выдыхаю.
— Не «о». «А». Анал.
— Дориан! — смеюсь, шлёпая его по плечам, и пытаюсь выкарабкаться из объятий. Он сжимает меня сильнее, заставляя выбиваться и бунтовать. О, нет, нет! Только не так, только не щекотки. — Пожалуйста, нет! — визжу, извиваясь. Поцелуи в шею ужасно отвлекают, а его грудь так близко... О, нет, нет! — Грей! — реву, как зверь, кусая его в плечо, и тыкаю под рёбра. Он стонет, а после начинает хохотать.
— Су... садистка! — шипит он, — Хватит, сейчас укушу за сосок! — ругается, пока мои пальцы бегают щекоткой по его груди. Когда звучит его фраза о соске, я с улыбкой подвигаюсь на подушках, утыкаясь в его рот грудью.
— Давай, — хриплю, сглотнув.

Он шумно улыбается, начиная играть с ним языком. Дрожь проходит по позвоночнику, когда он оставляет влажные поцелуе на ореоле. Такие мокрые. Нежные. Страстные. Грубо прикусывает сосок, заставляя меня застонать от неожиданности и тока по венам. Я вплетаю пальцы в волосы Дориана, наслаждаясь его напористостью, крошась в этих ласках. Тлею, как уголёк, как воск; таю, как снег на солнце. Всё в моей душе снова оживает и тает. В груди поднимается пламя, заставляющее только шумно выдыхать и распущенно стонать, выгибаясь на постели всем телом. Он спускается ниже — я понимаю, что всё будет слишком жарко и откидываюсь на подушки, прикрыв глаза.

— Лили, ты переедешь обратно в «Hilton»? — я с улыбкой кусаю губу, отрезая кусочек омлета. За окнами ресторана сети «Queen», на который я раньше боялась смотреть из-за его презентабельности, — которой, как оказалось, владеет Марсель, — расстилался последний весенний солнечный день.
— Перееду, правда... только если ты поможешь мне с вещами. А-то я как переезжая сваха, — смеюсь, опивая апельсиновый сок. — Скоро мне дадут роль Ханумы, — Дориан не удерживается от широкой улыбки.
— Олсен всё сделает, не обсуждается, — я тону в глубине его глаз, — Ещё, Лили. Есть одна вещь, которая не должна подвергаться этому процессу. После стычки с Батлером мне не даёт покоя то, что он знает, что к тебе у меня, — он задерживает дыхание. — Я хочу распорядиться, уже... распорядился, просто, чтобы ты знала. Тебя охраняют. У тебя есть водитель и главный охранник — Курт. Номер уже переслал. Там смс, — он указывает головой на мой, лежащий рядом, на столе мобильник, — Курт есть для тебя всегда, 24/7, особенно в том случае, когда меня нет рядом. Мой офис, твой театр... Я знаю, что это тебя затянет, когда твой отпуск кончится. Кстати, когда он кончится? — я часто моргаю, смотря на него. Как он... заботится о моей безопасности, хотя... к чему я сдалась Шону? И как они перешли с ним к разговору о чувствах, если дрались с пистолетом? Кровь похолодела в венах. Неужели, этот подлец рассказал Дориану обо всём? Я судорожно ловила губами воздух. С шумом выдохнув, сделала ещё один крупный глоток сока. — В чём дело, Лили?
— Шон рассказывал тебе что-нибудь... касающееся моего прошлого? — чуть слышно выдавливаю я. Дориан опускает взгляд. Его молчание меня пугает. — Дориан? — робко шепчу.
— Да, Лили, рассказывал, — он стискивает желваки. — Думаю, мне не надо увлекаться пересказом?
— Я так понимаю, что ты знаешь, что он... мой брат и...
— Что он тебя обманул, заставив влюбиться в себя.
— Да, — сглатываю. — Тогда мне было семнадцать. Я только поступила на актёрский в Нью-Йорке, была абсолютно взбудоражена и... большой город, новые эмоции, возможности. Новая жизнь, о которой я так мечтала. Уже не Батлер, а Дэрлисон. Всё плохое, что было, мне казалось... перевёрнутой страницей. И вот, в моей жизни появляется Уилл Байрон, — я чувствую, что краснею от стыда, — Я запомнила Шона неказистым подростком... Поэтому не могла узнать в двухметровом в меру подкаченном парне, одетым по последней английской моде того мальчика, которого не могла терпеть. А он меня узнал. Он знал меня. Его мать застрелилась, когда Эндрю ушёл. Наш общий отец, который только и называется, что «отец», — я горько усмехнулась, постукивая пальцами по стеклу бокала, — Он был обозлён. Не в силах мстить отцу, он... мстил мне. Мстил своей жизни через меня, — так он сказал. Он раздел меня, — морщусь, — Мне очень. неприятно об этом вспоминать. Тогда, знаешь, все девочки с моего курса со всеми спали... С режиссёрами, операторами, сценаристами... Они издевались надо мной, говоря, что моя мечта неосуществима, без... всей этой мерзости. Я не любила Уилла. Я не была влюблена. Он влёк меня, — краснею, — Я хотела просто... как они. Ведь у них успех, а я... После этого, я не могла позволить, чтобы ко мне кто-то... приставал в этом смысле. Я очень рада, что он остановился. Не разделся. И открыл мне правду, потому что если бы он сделал это после сближения, — морщусь, смотря Дориану в глаза, — Я бы вскрыла себе вены, — тяжело сглатываю ком, подкативший к горлу, и завожу глаза к потолку, чтобы слёзы закатились назад. — Прости, прости, я...
— Не извиняйся, нет, Лили, — он садится на диванчик рядом со мной и притягивает меня на свои колени, крепко обнимая. Я утыкаюсь лицом в его шею, вдыхая аромат, чувствую, как кровоточащие раны начинают затягиваться, не давая подступать слезам дальше. Главное тишина. И эти руки. Просто, обнявшись, ничего не говорить, просто быть вдвоём. — Его убить мало, Лили. Он открыл мне войну не тем, что благодаря одному подонку изъял миллион долларов. Он открыл мне войну тем, что причинил тебе такую боль, — Дориан целует меня в висок. Я кладу руки на его щёки, и, поглаживая, смотрю в глаза.
— С тобой эта боль исчезает, — шепчу, ведя пальцами по его скуле, — Ты спрашивал, когда у меня кончается отпуск? Почему? — он сексуально улыбается.
— Хочу с тобой сессию. Очень жёсткую, — я приоткрываю рот от его тона. Возбуждение больно сводит низ живота.
— Х-хорошо, — запинаясь, киваю. — Сессия... то есть, отпуск у меня через три дня заканчивается.
— Этого мало, — его взгляд темнеет.
— Мало? — шепчу сухими губами.
— Да. Потому что я хотел ещё... чтобы ты полетела со мной, Марселем и Дэйзи в Диснейленд, — он широко улыбается оттого, как я шокировано открываю рот и начинаю визжать на весь ресторан. Дориан смеётся, когда я обнимаю его шею и начинаю жадно зацеловывать лицо. Мой визг, наверное, слышен даже в той самой Франции!
— Дориан, спасибо! Ты чудо, — судорожно выдыхаю полной грудью.
— Я не йогурт, — он потирается носом о мой, — А «спасибо» за предложение куда-нибудь съездить стоит сказать Марселю.
— Но ты же предложил Диснейленд? — кусаю губу. Дориан кивает. — Вот! — я крепко целую его в улыбку.
— Думаю, что после того, когда ты узнаешь, что значит сессия, то будешь визжать также, услышав, что она будет, — дрожь проходит по позвоночнику.
— Я предвкушаю, — облизываю губы. — Но... отпуск, — морщусь от воспоминания.
— Доверь это мне, — подмигивает Дориан, заставляя меня расплыться в широкой улыбке.

Слышу смех Марселя и оборачиваюсь. Он ведёт за руку симпатичную стройную девушку азиатской внешности, одетую в чёрное строгое платье, приталенное и пополам поделённое молнией из-под груди до колен.

— Судя по визгу, могу сказать, что план поездки открыт? — спрашивает Марсель. Я часто киваю с широкой улыбкой и перевожу взгляд на девушку. Заметив её, Дориан с улыбкой тянет:
— Рэйчел! Сто лет, сто зим. Какими судьбами? — она склоняется к нему, подставляя щёку. Я чмокаю её вместо Дориана и она отстраняется, смотря на меня расширенными глазами. Марсель хохочет.
— Рэй, любительницу целоваться зовут Лили Дэрлисон, — представляет меня Марсель, я ёрзаю, вспомнив, что нахожусь у Дориана на коленях от некоторой неловкости. От этого он утыкается ртом мне в ухо, шепча: «прекрати это». — Как видишь, она у него на коленочках, а значит — он занят. Свободен я.
— Приятно познакомиться, Лили, — сдержанно улыбается она, садясь за стол рядом с Марселем. — Я приехала, Дориан, потому что безумно соскучилась по Америке. Япония конечно хорошо, да и папа был в некотором смысле против, но я переезжаю к маме. Не знаю, как они так живут и почему до сих пор не развелись.
— Кенджи человек принципа и чести, я не представлю, что он может развестись или изменить... Да и Кейтлин потрясающая своим шармом женщина, которая вряд ли когда-либо может изменить. Я вот, например, до сих пор помню, как Кен учил нас... Помнишь, Дори? — он кивает, прижимая меня к себе крепче, целуя меня в плечо.
— А чему учил? — смотрю с любопытством на Дориана.
— Восточным единоборствам, — я улыбаюсь.
— Надо же...
— У Рэйчел чёрный пояс по карате, — кивает на неё Марсель, играя бровями. Девушка отпивает воды.
— Теперь у меня ещё и адвокатский диплом. Так что, помогите мне найти работу.
— О, у Дориана море её для тебя. Я же правильно понял? — Марсель смотрит на своего брата, выгибая бровь.
— Есть такое. Но у меня уже есть адвокат. Думаю, делом, касающимся такого плана должны заниматься люди более опытные. Уже восьмого июня первое судебное заседание.
— Что за дело? — спрашивает Рэйчел.
— Спроси у Марселя. Он знает. А нам с Лили надо было ещё, — его голос дрожит на последнем слове, ведь я прижимаюсь к нему так... очень близко, — Надо прогуляться. Идём... Пока Рэй, пока Марсель.

Мы выходим из ресторана. Дориан стремительными шагами идёт в сторону парковки, крепко сжимая мою руку. Когда мы останавливаемся у его автомобиля, он усаживает меня на капот и начинает сильно, неистово целовать в губы, прогибая меня в спине. Я судорожно, прерывисто дышу, закрыв глаза, таю от уверенных, жгучих, несдержанных поцелуев, таких сводящих подсознание на ноль. Любовь — вот, что я чувствую, что окрыляет меня, что заставляет дрожать всем телом. Оторвавшись от моих губ, он хрипло шепчет:

— Нечего тереться на мне так. Повторишь — и я сделаю то, что сейчас, прилюдно. Поняла?
— Да, Мастер, — чуть слышно шепчу, припуская голову. Я чувствую, как он дрожит рядом.
— Знаешь, что я хочу сделать?
— Нет, Мастер, — сглатываю возбуждение, бушующее под кожей.
— Наказать тебя. Знаешь, как? — я широко распахиваю глаза: но далеко не от страха. От странного острого желания, несущегося по венам со скоростью света. — Я хочу тебя отшлёпать, — хрипит он. Я падаю в его руки, жёстко вцепляясь в плечи пальцами. Шумно выдыхаю в рот.
— За что?
— За то, что так возбудила, — хрипит он.
— Я хочу, — с желанием смотрю в глаза. Он сглатывает.
— В машину. Живо.

Я беспрекословно подчиняюсь приказу. Только с ним мне этого хочется: хочется его желать, подчиняться ему, повиноваться, исполнять всё, что он попросит, всё, что скажет. В салоне авто он перекладывает меня через колени и начинает резко, грубо шлёпать, задрав юбку и спустив трусики к коленям. Моя голова стукается о тыльную сторону двери авто, боль, от которой, поначалу, хочется кричать, заставляет мурашки бежать по коже, а киску мокнуть. И всё громче, громче хлюпать. Только стоны срываются с губ. Я закусываю губу, мыча так громко, что пугаюсь собственных ощущений. Пугаюсь того, что мне нравится. Нравится. Безумно. Рычание срывается с губ. Дориан грубо хватает меня за затылок, притягивает к себе и лижет в шею. По коже мороз, а сердце тарабанит, как заведённое. С хриплым выдохом прижимаюсь к груди грудью, закрыв глаза от наслаждения. Попа горит, губы, сердце тоже...

— Тебе понравилось? — хрипло выдыхает, пот блестит на его висках. Я целую его с дрожащей улыбкой на губах в подбородок и валюсь обратно на его колени, дрожа всем телом. Как кошка, выгибаю спину, выпячиваю попку. Он очень медленно, нежно проводит по моей ягодице и плотно её сжимает... Я закрываю глаза и стону, накрываемая новым, смачным шлепком.