held man
Дориан
три года спустя
Я смотрел на женщину в гриме, и моё сердце легко подскакивало от волнения и того животного трепета, который обычен для человека, полного порока и похоти. Я — состоявшийся мужчина, она — халтурная актриса, в которой краски и фальши больше, чем в цирковых клоунах. Но в ней ярким блеском сияет та покладистость, те чувства самобичевания и самоотречения, которые важны любому Доминанту в своей Сабмиссив. Недаром наши сессии длятся уже два с половиной года, и я благодарен проведению, что наткнулся на тот роковой судьбоносный клуб, который свёл меня с Джессикой Нильсон, сабой с десятилетним стажем.
Она старше меня на шестнадцать лет, но её девический задор и очарование захватывают абсолютно всех: и юнцов, и пожилых джентльменов, но больше всего — таких, как я. Актёрская игра — её пропан, но сексуальные игры — пан, когда она милая и беззащитная раба своего господина, а так — всегда. Джессика стала для меня женщиной, которая впустила меня в мир порочной грязи, где чувства сведены к грёбанному минимуму, и можно оставаться спокойным, когда оргазм вдруг оказывается очень силён, а вдох слишком тих. Не надо никаких страхов — в тебя не влюбятся, тебя не предадут, не заревнуют до полусмерти. Всё точно зафиксировано в контракте... Господи, как я был благодарен своему деду, — естественно, мысленно — когда проник в архив, когда наткнулся на информацию о шестнадцати женщинах, включая мою бабулю Ану, а затем достал дело психического расстройства мистера Кристиана Грея, зафиксированного Джоном Флинном.
Это увлекло меня, признаться, гораздо больше, нежели брачный контракт отца и моей биологической матери. Его оригинала нет, но копии каждой из ста страниц, подробно разъяснили мне, что моя мать была довольно хитра, а кроме прочего — любила моего отца. Любила так, что могла отречься от всего, и себя самой в том числе. Отдать свой бизнес, волю, честь мужчине, который мало во что тебя ставит, но при этом — иметь статус его супруги. И какая в этом панацея? Однако единственный вопрос, который мучил меня, не покидая изо дня в день, звучал долгое время именно так: «Как она подсела на наркотики после того, как долго лечилась и бросила?» Я подключил все службы, которые стали мне доступны, после становления генеральным директором корпорации Grey Enterprise Holdings inc. И упёрся в тот факт, что мне придётся работать с психиатром, который направлял и исцелял Даниэль после кончины её матери. Эдмонд Уолкер рассказал мне о том, что зависимость от препаратов наркотического содержания у неё присутствовала с рождения, и ей было наотрез противопоказано даже начинать курить, потому что любое употребление никотина, наркотиков, антидепрессантов и обезболиваний морфинистского содержания могли привести к психиатрическому расстройству, апатической маниакальной депрессии, и даже отёку лёгких. В этом случае нечего было удивляться тому, что она могла запросто покончить жизнь самоубийством, сорвавшись с «антинаркотической диеты». И всё-таки, мне с большим трудом верилось, что тот мой спаситель — её сожитель француз, который, якобы, вырвал меня из рук у неадекватной наркоманки, был здесь не причём. Я сразу заподозрил что-то неладное, моё предчувствие, моя интуиция черпала и игры подсознания, которые проводились каждую ночь моими яркими, беспощадными сновидениями. Я видел лицо Даниэль, точь-в-точь, как на фото, но до сумасшествия живое. И её живые глаза требовали, просили меня о помощи. И я не смел, не мог ей отказать.
Около трёх лет назад я встретился с Патриком Мерсье. С тем самым французом, который явно не ожидал меня увидеть, а сперва, даже не мог припомнить, где слышал моё имя. Как я понял из его внешнего вида и нашей довольно продолжительной беседы, он уже много лет снуёт конченым алкоголиком и наркоманом. Однако от него я узнал о том, что всей виной его бед является госпожа Элена. Тогда я уже, теоритически, начал погружение в БДСМ-мир и примерно понимал, о чём пойдёт речь. Я узнал правду, о существовании которой доселе и не мог подозревать. То, что молния не бьёт дважды — абсурд чистой воды, уж поверьте мне.
Мсье Мерсье поведал мне, что был около года сабом Элены Линкольн, а после надоел госпоже и был отослан на родину. В Париже его радушно приняла шайка «последних людей», с ними он познал марихуану и героин, а после и Даниэль Гриндэлльт, которая была направлена туда же. Нетрудно догадаться, что Эленой. О моей матери он рассказал так:
— Дана была стихия. Очень несчастная стихия... Она, поначалу, видимо забыла о том, что ждёт тебя, своего ребёночка. Но я смог, я напомнил, что ей есть, для чего жить, а когда узнал, что ей есть и на что жить, то решил непременно отвадить её от этого пути... Вернее, Элена заплатила за месяц моего лечения. Он мне помог, до смерти Даны, помог. И я вытащил её оттуда. Вытащил Дану. Мы стали жить вместе. Родился ты, а она... и двух месяцев полностью не выдержала. Стала принимать наркоту. Я злился, ругался, она решила сбежать от меня... Схватила тебя, закутала в какую-то чертовщину и потащила прочь из дома. Но Элена мне сказала, чтоб я тебя берёг. И я вырвал у неё дитё, правда, пришлось мне ей немного... короче, я ударил её по ногам. Она упала, потом вся в слезах выбежала. А наутро, её разбитое тело было найдено на скалах, тянущихся ввысь над Средиземным морем.
— А дальше?
— Дальше... приехали люди, после похорон. Сказали, что забирают тебя у меня. Я, ведь, безработный, средства не мои, дом не мой. Да и ты не мой. Потом, я увидел Элену в автомобиле, ей передали тебя, на руки. Меня из дома выгнали, и всё моё существование пошло под откос... прости за мой плохой английский.
— Он достаточно хорош, — холодно выплюнул я, смотря на изуродованное героином лицо.
— Завязывай.
Закончив беседу на этой ноте, я оставил ему денег в награду за информацию, а затем вернулся обратно в Сиэтл. Мозаика начала постепенно складываться в моей голове. Элена, Элена, Элена... Это имя встречалось мне теперь всё чаще. Позже, буква «Э» в заметках Джона Флинна стала для меня предельно чёткой и ясной, так же, как и «миссис Робинсон». Маскировка её персоны в работах психиатра прояснилась, и я отчётливо начал понимать, что дедушка спал с совершенно другой бабушкой, почти за десять лет до того, как встретил свою любимую Анастейшу. И стало понятно всё: мою мать хотели выгодно выдать замуж, иная сторона хотела выгодно использовать её, а она и хотела быть использованной, потому что внутреннее раболепие Даниэль перед моим отцом было сильнее её самой. Это безумие смертельно, гранитно давило на меня. Отвлекали гонки, отвлекала работа, которой с каждым днём становилось всё больше. Два года и шесть месяцев назад — я официально стал генеральным директором, это укрепило моё положение в социальной сфере, сделав из меня чуть ли ни кинозвезду. Но новый вопрос начал сжимать мои виски металлическим кольцом оглушительных дум и мыслей. Зачем это было нужно Элене? Зачем, для чего ей нужно было вмешаться в судьбу Даны, когда та больше не являлась камнем преткновения в отношениях моей реальной матери и отца? Я долго хотел узнать это у неё, столько же откладывал «на потом». Затем, моим частым местом пребывания стал БДСМ-клуб, тот самый, где я встретил Джессику и начал практиковать себя, как самый бесчувственный и неумолимый господин. Я начал было задумываться: не сошёл ли я с ума, не является ли Джесси для меня Эленой, не повторяю ли я «ошибки жизни» Кристиана, как он сам и говорил, ведя беседу со своим психиатром и, ныне, сватом?.. И также достаточно быстро отмёл от себя эти мысли — с самого начала мне казалось, что Джессика не может быть ошибкой. По крайней мере, она уж точно не ошибка в той «бархатной» комнате в моей квартире, где мы предавались своим утехам плоти и порывом моей холодной натуры, которая становилась всё более жестокой и чудовищной. Я осознавал, что фактически стал чужим для мира, чужим для семьи, ведь никто из моих братьев и сестёр, из моих близких родственников и подозревать не мог, что я настолько глубоко погрузился в изучение правды. Теперь любое общение с хранителями правдивого прошлого, или близкими к нему особами, начинало убивать меня, безрассудно и остервенело.
А семь месяцев назад меня посетила новость о том, что Элене слишком худо, что она желает меня видеть, если это возможно. На ту пору я не виделся и не говорил почти ни с кем из семьи около полугода, отписываясь сообщениями о том, что «занят», «нахожусь в разъездах», сообщал зачастую и о «сумасшедших неделях», во время которых «трудно даже дышать, не то, что встречаться с близкими и друзьями». Нельзя сказать, что я чего-то боялся. Я вообще не чувствовал. А когда у меня наступил кризис эмоций, Джессика привела меня свой театр, в котором была главной примой и дала мне понять, что чувства можно подчерпнуть из драматического искусства, необязательно чувствовать что-то самому. Я начал спонсировать театры Сиэтла, помог Джессике перебраться в театр получше, стал партнёром в некоторых центральных домах мирового искусства. В общем, начал брать на себя ещё больше ненужных обязанностей и слыть для прессы «геем — богачом — театралом».
И моё любопытство на ту пору, если быть абсолютно честным, превышало сожаление и скорбное состояние оттого, что «родной бабушке» нездоровится. Трудно уловить тот момент, когда я понял, что начал её ненавидеть. Или только хотел ненавидеть. Я ведь слишком ничтожен для того, чтобы чувствовать. Да, ничтожен в этой чертовне, под названием «яркие и истинные эмоции». Но я прекрасный доминант, прекрасный бизнесмен и по первой реплике отличаю Шекспира от Мольера.
Это было серое холодное утро, меня брал лёгкий озноб. Я приехал к Элене, рядом с ней был её любимый внук, Мэл Грей — парень с ангельским лицом, очень похожий на неё внешне. Он, Армэль, неподвижно сидел на краю её постели, всё его лицо источало тоску. На то время ему уже было полных девятнадцать, а за спиной — мало опыта, как считал я, мало знаний, в этом я поддерживал отца, отсутствие определённых целей, как у любого идиота, считающего, что любовь существует. Сколько помню, он с семнадцати за кем-то страдал, грыз ногти, выплёвывал желчь от максимально принятой внутрь дозы алкоголя. Ведомый, не лидер, но при этом писаный красавец, сотрудничавший с огромным количеством агентств.
Увидев меня, он посветлел изнутри. Его голубые глаза, подаренные ему Айрин — такие же кристаллические, почти синие, — улыбнулись мне, губы слегка сжались.
— Бабушка, помнишь, ты говорила, что хотела видеть Дори?
— Он не придёт, — хрипло произнесла она, закашлявшись, — Кажется, он таит на меня злобу. Ему, поверь мне, есть за что. Если он пропал так надолго, то, безусловно...
— Он здесь, Элена, — с тонкой улыбкой произнёс он и, чуть привстал, указывая головой на меня, стоявшего в дверном проёме.
Меня, стоявшего и видевшего в её белом, сохнущем теле близкий конец.
— Дориан Грей, — прошептали бледные губы, костлявая рука приподнялась, пальцы дрогнули, сжавшись, прося меня подойти к ней ближе. Я медленно подошёл, присел рядом с ней и посмотрел испытующе в её лицо. Не видевшая меня до этого, она вздрогнула, и тяжкий вдох сорвался с её уст.
— Я слушаю тебя.
— Дориан, ты должен меня простить, — она умоляюще посмотрела в мои глаза.
— Мэл, выйди, пожалуйста, — вполголоса попросил я, за что тут же услышал покорно удаляющиеся шаги. — И отчего же я тебе должен?
— Смерть — мерзкая вещь, Дори, — косо ухмыльнулась она, её шея вытянулась, когда она глубоко вздохнула, — Я знаю, что ты встречался с Патриком. Мне доложили.
— Не сомневался.
— Как у тебя... хватило самообладания не прийти и не устроить сцену?
— Кому? Тебе? — я ухмыльнулся, — Элена. Во-первых, я не актёр, чтобы разыгрывать сцены. А во-вторых, я видеть тебя не мог. Моя мать была доведена до самоубийства наркотиками. Сомневаюсь, что она, зная собственный диагноз, поставленный Эдмондом Уолкером решилась снова подсесть на таблетки. Этот чёртов Мерсье. Ты использовала его, чтобы убить её, — прошипел сквозь зубы я. Меня прервал громкий кашель, и долгое, хриплое дыхание человека с гниющими внутри плоти лёгкими. Я умолк, плотно сжав губы, а руки в кулаки. Ледяное самообладание душило меня, мои эмоции, и я был отчасти благодарен этому.
— Я сделала то, что сделала, потому что не могла смотреть на то, как страдает моя дочь, — выдавила она, пока я, сдерживая презрение, смотрел на неё. Эта фраза слегка пошатнула моё внутреннее равновесие. Я шумно выдохнул.
— Что ты имеешь ввиду?
— Айрин не могла иметь детей. Я хотела... помочь ей. Знаю, что это было против правил. Я всё знаю, Дориан, но я не могла иначе. Видеть эту боль стоит очень дорого. Не дай Бог тебе когда-нибудь понять меня!
— Страдания одного не повод забирать жизнь у другого!
— Хоть бы ты не понял, что может быть иначе... Там, на комоде, контракт. Фирма Гриндэлльта снова твоя, у тебя есть всё, Дориан, я, я дала тебе всё!
— Ценой того, что прикончила мою мать?! — склонившись к её лицу, прошипел я.
— Дориан, ты должен, должен меня простить!
— Я ничего, никогда, не буду тебе должен, — встав с постели, тихо и спокойно произнёс я, — Я никогда тебе этого не прощу. Гори в аду, Элена.
И я покинул её спальню. Выбежал, как ошпаренный. Сорвался со ступеней, помчался к машине и, закрывшись в салоне, долго, молча сидел, глядя на руль и на руки, что его сжимают. Через несколько мгновений рядом со мной появился Мэл, его губы слегка дрожали, а руки были холодны, вцепленные, вшитые в моё плечо.
— Она умерла, Дориан. Она умерла.
... По залу проносится рокот аплодисментов. Я невидящим взглядом смотрю на сцену, как декорации скрывает синий бархат занавеса, а по всплеску звуков, зажигающихся на потолке лампочек можно понять, что спектакль окончен. Несколько минут, я остаюсь в кресле неподвижным. А затем, быстрыми шагами вхожу за кулисы и также быстро миную гримёрку Джессики, ненадолго замерев у двери, в которую, обыденно, беспринципно врываюсь. Где-то в душе мне было дурно. И немного гадко. Я набираю привычный, единственный номер. Тот, на который звонил во все времена, почти ежедневно. Номер Марселя Грея.