acutely
Дориан
Я смотрел на спящую Лили всю ночь. И с каждой минутой всё больше и больше приходил к тому выводу, что я должен отпустить её. Она не та, которой можно воспользоваться. Она не такой человек, она намного чище, честнее, искреннее. Но от близости с ней кружит голову! Я не знаю, как буду себя чувствовать, вдали от неё. Если эта сумасшедшая тоска никуда не денется, то я сделаю то, что хотел. Наплюю на свои мысли о том, насколько она идеальная, чтобы навсегда избавить её от себя, а меня от неё. Таких... таких как она тоже, должно быть, тысячи. Просто я не встречал ей подобных. И никогда не чувствовал такого поцелуя.
Он навсегда останется в моей памяти, как самый долгий, невинный и нежный. После этого поцелуя стыдно вспоминать прошлые, ведь Джессику я целовал исключительно в целях заткнуть её рот и поблагодарить одновременно. И то, в редких случаях. Чаще всего, в своих сессиях, я использовал для её рта кляп, изоленту, скотч, бинт, платок, который зачастую запихивал ей в горло, но только не свои губы. А Лили... с этой девушкой мне впервые хотелось только целоваться. И я испытывал невыносимую досаду оттого, что мой план срывали звонки и приходы швейцаров.
Господи, если я так хочу от неё избавиться, то зачем я согласился на план Марселя изуродовать её комнату в общежитии? Она так расстроилась, и, кажется, плакала.
Вот я идиот!
И псу, мать его, понятно: мисс Дэрлисон чересчур горда и уж точно не согласиться с бухты-барахты на моё предложение принять в дар квартиру. А что насчёт того, если предложить аренду? Уверен, за комнату в общежитии она платила не так много. В самолёте Лили чувствовала себя лучше, чем прошлый раз, как она и поведала мне. Там же она обратилась ко мне с просьбой повлиять на директора общежития, сказать, что она всё отработает и выплатит, только пусть ей дадут там жить. С мистером Бронсом Марсель договорился о том, чтобы тот не под какими мольбами и давлением не принял Лили назад. Когда она перестала просить, — потому что слёзы сдавили ей горло, — вбежал в кабинет я, наорал на него. После чего, как по сценарию, получил прекрасно сыгранный им в ответ гнев, в пылу которого он сказал, видимо, по научению Марселя, что его общежитие театру не принадлежит и что к работодателю Лили он в подчинение не входит.
Я помнил мисс Дэрлисон, спящую на моей груди в отеле, сонную и полную надежд утром в самолёте, весёлую и жизнерадостную в аэропорту... А сейчас, после общежитии, я видел эти печально сжатые губы, этот пустой и без эмоциональный взгляд, направленный в окно авто, за которым один пейзаж сменял другой. Марсель забрал нас, чтобы отвезти домой, ведь там остались вещи Лили, да и мама готовила обед как раз к нашему приезду. Но её ничего не радовало, я видел эту растерянность и опустошённость в её глазах, и в эту секунду понял, что всё бы отдал, лишь бы вернуть тот настрой и жизнь, который был в ней день раньше.
— Лили, — первым начал говорить Марсель, ведя автомобиль быстро и плавно, — Это не конец света, слышишь? — он посмотрел в зеркало заднего вида в салоне, чтобы встретиться с ней взглядом, — Ты теперь практически девушка Дориана, так что это полностью его забота, — засмеялся он.
— Я... я не девушка Дориана. У нас ничего не было, — прожигая глазами Марселя, сказала она.
И в эту самую секунду что-то во мне больно ёкнуло. Я даже не понял, отчего.
— Это только моя забота. Я заберу вещи, из театра документы и... из академии тоже. Уеду домой, к маме, — кивнула она, сглотнув. Сжимая пальцами и крутя как угодно мобильник, она смотрела на свои руки, не решаясь больше ни с кем заговорить, не поднимая взгляда.
Дальше к дому мы ехали в полной тишине, лишь шум города и автомобиля перекрывали то вакуумное беззвучие, которое царило в салоне авто. Больше я на Лили не смотрел, ибо это было прямым напоминанием о том, что она сейчас сказала. Она уедет... как она уедет? Куда? Для чего? Почему «ничего не было», если вчера она меня поцеловала? А разве я не хочу, чтобы «ничего не было»? Я только что безумно грезил об этом! Да, надо дать ей уехать и попробовать начать другую жизнь. Без меня, в другом театре, в другом городе. Не буду ничего предлагать. Надо только игнорировать эти выразительные взгляды Марселя, вытаскивающие душу.
— О, наконец-то! Скорее, мальчики, к столу, обед стынет! — встречала нас мама, широко улыбаясь. Увидев Лили, она крепко её обняла:
— Неужели, ничего не получилось? Бромс непреклонен? — спросила Айрин, сжимая руки Лили.
— Увы, да, — кивнула она на жалостливый взгляд. — С вашего позволения, миссис Грей, я обедать не останусь, мне... просто нужно забрать вещи, одежду там, ноутбук... Всё, что Марселю удалось спасти. Я хочу ещё успеть заехать в театр и сказать, что... Всё здесь кончено. И с академией тоже, — голос Лили задрожал, — Дориан пытался мне помочь, но... этот директор общежития оказался ещё более крепким орешком, чем мы предполагали, — Лили грустно улыбнулась, посмотрев в мои глаза.
— Лили, у Дориана есть предложение, просто он не знает, как начать, — сверля глазами мои, произнёс Марсель.
Чёрт, почему он-то так беспокоится о ней?! Я ей никто, у нас ничего, и эта улыбка меня ни капли не... тронула.
— Да, Лили. Есть предложение, — прочистив горло, начал я, заглянув спустя долгое время в её лицо, которое за одну секунду просветлело, будто внутри неё зажглось сотни лампочек, — У меня есть одна квартира, в ней был недавно закончен ремонт, она располагается в двух проспектах от театра. Я бы лично заплатил любому, кто бы смог обжить эти апартаменты и предать им вид... не музейного помещения, а вполне жилого места. У меня совершенно не хватает на неё времени. Так что... если ты согласишься, я буду тебе благодарен, — кивнул я.
— Я... Дориан, мне так... неловко. Ты только что заранее поблагодарил меня за... Господи, Дориан, это невозможно! — закачала отрицательно головой она, тяжело дыша, — Миссис Грей, я своего решения уже не поменяю. Ваши сыновья безумно добры ко мне, как и вы, но я...
— Это не обсуждается, — безапелляционным тоном произнесла Айрин, — Это замечательное предложение и ты соглашаешься, потому что я тебя не отпускаю. Ты понимаешь, что тебе осталось неделю учиться в академии, сдать экзамены и ты свободна, как птица, помимо актёрского, с высшим хореографическим образованием? Здесь вся твоя жизнь! А как же твой любимый театр? Я знаю, как ты старалась, чтобы начать работать там, знаю, что ты репетируешь днями и ночами, можешь пропадать там сутки-напролёт, ездишь в самые отдалённые уголки страны, живёшь этой профессией! И отказываться от мечты, пасовать перед такой скудной трудностью, как жильё, которое вовсе не трудность? — безумие! Имей уважение к самой себе и моим сыновьям. Ко мне. Здесь твоё место. Ты понимаешь, девочка? — сказала мама и провела пальцами по её щекам, — Пока квартира не будет обустроена, ты можешь пожить здесь. Надеюсь, с обустройством квартиры всё будет закончено к концу следующей недели?
— Да, мэм, — с улыбкой кивнул я маме.
— Вы ставите меня в неловкое положение, — прошептала Лили, чуть дыша, смотря прямо в глаза Айрин, — Я с завтрашнего же дня сама начну искать себе жильё и как только получу деньги за турне и спектакль по проекту «Арт Миграции», обязательно съеду, — уверено проговорила она, — Я не знаю, как мне вас отблагодарить, честное слово, я...
— Перестань, Лили, — шепнула мама и поцеловала её в висок, — Пойдём к столу.
Лили села рядом со мной, когда мы зашли в столовую. Как-то неожиданно схватив мою руку, она крепко её стиснула, потянув меня к себе, и проговорила на ухо, совсем негромко:
— Сколько, мистер Грей, вы возьмёте с меня за аренду?
— Нисколько, — сглотнул я, ощущая мурашки по спине от шёпота, — Я же сказал, что наоборот буду благодарен...
— Я обидела тебя? — она посмотрела в мои глаза.
— Нет, я никогда не обижаюсь. Ешь, — я кивнул ей в сторону тарелки.
Лили, сделав глоток воды, отстранилась от меня и наколола на вилку картофель. Марсель с заговорщической улыбкой смотрел на нас обоих, потягивая свой апельсиновый сок и перекидываясь с мамой короткими фразами. Затем, он, как бы невзначай, произнёс:
— Ты знаешь, мама, что Дориан позавчера рванул следом за Лили? — смотря ему в глаза и медленно пережёвывая мясо, я испепелял его одним только взглядом.
— Я рванул следом за театром, а не за мисс Дэрлисон, — сказал я негромко, — Как его единственный спонсор и его совладелец, я должен хоть немного времени уделять ему и его актёрам, участвовать в общественной жизни и поддерживать творческую. Лили одна из ведущих актрис. На ней три спектакля, которые сейчас в сезоне. Ещё в шести она репетирует, режиссёр Адриан Лачетти. Скорее всего, теперь она будет играть только в них, ибо постановщик и создатель спектаклей «Двое в спальне», «Ромео и Джульетта» и «Несчастная Лукреция» мною уволен, — Лили тяжко сглотнула.
— Он ни в чём особо не провинился...
— Он довёл тебя до обморока, — не требующим возражений тоном, произнёс я. Лили до побелевших пальцев сжала вилку.
— Правильно, что Дориан уволил. Иногда надо вкручивать гайки. Но главное, всё же, — не оставить театр без режиссёров, — мама перевела на последнем предложении взгляд на меня, наколов на вилку спаржу, — У каждого творческого человека, особенно у режиссёра, свои личные загоны и методы работы. В этом самобытность и индивидуальность их профессии, которую они хотят передать через актёров зрителю. Лили никто не обязывал работать с ним, ведь верно, милая?
— Он сам выбрал меня для спектакля «Двое в спальне». Думаю, весь мой опыт на практике целиком его заслуга. Он работал всегда очень жёстко, но слажено, стремительно... Однако раньше он проявлял какую-то заботу, хвалил... Сейчас он изменился. С появлением Дориана столь активно начавшем принимать участие в моей... в общей жизни театра, он... Изменился. Я ума не приложу, почему, — Лили медленно приступила к салату, опуская взгляд.
По-видимому, чувствуя то, что я смотрю на неё, мисс Дэрлисон улыбнулась уголком губ. Теперь я убеждался в том, что слово убивает. Одна её фраза «ничего не было», оттолкнула от неё меня на километр. Огромная пропасть между нашими плечами, почти касающимися друг друга, чувствовалась всем существом. Лишь бы снова не потянуться к этому огню, не просить согреться. Я человек, а не неразумный мотылёк, что погибая от света стремится к нему, потому что в этом смысл его жизни — самоуничтожение. Однажды я сказал Лили «нет», чем отверг её от себя. Сейчас это была её очередь и она прекрасно справилась со своей задачей. В один момент, отдалённая и холодная. Что-то внутри меня захотело вернуться в Интернешенал-Фолс, снова выбросить лилии и поймать Лили на руки, сделать её снова... ближе. Однако рассудок расчётливо и справедливо твердил: забудь её, она не для тебя, а ты не для неё, и ничего не может быть между вами.
После обеда мама попросила показать Лили мою комнату, которая должна стать на время обустройства квартиры её. Хотя, Лили не раз бросала на меня взгляд вместо тысячи слов, имеющих одно значение: «я найду себе, где жить раньше, чем ты обустроишь эту квартиру». Но не тут-то было, — решил для себя я, снова поражаясь собственной логике. Зачем, чёрт возьми, зачем я поддаюсь всему этому цирку? Чем я тешу себя? На что вообще надеюсь?! Миллиард процентов, что мой рассудок мутится без сессий. Я становлюсь литым придурком с головой-гирей, заполненной тяжеловесными брусками мыслей.
Лили Дэрлисон — имя певучее в каждой своей букве — для чего ты появилась в моей жизни?..
Она так гармонично смотрится в моей комнате с обоями в цвет бургундского вина. Среди этой роскошной мебели: массивной кровати, компьютерного стола с встроенным книжным шкафом и огромным гардеробом, панорамным окном во всю стену, открывающим вид на усадьбу и мансарду. Лили долго оглядывала всё вокруг, пробегала кончиками пальцев по постели и поверхности стола. Подойдя к окну, она отодвинула полупрозрачную штору, окидывая взглядом участок, на котором вовсю бушевал май — это был далеко не Интернешенал-Фолс, это Сиэтл в один из лучших своих месяцев: цветущие кусты сирени, вишни, тюльпаны, пионы, эта свежая зелень, отполированная нашими садоводами под чутким контролем миссис Айрин Грей.
— Такой контраст, — шепнула Лили, смотря вглубь сада, — Ещё вчера за тысячи километров отсюда мы были в настоящей зиме, но нам было тепло... А сейчас погода так прекрасна, а мы будто заморожены, как раньше. Сиэтл на нас так влияет? Я не знаю, что я... — шумный вдох сорвался с губ, обрывая её на полуслове.
Я снова стоял, плечом к плечу к ней. Она круто обернулась и посмотрела в мои глаза.
Робко коснувшись пальцами моей руки, она крепко сжала её в своих пальцах и прошептала:
— Дориан, спасибо тебе. Если бы не ты, я не знаю, чтобы со мной было.
— Брось, Лили.
— Нет. Нет, я не могу это бросить. Потому что я, правда, очень сильно благодарна тебе. Ни один мужчина не давал мне столько внимания и заботы, чем ты за те два дня. Ни один не мог научить меня смеяться навстречу высоте, а ты... Дориан, спасибо, — прошептала она громко, положив руки на мои щёки.
Нежно коснувшись губами моего подбородка, она уткнулась в него лбом. Я стоял неподвижно. Мои руки неторопливо, непроизвольно легли на её талию и крепко сжали. Она стоит на носочках. На самых кончиках пальцев, ей так нужна эта опора, так нужны мои ладони, что она отдаётся им без всякого сопротивления.
— Ты покажешь мне сад? — шепнула она, заглянув мне в глаза, — Я так люблю, как пахнет вишнёвое дерево.
Её взгляд был снова направлен в сторону сада.
— Конечно. Я тебя отведу.
Лили улыбнулась, надела свой малиновый плащ, приталенный, со стоечкой-воротником и юбкой солнце-клёш, который достала из чемодана, привезённого из общежития Марселем. Так как она была в мягком, облегающем белом платье мелкой вязки, она стала выглядеть ещё элегантнее и ярче. Под руку мы шли по аллеям. День склонялся за полдень всё дальше и дальше, разрисовывая небо. Мне снова не хотелось её отпускать. С ней я испытываю столько эмоций — все они, как назло, противоречивы. Я не мог прийти к какой-либо определённой позиции, потому что с ней нет во мне ничего стабильного. Зима и лето, зной и холод — без плавного перехода, без надежды на эту самую передышку. Я видел взгляд Бредли Ривза, направленный на меня, когда мы садились в самолёт. Из-за этой девочки я стал врагом №1 для калифорнийского режиссёра, который так и не смог попытать достаточного счастья, не смог сорвать куша, о котором мечтал, на кройке фильмов. Решил попробовать в театре — тоже фиаско, благодаря мне. Может, Лили внушила себе, что это я виной такой обходительности Бредли с ней, а он, на самом-то деле, всегда таким был? Чёрт. Я не хотел думать об этом. Больше всего я был рад тому, что в самолёте не видел ни малейшего намёка на панику в лице Лили. Сейчас, после трёхчасового перелёта, крика в общежитии, но весьма сытного обеда и решения главной проблемы на данный момент, она выглядела намного лучше, чем в тот вечер нашей первой встречи в Интернешенал-Фолс. Она выглядела немного сонной, — даже, скорее, расслабленной, чем сонной, — но не было той бледности, кругов под глазами и синих уголков губ, которые несколько напугали меня тогда. Когда я спросил у неё, нормально ли она себя чувствует, то широко улыбаясь и чуть щурясь от солнечного света, она сказала:
— Сейчас я чувствую себя чертовски везучей, потому что встретила тебя, — моё сердце заглушало своим стуком голос разума, но вымолвить я смог:
— Лили, я... Я имел в виду твоё состояние. Перелёт и прочее. Я понимаю, ты не подавала вида, ведь...
— Знаешь, это так странно, но... страха, и впрямь, будто больше нет. Я вспоминаю своё состояние после того перелёта, в сравнении с этим, и, — она широко улыбнулась, прикусив губу, — Тот труп в Интернешенал-Фолс и бескровная овечка сейчас — это два разных человека, — рассмеялась она, заставив меня улыбнуться.
— У тебя есть подозрения насчёт того, кто мог это сделать? — осторожно спросил я. Радость исчезла с её лица, его черты стали даже как-то острее, что испугало меня не меньше, чем последующий тон, которым она заговорила:
— Я знаю, кто это сделал. В Сиэтле я не так давно, по правде говоря, более-менее обсуждаемой, не то, что известной, я стала лишь после того, как стала играть, после падения Джессики. Я не хотела ей зла, в отличие от неё. Она делала всё, чтобы выбить меня из колеи, чтобы пьесы, в которых я исполняю главную роль, не были увидены. Сейчас, насколько мне известно, у неё всё налаживается.
— Да. Её приняли в другой театр, — сухо сказал я.
— Вы с ней встречаетесь?
— Каждый возможный вечер, — вру я. Лили кивает, сглотнув и вытащив руку из моей, прячет её в карман.
— Так вот, — с шумным вздохом, деловым тоном начинает чеканить она, — Джессику я исключаю. Она никогда не имела понятия, как живут и на что другие актёры. Её интересовала только она сама. Так что, при всём её нелепом желании досадить мне, если... Если она, всё же, прознала причину такой «феерии», она бы не смогла сделать это подобным способом, банально потому, что ей было лень искать, где я живу, — она сделала недолгую паузу, — Бредли стал мне врагом день назад. Он никогда так не смотрел на меня, как сегодня в аэропорту. Я думаю, что если бы у него была с собой винтовка, он бы её на мне опробовал. Но в комнате он ничего бы не мог сделать физически. Поэтому я думаю, что...
— Что? — чуть поторопил я.
— Это Шон Батлер, — выдохнула она, поёжившись, — Не спрашивай, почему и кто он... Скажу только, что именно его ты видел на балу.
— Я помню. Мы занимаемся его делом.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Его отец...
— Эндрю Батлер.
— Да... Откуда ты знаешь?
— Я не буду отвечать на эти вопросы. Я хочу оставить всё это в прошлом. Ладно? — сглотнула она. — И я ничего спрашивать больше не буду, это меня не касается. Я хочу всё забыть.
— Лили, он сделал тебе больно? — я взял её за руку и крепко сжал. Она вздрогнула. Сглотнув, посмотрела прямо в мои глаза и пару раз, робко кивнула.
— Оба этих мужчины сломали мою жизнь. И я хочу построить всё заново. Избавиться от прошлого.
— Хорошо, я больше не заговорю с тобой об этом, — я притянул её к себе близко, смотря прямо в глаза. Мне захотелось поцеловать её, как она меня тогда. Поцеловать и всё забыть. От всего отказаться, чтобы целовать её... Звонок моего мобильника. И я снова возвращаюсь в жестокий реализм и рассудительность, но отпустить ей отчего-то не могу. Не под силу.
— Это, наверное, Джессика, Дориан. Время к вечеру... Ответь, — она кивнула, слабо улыбнувшись и выбралась из моих объятий.
Чёрт! Отчего я обманул её?! Почему? И кому я снова так понадобился в самый ответственный момент? Провожая взглядом эту миниатюрную красавицу в малиновом плаще, я достал мобильник и, увидев на дисплее имя «Гарри», даже сморщился.
— Дориан, чёрт тебя возьми! Ты что творишь?! — он так заорал, что я непроизвольно отодвинул мобильник от уха.
— И тебе доброго времени суток, Гарри.
— Решил язвить? Благодарствую. А теперь, родной, слушай меня внимательно: какого хрена ты уволил Бредли Ривза?! Режиссёр с калифорнийским образованием, опытом в кинопроизводстве, сценарист, постановщик! Гений! Ты знаешь, сколько прибыли он принёс? А как выдвинул твою любимую Дэрлисон? Может, мне её уволить, чтобы то почувствовал, каково?!
— Теперь ты замолкаешь и слушаешь меня, — шиплю я, — Лили трогать не смей. И вообще, Гарри, можно было избежать всего этого шоу и сразу попросить возместить его потерю материально. Другой разговор, верно?
— Ну, — протянул он, как бы раздумывая, — Да, конечно, ты прав, Дориан, прав... Плевать на этого Ривза. Такую истерику закатил, я послал его вон, тоже не любил его всегда, кстати...
Я отключился, не желая больше ничего слушать. «Ты никого не любишь, ничего, только деньги», — решил я про себя. А в чём же моё отличие? Если бы у меня спросили, что я люблю, я бы ответил «скачки, гонки, скорость и причинять боль, такую граничащую с восторгом от наслаждения». Я так и отвечаю, опустив всё последующее после союза «и». И именно поэтому я не пошёл в дом, а сел в машину, к ожидавшему меня Олсену, и отправился в БДСМ-клуб. Он замысловато был зашифрован под видом бара, с иронически-нелепым названием «Романтики».
И действительно, снаружи здание было похоже на летний бар, где можно выпить по охлажденному коктейлю после секса на пляже, у залива. Одной из хороших качеств бара была живая музыка. Девушка с джазовым голосом сладко пела, прижимаясь к стойке микрофона, как к шесту и порой вытягивала такие тонкие ноты, что сердце замирало. Это была Клара. Мужчины, которые видели её, влюблялись все поголовно. Она очень часто изображала из себя дурочку, очень обаятельную дурочку, от улыбки которой можно забыть все существующие слова. Увидев меня, она помахала мне ручкой, как Мэрилин Монро, виляя широкими бёдрами в такт музыке. Она приподняла бровь и провела рукой по воздуху, заставив меня проследить за её жестом...
Я увидел Доминика Чейфа, хозяина всего этого сооружения, облачённого в белоснежный костюм, крепкого, загорелого, с проседью в волосах и ухоженно выращенной щетине. Он появлялся здесь крайне редко, но завсегда, в каждую из наших встреч, называл меня своим другом. И в этот раз он не изменил себе. С белозубой улыбкой он подошёл ко мне и крепко пожал мою руку, сел за столик ко мне, а затем подозвал пальцем официанта, который в компании других накрыли на настоящий банкет. Только когда все отошли от нас, он отпил малиновое вино и густым басом произнёс:
— Ты Доминант? Или хрен? Куда пропал? — сказал он, наколов на вилку ветчину, — Джессика уже давно нашла себе нового Господина.
— В этом я не сомневался. Мне было некогда.
— Некогда? Ты что, влюбился?
— Нет. Почему сразу это бессмысленное слово?
— Ну, я так говорю, чтобы не сказать напрямую, матом. Ты ебанулся?
Я рассмеялся, смотря на его счастливую физиономию.
— Так что, ты не смейся, а говори. В бабе дело?
— Отчасти, — Доминик закатил глаза.
— Можно я тебя ударю плетью по твоей башке? Какая тебе баба? Ты Мастер, Господин.
— Мастер — это ты. Я так, — я заломил запястье, после чего отпил виски.
— Слушай, у меня есть к тебе предложение. Очень красивое предложение, — улыбнулся он загадочно, после чего подозвал пальцем своего крупного шкафа-охранника, в плотном кожаном костюме чёрного цвета. Когда тот склонился к его уху, я тяжело сглотнул, пытаясь расслышать, что он скажет, но тщетно.
Однако через минуту моё любопытство было задавлено явившейся в достаточно целомудренном, синем платье по щиколотку, черноволосой красоткой, с яркими голубыми глазами. Девушка молча смотрела на меня. В ней было так много детского и дикого, свойственного только рассвету молодости, что я понятия не имел, что она тут делает.
— Хороша? — спросил Доминик.
— Очень, — честно сказал я. Он улыбнулся. Похлопав её по руке, попросил жестом уйти. Девочка с трудом оторвала взгляд от меня, заставив меня похолодеть изнутри. Медленно, будто бы не желая жить, быть здесь, видеть всё, что её окружает, она ушла прочь.
— Моя незаконнорождённая дочь. Названа в честь меня — Доминика. Можно Мими. Ей двадцать, жила с матерью, мир её праху, в сатанически церковном режиме. Я хотел бы, чтобы её первый раз прошёл с знающим и опытным мужчиной... Настоящим мужчиной, Доминантом. Ты согласен?
Я сглотнул, оторвав, наконец, взгляд от виски. Он совсем выжил из ума?
— А может, у неё есть свои кандидаты?
— Нет, и быть не могут. Что тебе, не хочется поиметь такую девочку? Делай с ней, что хочешь, хоть до утра. Я тебе даже за это заплачу.
— Она же... твоя дочь, — шокировано выдавил я.
— И что с того? Двадцать лет, а ещё ни разу даже не поласканная. Я хочу сделать её главной Сабмиссив этого клуба. Я был всегда главным Доминантом, но... Чувствую, мой друг, что меня больше тянет на пляжи, чем в игровую.
— А она этого хочет? — я пытался сдержать гнев в голосе.
— А будешь много думать, чего баба хочет, останешься однажды без всего.
— Я могу с ней поговорить?
— Нет. Только трахнуть.
— Я... я не могу так, — я покачал головой.
— Дориан, когда ты пришёл ко мне, ты мог как угодно и сколько угодно, и любая, даже самая убогая доска шла на твою расправу, пока не появилась Джессика. Сейчас, я так понимаю, ты решил отказаться от того, чем занимался годы, ради этой своей мечты?.. Ты же знаешь, что мечты не сбываются.
— Я хочу трахнуть её. Избавиться от неё я могу только так, я уже понял.
— Если ты трахнешь её с ремнём, вот так ты точно избавишься от неё навсегда. Неужели, тебе это будет не нужно? С чего вдруг?
— Я не зависимый человек. Садо-мазохизм увлечение, а не губящая зависимость для меня, это я знаю точно. Отказываться я от этого не собираюсь. Но боль этой девушке я причинить телесно... не смогу. Мы слишком далеки.
— Ты стал похож на то, в честь кого назван наш клуб. На идиота. Я предлагаю тебе шикарную невинную овцу, чтобы ты сделал её желанной женщиной.
— Я могу... могу поговорить насчёт этого с братом. У него мораль хуже моей, но будет лучше твоей.
— Сплавляешь Доминику Марселю?
— Ты всё равно сгубишь девочку. Пусть это буду не я. Да и Марсель, если узнает, что она твоя дочь... вряд ли согласиться.
— Ясно. Придётся искать кого-нибудь другого для неё...
— Доминик, — произнёс я, сделав крупный глоток виски, — Если ты не оставишь эту затею, то бар и клуб, что глубоко под его полом, будут закрыты. Я знаю, что на боли ты добываешь и добыл очень много средств, во всяком случае, ты всегда сможешь открыть новый... Но в этом построении моя доля велика, даже больше твоей. Так что, я вполне имею право думать, что могу это сделать. И сделаю, если твоя дочь, будет слоняться здесь, вместо того, чтобы поступить в институт и учиться, чтобы потом, при желании и возможности, помогать папочке на старости лет. И того, кто лишит её девственности, дай выбрать ей. Спасибо за угощение. Надеюсь, мы друг друга поняли.
Я выпрямился во весь рост, кивнул на прощанье и отправился в свои апартаменты. Уже по приезде в квартиру, я получил от него смс: «Эта баба тебя погубит. Кем бы она ни была». Мысленно закатив глаза на этот бестолковый ответ, я последовал в свою спальню и долго смотрел на портреты Лили. Может быть, мне стоит с головой уйти в праведные труды и забыть это сумасшествие? У меня нет с ней никаких общих дел. Ну, кроме квартиры. И театра. И того, что она сейчас живёт в моей юношеской комнате в родительском доме. Я медленно прокрутил в голове, все ли личные вещи я перевёз сюда? Спустившись со второго этаж на первый, я вошёл в свою Бархатную комнату, скроенную из синего и золотого... Вот, все мои главные личные вещи. Моя первая и единственная постоянная Сабмиссив, Джессика... Только она была вхожа в эту комнату. Она безукоризненно играла по моим правилам. Приходила она сюда уже полностью обнажённая, только в ошейнике, который благодаря своей функциональности можно использовать, как угодно. Обыкновенно, она садилась в центре комнаты на колени и прислоняла лоб к полу. Однажды я заставил её ждать так час. Её затёкшее тело и мышцы долго не могли прийти в норму, но я помню тот оргазм и чувственную благодарность, коей светилась каждая часть её лица. Шумно выдохнув, я погасил свет и покинул комнату. От этих воспоминаний мне стало не холоднее, не горячее, а обстановка здесь стала похожа на музей, только лишь напоминающая о наслаждении.
Приняв душ, я сделал несколько звонков на работу, чтобы узнать, как идут дела (которые не могут не идти хорошо, пока жив Кларк), а затем созвонился с людьми, занимающимися квартирой, которую я без лишних идей решил отдать Лили. Эта жилплощадь мне досталась от Грэйсона Гриндэлльта, неизвестного мне деда со стороны биологической матери. Когда я приехал туда, она была захламлена совершенно ненужными вещами, от которых я решил избавиться, наняв ребят из дизайнерского агентства и их помощников. Насколько я помню, они разобрали и отремонтировали всё, кроме балкона-веранды. Сейчас Брендон МакКуин давал мне подробный отчёт о том, что они сделали, какие при этом были расходы. Я молча слушал всю эту ни капли не интересную мне белиберду, сидя у камина и смотря на играющие языки огня. Но потом дважды услышал своё имя, и понял, что перестал улавливать поступающую мне информацию совершенно.
— Я слушаю, слушаю тебя, Брендон, — сказал я, поморгав, чтобы окончательно вернуть себя в реальность.
— Я говорю, что был найден дневник. Весь исписанный, на тыльной стороне инициалы «Д» и «Г». Почерк очень красивый. Я подумал, может ваш?
Дневник. Я никогда в жизни не вёл дневников. «Д» и «Г». Даниэль Гриндэлльт. Я смотрел фотографии своей биологической матери ни один раз. Это была очень красивая молодая женщина, которая могла бы иметь всё, что пожелает, но ей нужен был только мой отец. Зачем она выбрала именно его? Почему он стал тем, для кого она могла бы поддаться всем возможным страданиям? Почему? Этих вопросов всегда будет целое море. Ужасно читать чужие дневники, но некоторые становятся настоящими шедеврами искусства, разгадкой тайн, коих кроилось в человеке море. Я попросил привезти дневник.
«Я жду ребёнка от Теодора. Я не знаю, как он будет выглядеть, но уже знаю, что он мальчик. Я чувствую. Я знаю, что во мне дышит ещё один человек, интересы которого я должна буду защищать всю жизнь, даже когда он станет взрослым. Когда я думаю о том, кто внутри меня, я всегда задаюсь вопросом, что бы я ему сказала, когда он бы чувствовал себя одиноким, растерянным и несчастным? Таким, как я всегда... Вспоминай обо мне. Потому что когда я вспоминаю о тебе, о той маленькой крошке, что внутри меня, я чувствую себя единственным счастливым человеком во всём мире. Вспоминай обо мне. Просто потому, что у меня никого больше нет, кроме тебя. Вспоминай обо мне. Потому что я люблю тебя так сильно, как никого не любила. Вспоминай обо мне. Вспоминай обо мне. Вспоминай. Потому что твоей маме уже осталось мало жить. Вспоминай. Пока ты меня помнишь, я дышу. Я хочу, чтобы ты был счастливее меня. Намного счастливее своей непутёвой матери...»
Это была последняя запись в дневнике. Я читал с конца: мне финал всегда был интереснее начала. Я чувствовал ком в горле, чувствовал себя малолетним ребёнком, желающим разрыдаться так громко, чтобы она меня услышала, возвратилась и помогла мне. Я лёг на постель, дрожа от волнения и льда под кожей. И сквозь тьму видел тёмную пену тяжелых волн, высокую женщину, шедшую ко мне по воде. Я так часто видел это, когда был ребёнком... Это всегда внушало мне страх. Я знал, что этот сон не сулит ничего хорошего, этот сон был страшен, как смерть, которую я боялся больше всего на свете. Но вдруг я увидел её лицо: так ярко и чётко, будто старинная фотография ожила. Я хотел крикнуть её имя.
Я хотел дотронуться до неё... Нож. В её руке нож. Она вытаскивает его и заносит руку назад, будто желая нанести удар мне. Но замирает. Она останавливается. Я понимаю, что тяну к ней руки, но не могу дотронуться, будто хватаю воздух. Трогаю пустоту. И тьма наплывает снова, опять всплески воды, тёмной, грязной... Ледяные руки хватают меня за шиворот, мне шепчут «Спаси, спаси»...
В ледяном поту я очнулся на кровати, когда день мчался к вечеру. Сколько часов я спал? Я помутился. Это всё нездорово, ненормально. Дневник лежал рядом со мной, как напоминание о минувшем кошмаре. Я быстрым жестом смахнул его и прижал к груди подушку, сердце внутри колотилось. Как голос из гробницы, в тишине моей спальни раздался телефон мобильника. В каком-то полусне, ватной рукой я нашёл его на тумбочке рядом с постелью и увидел знакомую фамилию. Чуть сморщившись и прогоняя из голоса сон, я прочистил горло и хрипло произнёс:
— Грей.
— Мистер Грей, вас беспокоит Хейн. Информация на Шона Батлера получена, достаточно интересная... Позвольте спросить, знаете ли вы Лили Дэрлисон?
— Она-то тут причём? — нахмурился я. — И не делай из себя идиота. Ты был на майском балу и видел, что она сидела за нашим столом.
— Ах, да, припоминаю... С ней танцевал ваш брат...
— Так она здесь причём?
— Она будет мистеру Батлеру сестрой, мистер Грей. Только и всего.
Я медленно сел на кровати, потирая лоб, сглотнул.
— Что? — спросил я, будто у самого себя.
Хоть бы это не было правдой. Потому что за дело я могу уничтожить.