fever
Дориан
Эти пять дней без Лили были похожи на ад. Сегодняшняя встреча с ней — для меня сродни глотку свежего воздуха в знойный полдень. Я отчётливо понимал сейчас, что погряз и стремительно продолжаю тонуть в этой тёмной яме тоски и одиночества, подкреплённой сомнениями и подозрительностью по отношению к Лили. Эти мерзкие чувства вызвал во мне Хейн, словно злой колдун гром. На протяжении всей рабочей недели он подливал масло в огонь, называя Лили подставным лицом, шпионкой, да кем угодно, лишь бы ниже уронить её в моих глазах. Он говорил, что она служит другим Батлерам и их интересам, что ей не нужен ни театр, ни академия, что она преследует одну-единственную цель, одну-единственную задачу — задавить наш холдинг. И якобы, с этим злым умыслом, втирается в моё доверие, в доверие всей семьи в целом. На мои слова о том, что:
во-первых: Лили никогда не интересовалась бизнесом;
во-вторых: ни разу и рядом не стояла с офисом;
в-третьих: ни слухом, ни духом, — только из моих слов понимает, что с Батлерами ведётся борьба;
Он ответил: «Она хитрая, напрямую спрашивать не будет, а в итоге украдёт важную документацию или USB-накопитель. И ей, этой, истинно — мисс Лили Батлер, — не нужен офис, ведь она проникла в дом ваших родителей! Какая там известность — кто-то по её нравоучению и залил её комнатку в общежитии! Она обо всём знает, и ей не надо ничего выведать, потому что так она сможет сдать себя. Она далеко не глупа: деловитая, подлая змейка, мистер Грей! Она начнёт разузнавать о вашем отце, сблизится, пожалуй, с вашим братом, с матерью, она научится дёргать за нужные ниточки. Понаблюдайте за ней ещё, не спешите дарить ей свою квартиру».
Признаться, его огорошил мой ответ, что это благодаря моему нравоучению Марсель «залил её комнатку в общежитии». Это заставило его заткнуться на пару дней. Далее, он снова вернулся и предложил мне встретиться с ней, проверить теорию о том, стала ли она для моей семьи, как родная в эти рекордные сроки или нет. Изначально, меня напрягло это: она действительно нравится всем. Всем, кроме Софины. Но разве это не её врождённое обаяние? Её искренность?
Я хотел поверить Хейну. На мне был такой грех. Но сделать я это хотел лишь потому, что Лили слишком желаемая мною. Это наваждение больше, чем наваждение. Это переходит все границы. Я скучал по ней, чёрт подери, скучал! Я так тосковал по ней. До безумия. Когда она честно мне призналась за тем завтраком в Спейс-Ниддле, я не мог умолчать о том, что чувствую то же самое. Одиночество и тоску. Без неё. Если бы не это желание, всё было бы намного проще. Несправедливые обвинения Хейна не могли заставить меня перестать хотеть её, перестать думать о ней. После разговора с Лили, я встречался с отцом, которому поведал о своих мыслях и рассказал, что Лили наиближайшая родственница Батлеров. Он долго, выразительно смотрел на меня, а потом спросил: «И что?». Моя же исключительная подозрительность заключалась только в том, почему она ни слова не сказала мне, что на самом деле приходится сестрой Шону, а Эндрю дочерью? На это Теодор ответил, что ей, возможно, стыдно это родство. Или они причинили ей много боли, которую не хочется вспоминать, не то, что делиться этим. Это меня убедило. Однако не окончательно. Полностью я в этом уверился в конце рабочего дня... Совсем недавно.
Я копошился в папке со всякой-всячиной и документацией, когда в кабинет, громко открыв дверь и так же шумно закрыв её за собой, вошёл мистер Теодор Грей. Его лицо было злым. Он жёстким, безжалостным взглядом смерил меня — я невольно встал с рабочего кресла, чтобы смотреть ему в глаза на одном уровне.
— Как ты вообще смел подозревать её в чём-то? Она всё мне рассказала. И поверь, её история не из самых счастливых, — начал Теодор сильным, полным мощи голосом.
Он рассказал мне о Лили всё, о чём я и подозревать не мог. Долго, молча слушал, сжимая руки в кулаки, уткнул их в стол, боясь сдвинуться с места. Я не дышал. Стоял, как памятник, часто сглатывая волнение и стыд, что неумолимо терзали моё оголённое в эти минуты сердце. В глубине души, подспудно я знал, что Хейн вводит меня в заблуждение, но я рассматривал его слова и догадки только потому, что хотел вырвать из себя Лили. Мысли о ней, воспоминания о ней, встречи с ней, её голос, запах, тонкие бледные руки и пухлые алые губы. Я хотел забыть её. Выбросить из головы, поэтому позволял Хейну делать её своим врагом в моей голове. Однако уходя в это забытьё, я упустил мысль о том, что слова «главного по Батлерам» могут быть не искренними думками человека, желающего помочь фирме и спасти её, а речью того самого «шпиона» и «подставного лица». В Лили я всегда был уверен, а сейчас чувствовал себя ещё и виноватым перед ней. Я утоплюсь в этих противоречивых эмоциях, растеряюсь в них.
— Я думал, что... они могли использовать Лили. Шантажировать, — растерянно проговорил я, глядя в прозрачные стёкла панорамных окон офиса, за которыми расстилалась ночь.
— Лили — не вещь, она человек, который хочет чувствовать, любить и творить, — сказал Теодор, резко хлопнув ладонью по столу, — Она способна на это. Ей это нужно. Она может себе это позволить. Она может позволить себе всё, что угодно. Но только не притворство, фригидность, ложь. Она очень хороший человек. Если ты упустишь её, будешь жалеть.
— Я жалею, что встретил её! Я жалею, что вошёл в гримёрную своей бывшей... подруги раньше, чем обычно. Она взломала моё сознание, запечатлевшись в нём так плотно. Я боюсь не оправдать её надежд. Боюсь не дать ей то, что она хочет. Боюсь думать, что она не чувствует то же, что и я, когда вижу её...
— Она чувствует.
— Откуда ты знаешь?!
— Она не может не улыбнуться, когда видит тебя.
— Она... всем улыбается. Она такой человек. Очень красивый и пленительный человек. Я не смогу искупить свою вину перед ней за свою подозрительность. Конечно, она об этом не знает, но я изнутри буду чувствовать себя виноватым. Я пытался вывести Лили на чистую воду, а она и так, прозрачна, как родник. Она не для меня.
— Дориан, а для кого? Ты понимаешь, что... Марсель, в отличие от тебя, не дремлет? У него глазки на макушке, а ушки в остро, он может оказаться намного проворнее тебя, с твоим кутежом страхов, сомнений и заострённой взволнованности. Не сожалей о том, что встретил её, а благодари судьбу. Такие женщины появляются в жизни мужчины только один раз. Они дают шанс, пока рядом. Но когда появляется орёл, который хватает, а не козёл, который ждёт, пока им в рот упадёт свежая вишня, они отдаются орлам, а к парнокопытным никогда уже не возвращаются.
— Пусть я и козёл, но козёл я специфичный. И я буду ещё большим козлом, если испорчу ей жизнь, — шикнул я.
— Я больше ничего лишнего не скажу тебе, Дориан. Но мой тебе совет, рискни.
— Завтра в восемь я забираю её, — спокойно произнёс я, — Надеюсь, что... я пойму для себя что-нибудь, — отец дал мне подзатыльник, заставив меня засмеяться.
— Надеюсь, что ты поймёшь, что вёл себя, как козёл.
— Ты очень добр, отец.
— Обращайся. И дай мне парочку крепышей. У меня есть дело, — серьёзным тоном проговорил он.
— Какое дело?
— Ещё одна мелкая сошка решила попить у меня кровь. Однако долго я терпеть это не намерен. Угрозы я презираю, как и подлецов, которые ими разбрасываются. В подробности вдаваться не буду, но на дело пойду. Окажешь такую помощь отцу?
— Дело в бандите Софины?
— Нет, проще. Поэтому я прошу только двоих крепышей.
— Ты не расскажешь мне?
— Нет, не хочу забивать тебе мозги. Тебе надо думать не обо мне и моей проблеме, а о Лили и о том, что является твоей козлиной проблемой. Не плошай, пожалуйста.
— Вот тебе номер Олсена. Он начальник. Проси, что нужно, — я дал ему визитку. Теодор молча кивнул. Затем медленно направился к выходу.
— Отец, — остановил я, — Будь осторожен.
— Осторожность удел барышень, — подмигнул он, что было весьма в его репертуаре.
И вот, прошёл час, как он покинул офис, а я всё так и сидел, смотря в стену и потирая подбородок. Во что он втянулся? Какая ещё опасность нависла, что ещё нужно этой жизни, чёрт подери? Мои мысли бешеным клубком спутывались в голове. Подсознание хохотало над моей тревожностью, страхами и бессилием. Я пытался осознать всё, что происходит со мной в последнее время, но в голову залетали лишь некоторые осколки мыслей. Я слишком запутался. Что от меня нужно? Что можно с меня взять? Я вздрогнул, когда дверь распахнулась, и в мой кабинет влетел встрёпанный Мэттью Кларк.
— Дориан, благо, что вы ещё здесь! — запыхавшись, прокричал он, сжимая обеими руками голову и плюхаясь обессиленно на диван, — У-у, чёрт! Как я... дурак мог не...?! Дурак, дурак! — рычал он.
— Кларк, успокойся, — я налил ему полный бокал воды и засунул в руку, прожигающим взором смотря в его широко распахнутые глаза. — Выпей и скажи, что случилось, — он опрокинул в себя жидкость, обливаясь.
— Что случилось, мистер Грей? А ваш верный слуга подвёл вас!
— Хейн?
— Да он вообще, чтоб его, ублюдок! — прорычал Кларк, — Я, я вас подвёл! Подставил! Упустил, мистер Грей, я его упустил! — он бил себя по груди.
— Успокоился. Живо, — сказал я так металлически зло и громко, что он замер, в страхе открыв глаза. Повеление в моём голосе ещё работает, замечательно. — А теперь рассказывай. Всё по порядку, — я скрестил руки на груди, смотря на него.
— Дориан, я виноват. И если вы уволите меня...
— Я сам решу, что мне делать, для этого мне не нужны твои советы и истерики. Мне нужно быть введённым в курс дела.
— В общем... с самого утра у меня не задался день. Экономический отдел полностью работал на Хейна, поэтому я не получил ни одного отчёта, ни от одного из тридцати пяти человек. Я наорал на них, ушёл, а потом через... Огромное, блять, — простите, — количество времени, ближе к восьми часам вечера, ко мне подошла Анджела из экономического. Она извинилась, сказала: «мы в течение недели работаем только на мистера Хейна, так как ему срочно нужно переводить средства для важных людей, которые могут задавить Батлера». Тогда я спросил, что, почему, какого хрена, ведь мы сами должны давить этого ублюдка, а не платить кому-то за это. Я попросил у неё отчёт о денежных переводах, он был составлен только двадцать минут назад. Вышел ровно один грёбанный миллион долларов. Я узнал на чей счёт. Это швейцарский банк, счёт владельца с инициалами «Ш» и «Б». Вынуть ничего нельзя. Пока я занимался этим, долбанный отдел кадров, без моего ведома, держал у себя заявление Хейна об увольнении. Я его не утверждал. Его подписал уполномоченный мною, — даун, — как выяснилось сегодня. ФБР уже разыскивают Хейна и я предвкушаю, как убиваю его. Потом, можете меня уволить, ибо меня посадят за жестокую расправу над подчинённым! — прорычал он, встав, и бросил бокал на пол, который тут же разлетелся на осколки.
— Стало быть, мы сами заплатили Батлеру за наше убийство, — маниакально произнёс я, — Иди, Кларк. Ступай и поспи. Я буду в курсе всех дел сам.
— Нет, мистер Грей, нет! — прокричал он, — Пока я ещё работаю у вас, Хейном займусь я! Доведу это дело до конца! — он громко хлопнул дверью, уходя.
Господи, что ещё должно произойти сегодня?
Едва я подумал об этом, начал разрываться мой мобильник. Просто, чёрт возьми, аномалия! Кому я понадобился в двенадцать, блять, ночи? Бред какой-то, просто бред. Я в страшном кошмаре, который и врагу пожелать дико. Если бы только можно было всё изменить по одному только щелчку. Это мне расплата за то, что я хотел использовать Лили, чтобы забыть её. Расплата за то, что я её обвинял в своём сознании, и пусть, благодаря только этому суке Хейну. Как я мог, как мог подозревать эту маленькую девочку, которая просто хочет немного счастья? Что я за урод-то такой?! Козёл, самый настоящий козёл!
— Грей! — прорычал я в трубку, даже не посмотрев на имя звонившего мне в столь поздний час.
— Мистер Грей, это Олсен. Понимаю, что, возможно, отвлекаю, но у меня дурные новости, прошу извинить.
— Ещё дурные новости? Блеск! Я даже не удивлён, сошёл с ума бы, если бы были хорошие!
— Мистер Грей, ваш отец...
Пауза. Затяжная пауза. Кажется, даже сердце в моей груди остановилось. Я смотрел впереди себя, не моргая. Всё тело пробила мелкая дрожь. Я сжимал мобильник со всей силы, которая сейчас была в моём ослабевшем от нервов, боли и страха теле. Я хотел выбросить сердце из груди, чтобы его съели какие-нибудь гиены. Голос мой звучал тихо, или мне только так казалось от шума крови в висках:
— Нет. Нет...
— Мистер Грей?
— Что случилось?! Говори быстрее!
— Он в реанимации. Сильное ножевое ранение в области рёбер, — я стиснул зубы, морщась, слышал их скрип.
— Наши люди... с ним были? — выдавил я.
— Конечно. Байрон и Хилтон, я дал лучших. Одного из них застрелили, второй ранен, но легче, чем мистер Грей. Пуля в плечо.
— Кто? — прошипел я сквозь сжатые челюсти.
— Компания каких-то левых бандитов. Их задержали. Все как один героинщики, наркоманы. Джо Ди Лукас, Ральф Шиллер, Энтони Брюс. Их не единожды судили, они... передали письмо зачинщика. Ну, как письмо... Там одно слово и подпись: «Наслаждайтесь. Ривз».
— Сука Бредли! — заорал я, перевернув ударом ноги стол и всё, что на нём было. — Мама знает? Брат? Сёстры? В какой он больнице?!
— Все там, в центральной. Я жду вас в машине.
— Я должен быть там и быстро, понял? — прошипел я, перепрыгивая через ступени.
— Так точно, мистер Грей, — я отключился.
С бешеной, щемящей болью в груди, которая спазмами пульсировала, в моей голове пронеслось: «Я должен прикончить Бредли». Это стало идеей фикс, моим новым наваждением, моей животной жаждой мести. Автомобиль мчал по проспектам и кварталам, одна улица сменяла другую, офисы сменяли бизнес-центры, высотки проявлялись вместо магазинов, всё мчалось с невероятной скоростью. Я сжимал пульсирующие виски. Боль сковывала тело, истребляла дыхание в груди. Я вспоминал каждую минуту, проведённую с ним. С этим настоящим, живым человеком с искренним сердцем, полным любви, с сердцем, которому сейчас помогают аппараты в реанимации. Адам, он же один из главных в центральной больнице, он сделает всё возможное и невозможное! Господи, он сможет, у него получится. Давясь воздухом, я вбежал по ступеням, в груди горело, колени дрожали, как у пойманного шкодника. Весь я трясся. Я ненавидел себя за то, что не поехал с ним. Я мог отговорить его, я мог его не пустить, образумить, сказать, чтобы он подумал о маме, о нас, о своей семье, чтобы он не делал глупостей, доверил эту суку Ривза кому-нибудь другому, чтобы он... Боже! Боже!
Мама безвольной рабыней сидела на кушетке, нежно поглаживая волосы рыдающей Софины, которая покрикивала, дрожа, как в конвульсиях. Бледная Дэйзи, с исколотыми успокоительным руками, была похожа на мать, только слёзы бессилия и боли стекали по её щекам. Её голова покоилась на плече Марселя: губы белые, глаза тёмные и пустые. Марсель, точно утративший лицо, увидев меня, вздрогнул, закрыл глаза и уткнулся в волосы Дэйзи. Ему было больно. Ему хотелось кричать, как и мне, но он лишь плотно сжимал губы.
— Дориан! — услышал я дрожащий крик позади и обернулся.
Ко мне бежала Лили. Заплаканная, мертвенно бледная, она хрипло всхлипнула и повисла на моей шее, я обнял её спину дрожащими руками.
— Это всё... это всё из-за меня, это я виновата, Дориан, я виновата! — кричала она, шумно дыша, сжимая лацканы моего пиджака, — Дориан, Дориан... Что мне сделать? Скажи, пожалуйста, я готова сделать всё, что угодно... Скажи, что мне сделать? — кричала она, дрожа и плача. Я гладил её волосы, хмурясь от боли в груди, тихо шептал ей на ухо:
— Не твоя вина, что Бредли Ривз ублюдок. Я найду его, чего бы мне это не стоило. Он заплатит за всё, я обещаю, Лили. Он заплатит.
— Боже, Дориан, как мне страшно и... больно, Дориан... Не уходи, не уходи, — она вцепилась в меня, мертвенной хваткой, и плакала, так горько, так громко, что всё в моей душе переворачивалось и скрипело от испепеляющей боли.
— Адам, ответь, что они говорят?! Что будет с моим братом? — я услышал дрожащий голос моей тёти Фиби, и, подняв голову, увидел её и мистера Крига в белом халате.
— Фиби, тише, тише, тебе нельзя так нервничать.
— Нервничать? Мой брат с тяжёлым ранением в реанимации и ты предлагаешь мне не нервничать? Ты думаешь, я сейчас нервничаю?! Да я с ума схожу, Адам!
— Фиби! — он тянет к ней руки.
— Не трогай меня! Иди к моему брату, к врачам, предложи им что угодно, обними их, заплати, подари виллу на Кипре, но спаси, как хочешь, спаси моего брата! — она кричала, избивая его ладонями в грудь.
Я крепко сжимал руками талию Лили, уткнувшись лицом в её волосы. Она уже не плакала вслух: только всхлипывала и судорожно вздрагивала. Я гладил её спину, локоны. Не зная почему, но я зашептал ей на ухо:
— Мы виделись с отцом перед случившимся. Папа приехал в офис и сказал мне, что я не должен упустить тебя, Лили. Потому что такая женщина появляется в жизни мужчины только раз, потому что ты... ты хочешь любить, творить и чувствовать... Я сказал ему, что боюсь. Боюсь, что не смогу тебе это дать. Боюсь, что чувства не окажутся взаимны. Боюсь, что не смогу жить... без своей некоторой специфики и... Боюсь. Всего боюсь. Он сказал, что я буду козлом, если упущу шанс быть с тобой. Лили...
Она посмотрела на меня, глаза в глаза. В них стояли крупные слёзы, размером с жемчужины. Она громко выдохнула, сжавшись изнутри. Солёная влага брызнула, обжигая поры и орошая мои пальцы, сжимающие её щёки. Она схватила меня за плечи, задрав голову, прижалась ко мне ещё ближе и прошептала:
— С ним всё должно быть хорошо. Всё должно быть хорошо. У нас у всех всё должно быть хорошо.
Я часто закивал, сжимая её в своих руках крепче. Мы простояли так около десяти минут, затем сели на кушетку у стенки, ноги уже не держали ни меня, ни Лили. С нами рядом сидела Фиби. Её погасшие серые глаза смотрели в стену напротив. Долго, очень долго, она сидела молча. Адам так и не появлялся, уйдя в реанимацию. Я гладил волосы Лили, посматривая на тётю Фиби, на маму, на всех тех близких людей, которые окружали меня. Фиби тяжело сглотнула, поворачиваясь к нам и тихо произнесла:
— Когда человек проводит реанимации больше трёх часов, его шансы на возвращение очень малы. Прошёл час. Это невозможно жутко. Дедушка и бабушка... наши мама с папой ничего не знают?
— Нет. Ничего, — шепчу. — Поздно и... есть надежда.
— Она всегда есть. Дай Бог, всё будет хорошо, — она накрывает руками лицо, закрыв глаза. — Ох, Тео, Тео... Под полтинник мужчине, а он всё геройствует. Как он так может? Ни о ком, ни о чём не думая, лезть на рожон....
— Он всегда думает. Обо всех, — всхлипнула Лили, — Да, я знаю его хуже вас, но я... я успела понять, что он никогда не борется за себя. Он борется за других. Ради своих детей, жены, ради своих близких. Ради тех, кто составляет его прошлое, настоящее и будущее, — сглотнула она. — Он должен жить. Он жив. В это надо верить, не просто надеяться, а верить.
Фиби вздрогнула, посмотрев Лили в глаза. Кажется, эта девочка верила в это больше всех. Лили... Все в эту минуту смотрели на неё. В её глаза. Они хотели подчерпнуть хоть немного огня той веры, которая с любовью перерастёт в сердцах в уверенность в том, что Теодор будет жить.
Дверь кабинета реанимации открылась, оттуда вышел Адам, поникший, опустошённый, с опущенными плечами, он был мрачнее тучи.
— Что? — впервые за всё время, произнесла мама и я, признаться, испугался её голоса.
Её всегда сияющие синие глаза сейчас были, будто, покрыты ледяной коркой. Уголки губ опущены, даже в изгибе её бровей читалась необратимая скорбь. Софи смотрела на Адама божественно веря, вздрагивая, она затаила дыхание. Дэйзи и Марсель встали, как и Фиби. Лили медленно поднялась с места, мои ноги меня не слушались. Она крепко стискивала пальцами мою ладонь, сглатывая.
— Мы отключаем Теодора от аппаратов. Он очнулся, сказал... что не хочет умирать во сне.
— Нет! — пронзительно закричала Айрин, вздрогнув всем телом. — Нет! Нет! Нет!
— Мама! — закричал Марсель, когда она, рыдая, стала падать. Крепко сжав её в своих руках, он сел на кушетку и подтянул её к себе.
Дэйзи, закрыв рот рукой, убежала за водой. Софина стремглав помчалась куда-то в другую сторону коридора, Фиби, безвольно опустив руки, снова опустилась рядом со мной на кушетку. Я так и не мог встать. Лили отпустила мою руку и подошла впритык к Адаму:
— Вы не отключите его от аппаратов. Вы сделаете ему операцию. Вы не дадите, вы не можете дать ему умереть. Нет, Адам, он не может умереть! — зашептала она надрывно, сдерживая дрожь в голосе, и ударила его по груди, — Адам, вы спасёте его! Вы спасёте! Быстро! — она била его по щекам, он пытался образумить её, удержать.
— Лили, разрыв мягких тканей правого лёгкого, я не могу, прекрати, прекрати и успокойся!
— Можете! Вы всё врёте! Вы можете! Адам, можете! — она начала кричать, нещадно тарабаня его кулаками по груди.
— Дориан! Забери её! — заорал Адам, не выдержав.
Я подошёл, не чувствуя ни ног, ни рук, ни пола под ногами. Слабо притянув Лили за плечи, прижав к себе, я поразился той податливости моим рукам. Нет, не рукам, бессилию. Я моляще посмотрел в глаза Адаму. Я смотрел на него со всей надеждой, что тлела во мне.
— Адам... Неужели, конец? — еле слышно шепнул я. Он избегал смотреть мне в глаза, но я вынудил его.
— Есть один вариант, но всё не так просто...
— Адам, когда любишь, всё просто. Ты любишь Фиби? Любишь. Мой папа её брат. Ведь он твой друг. И ты его любишь, — произнёс я как можно твёрже, глядя в его лицо.
— Хорошо. Укол в сердце и... Сделаю, что могу, — он кивнул и ушёл обратно, захлопнув за собой дверь.
Лили так крепко прижималась ко мне всё это время, а когда я сел на кушетку, так она и вовсе упала в мои руки. Она обессилила. Как и моя мать. Как и все здесь. Софина вернулась только через полчаса, заплаканная, с растёкшимся макияжем: перепачканная тушью и губной помадой, она была высушена горем. Я смотрел в стену, вспоминая всё, что говорил мне отец. Вспоминая все те счастливые моменты своей жизни, когда мы были все вместе. Двадцать лет в браке родители отмечали круизом на яхте в Санта-Монике: это было таким счастьем, мы все вместе, любящие друг друга и верящие в жизнь; в то, что всё в нашей судьбе придумано кем-то свыше. Распланировано и расписано автором, с безграничным чувством юмора и чувством счастья, с острой верой в мечту и в людей. Мой отец не может умереть, потому что он ещё молод, молод изнутри и заражает всех этим юношеским азартом, чувством свободы и силы. Когда я, моргая, приходил в себя после ярких воспоминаний, застилающих сознание, я столкнулся взглядом со стенкой, а слухом с голосом мамы. Лили на моих руках уже не было. Она сидела на корточках, в коленях у Айрин, крепко сжимая её руку. Я прикрыл глаза, слушая:
— Знаешь, Лили... Теодор тот человек, которого можно любить лишь за то, что он есть. Каждая женщина мечтает, чтобы её так любили. Он исполнил мою мечту. Он верит в меня, в мою свободу. За годы нашего брака мы не изменяли друг другу даже мысленно. Потому что наше удовольствие зависело не только от телесного сближения, а от простого общение друг с другом, молчания. Он очень любит, когда я сажусь к нему на колени, жалуюсь на усталость, говорю всякую чушь... Он улыбается, называет меня «девочкой» и, шлёпая по щеке, твердит о том, что я его «любимый ноющий малыш», — я слышу смех, звучащий сквозь слёзы, — Я люблю его. Лили, как же я люблю его... Если его не станет, я... я не смогу жить. Он мой главный ребёнок. Мой единственный мужчина. Первый и последний, Лили.
— Он будет жить, миссис Грей... Он любит вас, он будет жить, хотя бы потому, что вы его ждёте и любите, — раздался робкий шёпот Лили, пробирающий до дрожи, будто за окнами установился лютый мороз.
— Я однажды обещала ему, что если он умрёт, то умру я. Я сделаю это с лёгкостью. Последняя любовь Альберта Эйнштейна, Маргарита... после кончины гения отказывалась от приёма пищи и умерла от истощения. Со мной будет то же самое, — я задрожал от ярости.
— Миссис Грей... а как же ваши дети? Неужели, вам не жаль их?
— Жаль. Конечно жаль... ведь я жила и для них. Но когда у тебя... отнимают любовь всей жизни, ты ничего не хочешь. Пусть небеса дадут тебе полюбить, но чтобы ты... никогда не почувствовала то, что я ощущаю сейчас...
— Он будет жить. Вы же верите? Верите мне, миссис Грей? — я открыл глаза, когда ответа не последовало.
Замерев, я смотрел, как Айрин наклонилась к Лили и нежно, крепко её обняла. В моём сердце рвались все струны от того трепета, что промчался по телу.
— Адам, — шепнула Айрин, я перевёл взгляд на распахнутую дверь. Он, качаясь, вышел, обессиленный и бледный.
Ни слова не говоря, он подошёл на кушетку и сел рядом со мной. Все смотрели на него с надеждой и мольбой. Мистер Адам Криг обвёл усталым взглядом свою жену, меня, Лили, племянников. Его взгляд задержался на моей маме, которая дрожала от нетерпения.
— Адам, не тяни.
— Пошли вы все, Греи, — выдохнул он, — Гоните ящик виски.