20 глава
”А что, если смерть — существо?
А жизнь — это язвы на теле
И если умрет человек, то у смерти затянется рана
Вдруг, в самом деле?„
— Pyrokinesis
....
Темнота накрыла меня в тот миг, когда Калеб потянулся к телефону. Последнее, что я услышала, — его тихое, нервное бормотание, будто он спорил сам с собой, не зная, что делать.
А потом — ничего.
Провал. Тишина, похожая на смерть.
....
Я очнулась стоящей в коридоре, который пах лекарствами и сыростью. Белые лампы мерцали, словно вот-вот погаснут, а пол казался бесконечным.
Я сделала шаг — под ногами не было звука.
Второй — тот же глухой, пустой вакуум.
Коридор распахнулся в палату.
И там… на кровати, под двумя капельницами, лежала девушка. Неподвижная, хрупкая, словно сделанная из бумаги.
Я подошла ближе — и сердце замерло.
Девушка была я.
Моё тело. Мои губы, бледные до синевы. Мои тёмные волосы, рассыпанные по подушке. Мои руки, тонкие и безжизненные, лежащие поверх одеяла, словно их кто-то аккуратно положил туда, боясь сломать.
На стуле рядом сидела женщина.
Уставшая. Осунувшаяся. Лицо — будто состарилось за одну ночь. Под глазами огромные синяки, кожа землистая, пальцы дрожат.
Моя мама.
Я не сразу узнала её — настолько чужой она выглядела.
Её ладонь скользила по моим волосам, медленно, нежно, почти священно. Она шептала что-то, не отводя взгляда от неподвижной меня:
— Литочка… я думаю сегодня приготовить картошку в духовке. Ты же любила… помнишь?
Её голос дрогнул.
Слова царапали душу.
— Мама? — позвала я тихо, подходя ближе. — Мам… я здесь.
Она не слышала.
Я присела рядом, коснулась её руки — и мои пальцы прошли сквозь кожу.
Как будто я — туман.
Как будто меня — уже нет.
— Мам… ну пожалуйста… — прошептала я. — Посмотри на меня…
Но она продолжала гладить моё безжизненное тело, тихо плача, не замечая, что я стою прямо перед ней.
Дверь палаты вдруг распахнулась.
Вошёл мужчина — высокий, в тёмном пальто. Его лицо расплылось, будто его затянула вода. Всё вокруг стало размываться, как будто кто-то стирал сон мокрой кистью.
И я провалилась.
....
Сначала я почувствовала запах спирта.
Резкий, холодный, слишком знакомый.
Я моргнула — и понялa, что лежу в больнице.
Чистые белые стены. Мягкое жужжание аппаратов. Полоска света на полу.
Я сглотнула, пытаясь дышать ровно.
В палате никого не было.
И первая мысль ударила так, что чуть не вырвало:
Мама.
Почему она не звонила?
Почему не приезжала?
Когда Дин был жив — она звонила каждый день. После аварии она бы прилетела ко мне в палату первой, сорвав дыхание. Она бы не смогла спать спокойно, живя в другой стране, когда её дочь в коме.
Тогда почему она не прилетела?
Почему просто написала сообщение?
Я поискала взглядом свой телефон — его нигде не было.
Дверь открылась.
Калеб.
Он выглядел хреново. Бледный до серости, волосы растрёпанные, под глазами тёмные круги, будто он не спал ни минуты.
Увидев меня, он резко вдохнул — как человек, которому обещали худшее, но оно не случилось.
— Медсестру! — сорвался он на крик в коридор.
Она вошла почти сразу, молодая женщина с усталым лицом.
— Как вы себя чувствуете? — спросила она.
— Нормально, — ледяным голосом ответила я.
Она кивнула, мельком взглянула на Калеба и прошептала ему что-то на ухо. Он напрягся, будто услышал плохие новости.
Мне от этого было всё равно.
— Где мой телефон? — спросила я, глядя на него мёртвым взглядом.
Калеб поднял бровь, порылся в кармане и бросил телефон мне на одеяло.
Я схватила его — но он не включался.
— Чёрт… — прошептала я.
— Ты дура? — холодно бросил он, глядя сверху вниз, как на проблему, которую он не успел решить.
Я медленно подняла на него глаза: — Что уже? — голос сорвался на раздражённый хрип.
Его челюсть сжалась. — Почему ты не сказала, что болеешь?
Я закатила глаза и продолжила искать взглядом зарядку. — У тебя нет зарядки?
Он резко выхватил телефон из моей руки. — Лилит... — Его голос сорвался. — Почему ты отказалась от лечения?!
— Отдай телефон!
— Ответь! — он метнулся ближе. — Почему?!
— А смысл? — холодно спросила я, не моргнув.
Его дыхание стало тяжёлым.
— Смысл в том, чтобы вылечиться. Сейчас двадцать первый век. Есть технологии, методы, врачи…
— Что ты знаешь? — оборвала я.
— Достаточно.
— Что ты знаешь?! — голос стал холодным, как лёд.
— Что ты больна. Что ты себе подписываешь приговор. Что ты отказалась лечиться.
Я усмехнулась — вымученно, горько.
Он не знал главного.
Он не знал, что лечись я, не лечись мне осталось месяц, если повезёт.
— Это моя жизнь, — сказала я, вставая. — Не лезь туда, куда тебя не просили.
Я поднялась слишком резко — и мир рванулся в сторону.
Голова разболелась, виски сдавило, ноги подкосились.
Но я всё равно удержалась.
Калеб шагнул вперёд, будто хотел поймать.
— Не трогай, — выдохнула я, отстраняясь.
И в этот миг он впервые действительно посмотрел на меня — без злости, без привычной усмешки.
Просто так.
Как смотрят на человека, который заслужил жалости, но я нет.
— Со мной всё хорошо! — повторила я, и это прозвучало слишком резко, почти отчаянно.
Калеб смотрел на меня так, будто я рушила что-то, что он едва удерживал.
— Правда? — он фыркнул, один уголок губ дёрнулся. — Ты еле стоишь на ногах. Ты потеряла сознание прямо передо мной. Это называется "всё хорошо"?
— С каких пор тебя это волнует? — я встретила его взгляд, холодный, твёрдый. — Мы с тобой годами не переносим друг друга.
— Именно поэтому я и спрашиваю, — процедил он, подходя ближе. — Потому что ты всегда всё тянешь одна. Даже тогда, когда умираешь.
— Не драматизируй. — Я отвернулась, начинаю злиться. — Мне нужно просто зарядить телефон.
Но он не отставал.
— Лита, чёрт возьми, зачем ты отказалась от лечения? — выстрелил он. — Ты понимаешь, что это не шутки?
Я резко вдохнула, стиснула зубы.
— А тебе какое дело?
— Просто… по-человечески…
— Ооо, Калеб Вальтер, — я издевательски рассмеялась, повернувшись к нему. — С каких пор ты "по-человечески" относишься хотя бы к кому-то, кроме самого себя?
Я сказала это почти автоматически, от злости… но его реакция была неожиданной.
Он замолчал.
Будто я ударила туда, где болит.
Глаза стали холоднее. Взгляд — стеклянный.
— А знаешь… — его голос стал тихим, опасным. — Ты права.
Он выпрямился, плечи напряглись.
— Хочешь — не лечись. Хочешь — хоть умирай.
Он резко выдохнул, будто ставя точку.
— Мне всё равно.
— Вот и отлично, — бросила я.
Я оттолкнула его плечом, ухватилась за стойку капельницы, чтобы не упасть, и вышла из палаты, ощущая на спине его тяжёлый взгляд.
В коридоре я поймала медсестру.
— Простите, у вас не будет зарядки на Type c? — спросила я устало.
Она молча кивнула, дала мне шнур, и я вернулась в палату.
Калеба уже не было.
Но на тумбочке лежала корзина с фруктами. Рядом аккуратно стоял пакет с готовой едой — суп, хлеб, какой-то салат.
Я замерла.
— Только не говорите, что это от него… — прошептала я себе под нос. — После всего…
Грудь сжалась.
Неприятно. Горько.
Это была не вина, а что-то другое.
Я подключила телефон к зарядке и села на кровать.
Когда телефон включился, я сразу набрала маму.
Гудки шли долго.
Как будто она не хотела брать.
Наконец — щелчок.
— Привет, Литочка! — её голос был лёгкий, радостный… слишком радостный, будто она только что смеялась.
Словно ничего не произошло.
— Привет, мам… — я сглотнула. — Всё нормально?
— У тебя что-то срочное? — сразу спросила она. — А то я на работе.
— Нет… — я сжала пальцы. — Просто хотела узнать, как дела.
— Лит, давай потом поговорим, хорошо? Я занята.
Я замолчала неожиданно для самой себя.
Она говорила так спокойно… так будто всё это не реально.
Но ведь я была в коме.
И она знает это.
— Мам?.. — я прошептала. — Можно спросить?
— Да, Лилит?
— Почему ты не прилетела… когда я попала в кому?
В трубке повисло тяжёлое, длинное молчание.
Потом — вздох.
— Лилит… зачем вспоминать такое плохое время?
— Просто… — я почувствовала, как в груди поднимается паника. — Ты прилетала, когда я просто руку сломала, а тут…
— У меня был завал на работе. — Она говорила ровно, будто читала с листа. — Да и… я знаю, как ты не любишь, когда вокруг тебя крутятся.
— Да? — тихо повторила я.
— Всё, потом поговорим. Пока.
И она сбросила.
Я осталась с телефоном в руке, и что-то внутри меня будто треснуло.
Нереально.
Абсурдно.
"Почему всё такое странное?"
Голова заболела сильнее.
Прямо в висках стучало.
Как будто почувствовав, в палату вошла врач.
— Добрый день. Как самочувствие?
— Относительно нормально. Когда меня выпишут?
Она нахмурилась.
— Госпожа Лилит… мы думали, вы немного полежите под присмотром. Хотя бы пару дней. Пока…
— Пока я не умру? — бросила я резко.
Она опустила глаза.
И это стало ответом.
— Я правильно понимаю… — голос дрогнул сам. — Мне осталось меньше месяца?
— Диагноз не точный… если вы останетесь, мы можем продлить…
— Что вы сказали тому парню, который был здесь? — перебила я.
Она замялась.
— Только то, что вы отказались от лечения. Я не имею права…
— Отлично. — Я встала. — Если он придёт ещё раз — скажите, что я согласилась на лечение.
Она подняла голову, удивлённо.
— Но…
— Я заплачу за ваше молчание, — улыбнулась я уголком губ. — Мне просто… нужно умереть дома.
Она не спорила. Только кивнула.
С больницы я выписалась в тот же день.
Когда я вернулась домой, меня встретил запах пыли и сырости.
Квартира будто замерла, как и моя жизнь.
Я прошла мимо зеркала — увидела усталую, бледную себя — и отвернулась.
Открыла шкаф.
Внутри, под слоями пыли, лежал конверт — приглашение на свадьбу Аселии.
До неё оставалось десять дней.
Рядом — то самое платье, которое подарил Калеб.
Я села на кровать, взяла телефон, долго смотрела на экран.
Пальцы сами начали печатать:
"Прости. Я идиотка, которая ничего не ценит…"
Я посмотрела на слова.
И стёрла.
Написала новое:
"Если ещё не передумал — через 10 дней встретимся на свадьбе у Дина."
Отправила.
Ответ пришёл почти сразу.
"— Нет. Мне уже не интересно."
Я сглотнула, кулаки побелели.
Телефон полетел в стену, ударился, отскочил на пол.
— Ну и ладно… — я прошептала, чувствуя, как внутри снова поднимается пустота. — Значит, пойду одна.