Финал
"Вот и всё. Это конец.
Сердце, будто стекло — трещит, но не осыпается. Я разбита.
Даже не хочу открывать глаза. Боюсь увидеть не мир, а осколки — из боли, вины и тишины.
Но должна. Хотя бы ради них.
Я обязана взглянуть на то, что натворила, какой бы ужас ни ждал меня.
Сцена на соседней крыше разрывала душу.
И всё же... в глубине теплилась крошечная, упрямая надежда".
— Я бы назвала это героическими усилиями, Лиза, — произнесла Шейла, стоя передо мной с триумфальной улыбкой, наслаждаясь моментом своей победы. — Но выглядит это жалко.
Её голос был мелодичным, но в нём звучала холодная жестокость, как у смертельного хищника. И хотя я чувствовала, как её взгляд проникает в меня, я не могла позволить себе отступить. Мы были на крыше — на самом краю, где воздух сотрясался от ветра, и где было только пустое пространство, как призрачная пропасть. Местом, где нельзя было скрыться.
Шейла снова вытащила нож, и его лезвие блеснуло в тусклом свете города. Мгновение — и этот нож, как жало, было направлено на меня. С этим клинком она собиралась закончить всё, и в её глазах я видела, что она верит: её победа неизбежна.
Но я не собиралась позволять ей выигрывать. Не здесь. Не сейчас. Ветер холодно обдувал лицо, и крышу под ногами я чувствовала как хрупкую границу между жизнью и смертью. И я знала, что не должна упасть — не должна потерять себя. Она ждала, что я испугаюсь, но я знала, что страх — это то, что я могу контролировать.
Она сделала шаг вперёд. Всё происходило как в замедленной съёмке. Ветер срывал волосы с моей головы, и я увидела, как её рука замахнулась с ножом, а потом — его приближение. Я была готова. Она не успеет.
Резким движением я отклонилась вбок, чувствуя, как лезвие пронеслось так близко, что оно словно коснулось моей кожи. Но я успела. Это был момент, когда я почувствовала свою силу. Я не была её жертвой. Я была охотником.
Ноги подогнулись от боли, но я не могла остановиться. Я встала, боль в боку не могла затмить того огня, что разгорелся внутри. Шейла не ожидала этого. Она думала, что я уже повержена. Но я встала. И она ошиблась.
Словно на грани высоты, где каждый шаг может стать последним, я нанесла удар. Схватила её за плечо, заставив потерять равновесие. Удар в лицо — глухой, отчаянный. Она покачнулась, не понимая, что происходит, и в этот момент я нанесла ещё один удар. Моя нога встретилась с её грудью, и она отлетела назад. Крыша под нами дрогнула от её падения, и воздух стал тяжёлым.
Ветер продолжал свистеть, и я стояла над ней, тяжело дыша, ощущая, как холодный воздух врезается в лицо. Всё вокруг было пустым, как и моё спокойствие. Мне не было её жаль.
Шейла лежала на холодной крыше, её дыхание было тяжёлым, а лицо исказилось от боли и удивления. Но я не смотрела на неё с сочувствием. Я смотрела, как её жизнь становится частью ночи, которая поглотит её, так же как она когда-то пыталась поглотить меня.
— Знаешь, может, ты и права, Шейла, — сказала я, наблюдая, как её пальцы, почти с отсутствующей скоростью, вытаскивают пистолет из кармана. Я сосредоточила всё внимание на её движениях, чувствуя, как воздух вокруг нас становится тяжёлым, наполняясь ожиданием. Когда пистолет оказался в её руках и нацелился на меня, я, не раздумывая отбила его ногой, отправив далеко в сторону. Мгновение, и звук его падения отрезал напряжённую тишину, как будто сам мир затаил дыхание. Я стояла, смотря на неё, пытаясь осознать, что происходит. — Может, я действительно никогда и не имела выбора, кем быть. Может, Кристиан так хотел меня переделать, что я сама не заметила, как стала его частью, его игрой. Он решил, что я буду инструментом, орудием. Но я ошибалась, если думала, что это мой единственный путь. Я стою здесь, и не боюсь ни тебя, ни его. И знаешь что? Я даже рада этому. Я рада, что смогла выбрать для себя этот путь, как бы тяжело мне ни было.
Я резко повернулась, почти не осознавая, что делаю, и схватила её за шею. Она застыла, её дыхание резко учащалось, и в этот момент я чувствовала себя как тот, кто видит, как что-то окончательно ломается. Одним движением я свернула её шею, и был звук — хруст, как будто ломаются какие-то невидимые, но важные нити в этом мире. Всё стало тихим и холодным, а её тело, лишённое силы, пошло вниз, как тряпичная кукла. Она не закричала, не пыталась бороться, её глаза уже не выражали страха — только усталость, словно она знала, что этот момент рано или поздно наступит. Но я не убила её окончательно. Были вещи, о которых мне нужно было поговорить с ней. Что-то, что не касалось убийства, и что спасло её жизнь. Это не было проявлением милосердия, скорее, я просто ещё не была готова к окончательной развязке. Мне нужно было время, чтобы понять, что я делаю, и что это значит для меня. Быть здесь и сейчас, с ней, в этой моментной тишине, было частью чего-то большего.
Я не чувствовала гордости от того, что сделала. Я ощущала тяжесть каждого своего шага, каждого действия, как будто всё это не могло не оставить следа. Это не было актом жестокости. Это было моё собственное испытание, моё собственное решение, которое следовало после всего того, что я пережила.
Перестрелка началась на рассвете, и полиция до сих пор не появилась. Я могла только предположить, что Шейла каким-то образом договорилась с ними, заплатила, может быть, чтобы они не вмешивались. В такой ситуации связываться с ними было бы бессмысленно, как и надеяться на помощь.
Я подняла глаза и устремила взгляд на соседнюю крышу. Девушки были в порядке, хоть и заметно напряжены, но живы. Моя грудь немного успокоилась, но это не означало, что опасность прошла. Тревога всё ещё сжимала грудную клетку, как тяжёлые цепи, не давая расслабиться. Даже если бы мы говорили на одном языке, я всё равно не уверена, что смогла бы найти те слова, которые могли бы их утешить. Может быть, такие слова и существуют, но я не знаю, как их найти. Это всё кажется пустым и незначительным. На всё, что мы пережили, не хватит простых фраз.
Моё тело исцелилось, и мне, наверное, стоит благодарить судьбу за то, что я всё ещё жива. Но эти мысли не приносили облегчения. Они будто лишь усугубляли ощущение беспокойства, которое я не могла отогнать. Я проверила, что с девушками всё в порядке, и взяла на себя то, что мне оставалось сделать. Шейла должна была быть связана. Я использовала верёвку, пропитанную вербеной. Но стоило мне спрятать её в укромном месте, как чувство неопределённости снова накрыло меня. Всё происходящее казалось каким-то абсурдным, как сновидение, из которого я никак не могла проснуться.
Я вышла на улицу и прогуливалась, пытаясь обдумать всё, что произошло. Мои мысли путались, и каждый шаг ощущался, как шаг в тумане, который не ведёт никуда. Ответа не было, только холодный ветер, идущий от пустых улиц, как напоминание о том, что всё ещё далеко от завершения.
— Разве я могу упустить такую возможность, чтобы снова увидеть тебя, Лиза? — услышала я голос за спиной, такой знакомый до боли. Он проникал в меня, как свет, что освещает самые темные уголки моей души, но оставляет за собой лишь тени. Обернувшись, я узнала его — иллюзия Коннора, как я и предполагала. Но сердце застучало быстрее, и все внутри меня сжалось, будто я вновь встретила его настоящего.
— Ты снова здесь, Коннор, — сказала я, не в силах скрыть слабую улыбку, которая появилась на моих губах, несмотря на глубочайшую боль, пронизывающую все мое существо. Это было одновременно радостно и мучительно. Его присутствие, даже если оно было всего лишь миражом, вновь заставило меня почувствовать себя живой, а душу — полной. Но чем сильнее я ощущала его, тем яснее понимала, что его нет рядом.
— Ты довольно крепкий орешек, Лиза, — сказал он, медленно подходя ко мне, как всегда уверенный, как всегда такой сильный, как всегда рядом. Его слова были тёплыми, полными заботы, будто он был здесь, чтобы защитить меня. — Если бы я был рядом, я бы с радостью обнял тебя. Ты всегда умела стойко держаться, но я бы хотел, чтобы ты, наконец почувствовала, что тебе не нужно быть такой сильной.
Каждое его слово отголоском эхом отзывалось в моем сердце. Я бы отдала всё, чтобы просто почувствовать его прикосновение, его присутствие рядом. — Ты такой милый, мой Коннор, — прошептала я, и в голосе моём звучала безбрежная нежность, которую я никогда не смогла бы скрыть. Это была больше чем просто любовь — это было восхищение тем, кто он был, кто он для меня всегда оставался. Я бы сделала всё, чтобы вернуть эти мгновения. — Хотела бы я, чтобы ты был рядом со мной сейчас. Хотела бы я почувствовать твои руки, твоё тепло, просто быть с тобой. Ты — всё, о чём я когда-либо мечтала.
— Всё будет хорошо, моя девочка, — ответил он, и его образ начал растворяться в воздухе, как свет, ускользающий из пальцев. Я чувствовала, как его слова скользят по моей душе, но они не могли мне принести утешение. Его свет уходит, а я остаюсь в темноте, с ощущением пустоты и разрыва. — Хоть ты и неуверенная в себе, это не значит, что ты никогда не получишь шанс на хорошую жизнь. Ты заслуживаешь большего, чем думаешь.
И вот, когда его фигура исчезла, я почувствовала, как все внутри меня обрушилось. Это была не просто пустота — это было нечто гораздо более глубокое. Он был моей душой, моим светом, и теперь, когда его не было рядом, мир стал тусклым и холодным. Но я любила его — и любовь эта была всепоглощающей, такой, что не могла быть восполнена ничем. Я снова осталась одна, и это одиночество стало моим новым ядром, которое было невозможно изжить.
И снова я пришла в больницу, всё с той же целью – узнать то, что терзало меня всю ночь. Это было почти мучительно — желание узнать правду, даже если она была бы горькой. Но я не могла понять, готова ли я её услышать.
— Вы меня помните? – спросила я с дрожью в голосе, и в нем звучала не только тревога, но и отчаяние.– Ту пострелянную девушку, которую я привела сюда прошлой ночью.
Медсестра не сразу отреагировала. Она продолжала идти, как будто не слышала меня, а может, не хотела слышать. Я почувствовала, как каждый момент становился тягучим и долгим, как если бы время вдруг решило замедлиться. В этот момент я поняла, что что-то не так, но мне не хотелось это осознавать.
Только когда я сделала шаг вперёд, она всё-таки остановилась и медленно повернулась ко мне. Она не сказала ни слова. Лишь отвела взгляд в сторону, как будто боялась встретиться с моими глазами. Я почувствовала, как её молчание становится ещё более громким, чем любые слова.
Я смотрела на её лицо, пытаясь найти хоть какую-то надежду, но в её выражении было нечто... тревожное. Не просто усталость, а нечто большее. В её глазах я увидела то, чего не хотела видеть — скорбь. Тот самый взгляд, который мы все надеемся никогда не увидеть в чьих-то глазах, потому что он всегда предвещает что-то страшное. Не зря говорят, что молчание бывает громче слов.
Я не могла больше выдержать этот момент. И тогда понимание пришло. Я поняла, что она не скажет ни слова, потому что уже ответила мне своим молчанием. Ответ был очевиден.
Мои ноги предательски подогнулись, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В голове всё смешалось, а сердце начало биться быстрее, как будто оно пыталось вырваться. Я пыталась вернуть контроль над собой, но не могла. Всё вокруг меня стало неясным, размытым, будто я смотрела через мутное стекло. Я чувствовала, как пустота охватывает меня, как пустое место внутри меня расширяется. Но в тот же момент я ощущала, как всё вокруг меня снова начинает двигаться — всё как обычно, но для меня уже не так.
Это было неправдой, я не хотела в это верить. Но в моей голове начали складываться все кусочки, и истина, как я не пыталась её игнорировать, всё равно вскоре выбилась наружу. Я не могла больше обманывать себя.
Я стояла там, прижимаясь к стене, и пыталась сдержать слёзы. Почему я не была готова к этому? Почему этот ответ был таким тяжёлым? Я попыталась дышать глубже, но тяжесть в груди становилась всё больше. Я всё ещё не хотела верить в то, что могла понять из молчания медсестры, но эта мысль не покидала меня.
Я вернулась и подошла к ней, схватила за подбородок, а затем резко потянула её голову вбок. Кости хрустнули под моими пальцами с громким щелчком, и её тело сразу стало безжизненным. Состояние полной беспомощности, которое я оставила ей, на мгновение наполнило меня чувством контроля, но я тут же убрала его, осознавая, что всё это — лишь ещё одна тёмная часть моей жизни. Шейла больше не двигалась. Я взглянула на неё, едва ли почувствовав что-то, кроме холодного удовлетворения.
Когда я усадила её в машину, я действовала как машина сама, механически, с четкостью, как будто выполняла рутинную задачу. Я подняла её тело и, не особо обращая внимание на её вес, посадила в пассажирское кресло. Её тело свисало, руки и ноги болтались, как у куклы без жизни. Я пристегнула её ремнем, оставив её сидеть, как беспомощный мешок, и лишь коротко взглянула на неё, ощущая странную лёгкость, которая охватывала меня. Нет боли, нет борьбы. Всё было решено заранее. Всё уже свершилось.
Машина двигалась по пустой дороге, её мотор урчал, и я снова погрузилась в свои мысли. Я не смотрела на Шейлу, а просто ехала, чувствуя, как ночь обвивает нас, как тёмный шёлк, будто сама темнота сжала нас в своих объятиях, не позволяя нам выбраться. Словно это была не я, а какая-то тень, которая делала всё, что должно быть сделано. Я привыкла к этому, как привыкла к вечному одиночеству и боли, что я сама же создала вокруг себя.
Остановившись на берегу озера, я вышла из машины и, вытащив Шейлу, лишь положила её на землю. Озеро перед нами было темным и бескрайним, его поверхность поблёскивала, как зеркало, отражающее ночное небо. Тишина была почти осязаемой. Моя жизнь была такая же — полная тени и мрака.
— За те годы, что я вампир, я потратила массу времени, рассуждая, с хороших ли я ребят, — сказала я, словно сама себе, более спокойно, чем хотелось бы. Но внутри что-то шевельнулось. Шейла начала медленно приходить в себя, и я заметила, как её глаза искали меня. Она всё ещё была связана верёвками, её руки беспомощно терзали узлы, но этого было недостаточно, чтобы заставить меня пожалеть. — С одной стороны, я не хотела причинять боль невинным людям, терпеть не могу рабство и действительно хочу быть хорошей. Но это не отменяет того факта, что я убийца. Знаю, добро и зло — эти чёрно-белые понятия, но я стараюсь делать то, что правильно. Во что я верю.
Шейла, чувствуя, что теперь она не может вырваться, замерла. Её глаза горели яростью, но теперь в них было и что-то ещё — беспокойство. Она попыталась, хоть и беспомощно, подняться.
— И во что же ты веришь, Лиза? — её голос был полон злобной насмешки. — У тебя тоже руки в крови, ты убивала и убивала много. Но если бы ты не убила Кристиана, человека, которого я так любила, возможно, я бы не пошла по этому пути. Ты лишила меня того, кто был смыслом моей жизни, кто был всем... а я даже не смогла его похоронить...
Я замерла, чувствуя, как тягучая тишина ложится между нами. В её словах не было лжи. Я лишила ее, что она любила, но разве не я сама потеряла всё, когда стала тем, кем стала? В душе оставалась лишь пустота, которую я пыталась заполнить своими действиями, своими оправданиями.
— Я развеяла его прах здесь, Шейла, когда убила его, — произнесла я, шагнув к озеру. Ветер легко пронёсся по поверхности, и мне показалось, что сама природа ждала моего ответа. — Но я расскажу тебе, почему я его убила. Это не просто месть. Нет, это не так просто. Не только потому, что он обратил меня в вампира. Я могла бы смириться с этим, если бы всё остальное было по-другому. Не только потому, что он искалечил мою жизнь, лишив меня любимого человека, забрав у меня всё, что я когда-то любила. Но это тоже часть того, что побудило меня действовать. И не потому, что я, как и он, вампир. Это не просто насилие, не просто жажда крови. Причина гораздо глубже, чем это. Многое, что ты не понимаешь, Шейла. И я хочу, чтобы ты услышала, что я готова тебе рассказать. Это не то, что можно объяснить в нескольких словах. Это было всё, что я пережила, всё, что я утратила.
Я опустила голову. Говорить то, что я хотела, было, как обрушить на себя целый мир боли. Словно каждое слово, которое я произнесу, будет ломать меня, как хрупкую керамическую чашку. Я никогда не делилась этой болью с кем-то, даже не думала, что когда-нибудь скажу это вслух. Это было слишком личное, слишком болезненное, чтобы кто-то знал. Но сейчас, в этом моменте, мне не было другого выбора. Я чувствовала, что если я не скажу, это разорвет меня изнутри.
— Я была беременна от Коннора, — выдавила я, и, как только эти слова сорвались с губ, они как-то немедленно поглотили меня. Я почувствовала, как пустота наполняет мою грудь, как слёзы едва не начинают наворачиваться. — Когда Кристиан напоил меня своей кровью и заставил Джеймса и Коннора убить меня, в ту ночь умерла не только я. Погиб и наш ребёнок. Я узнала об этом, когда читала отчёт о своей смерти, и эта информация разорвала мне душу. Боль, которую я испытала, была нечеловеческой. Я не знала, как можно жить с этим. Как можно жить, зная, что убит не только ты, но и тот, кто мог быть твоей частью, твоим будущим. Всё, о чём я мечтала — увидеть его счастливым, влюблённым в жизнь, а теперь этого не было. Мой ребёнок так и не увидел свет, не почувствовал прикосновений солнца, не услышал шёпота ветра. Он ушёл, не успев родиться. И всё из-за Кристиана. Если бы не он... Если бы не его вмешательство, если бы не его жестокие поступки, мой ребёнок мог бы жить. Я сделала бы всё, чтобы его жизнь была полна радости, чтобы он жил в мире, где нет страха, боли и одиночества. Но теперь всё это разрушено. Моя мечта... моя счастливая жизнь — всё унесено в одну ночь.
Я остановилась, чтобы отдышаться, но мне было тяжело. Каждый вдох ощущался как пытка, а мысли продолжали терзать меня. Я продолжала, не поднимая взгляда:
— Вот что меня лишил Кристиан, Шейла. Он забрал у меня не только жизнь, он лишил меня возможности стать матерью. Но я спрошу тебя: если бы это случилось с тобой, если бы ты пережила всё это, смогла бы ты жить с мыслью, что твой ребёнок, пусть и не рожденный, умер? Могла бы ты молчать, не решившись мстить убийце? Или спокойно продолжила бы свою жизнь, как будто ничего не случилось?
Шейла молчала. В её глазах отражалась растерянность и тяжёлое разочарование. Она думала о Кристиане, который был когда-то для неё возлюбленным, в которого она верила. Но теперь... всё изменилось. Она видела в нём не того человека, которого знала. Всё это время она пыталась оправдать его, найти какие-то причины его поступков, но теперь не могла больше этого сделать. Она уже не могла оправдать его действия, и эта мысль раздирала её.
— Я не могу поверить, что это всё из-за него, — сказала Шейла тихо, и её голос дрожал от разочарования. — Он был... был моим любимым, Лиза. Я верила в него. Но он сделал это. Он забрал твоего ребёнка, он забрал всё, что могло бы быть хорошим в твоей жизни. Как он мог так поступить? Как можно было быть таким жестоким, лишить жизни не только человека, но и невинного ребёнка?
Шейла сделала паузу, и в её глазах я увидела, как вся её уверенность и верность рушатся, как домино, падая одно за другим. Она знала, что не сможет оправдать Кристиана, и это разрывало её.
— Я бы мстила, — наконец ответила она, и её голос был почти безжизненным, как будто сама идея мести потеряла смысл. — Я бы сделала всё, чтобы это осуществить. Но теперь... неужели всё это было напрасно? Неужели всё, что я пережила, все эти годы боли — не имеет смысла?
— Сегодня в больнице умерла девочка, которую ты подстрелила, Шейла, — сказала я, мой голос дрожал от эмоций. Я не могла скрыть, как тяжело мне было произнести эти слова, как они разрывали меня изнутри. — Подобно моему ребёнку, у неё был шанс на нормальную жизнь, шанс на будущее. Но ты оборвала её жизнь, как будто это было просто ничем не значащим жестом. Ты так легко отняла её шанс на счастье, как будто это не имело значения.
Я не успела договорить, как Шейла, не обращая внимания на мои слова, вдруг резко встала на землю. Её глаза, полные боли и раскаяния, на мгновение остановились на мне, но в них не было ни ярости, ни ненависти — лишь молчаливое признание своей вины. Она не могла себе простить того, что сделала. Она сама, возможно, не понимала, почему пришла к этому, но понимала, что это было неизбежно. В её взгляде было что-то сломленное, почти безнадежное, как если бы она поняла, что откуда-то из глубины её души тянется тёмная сила, которая обрекла её на этот путь.
Шейла подняла взгляд к солнцу. Его лучи, словно осуждая её, обжигали её лицо, но она больше не пыталась укрыться от них. Я заметила, как её руки, несмотря на верёвку, сковывающую её движения, быстро сняли кольцо — кольцо, которое защищало её от солнечных лучей. Этот жест был словно прощанием с тем, что осталось в её жизни, с тем, что она пыталась удержать до последнего. Я почувствовала, как тяжело ей дался этот момент, как с каждой секундой она теряла всё, что когда-то имела. Каждое её движение казалось не просто физическим, но и духовным освобождением от всего.
Не успела я остановить её — и в следующий миг её тело охватил огонь. Пламя поначалу было ярким, как вспышка, и Шейла застыла, как статуя, не двигаясь. Она не кричала. Всё, что оставалось в её глазах, это спокойствие. Спокойствие, которое не было следствием принятия её судьбы, а скорее результатом того, что пламя унесло с собой её боль, её душевные терзания. Шейла, казалось, освободилась. Её лицо, до этого искажённое муками, теперь стало почти безжизненным, как если бы она перестала бороться с теми демонами, которые терзали её, с теми воспоминаниями, которые не давали ей покоя.
Время казалось замедленным. Я могла видеть, как её тело постепенно исчезает в огне, как пепел отлетает в воздух, как если бы сама смерть не хотела оставить на ней следов. Её волосы развивались в огне, превращаясь в пепел, как если бы она сама становилась частью этого мира, растворяясь в пламени. Она не просила прощения. Не было ни страха, ни боли. Её уход стал моментом освобождения, и я понимала, что она ушла не из-за того, что её не было жалко, а потому что в её жизни не осталось ничего, что стоило бы сохранить.
Через минуту всё было кончено. Всё, что осталось, — это её прах, развеянный по берегу. Так же, как и прах Кристиана, он растворился в этом месте, став частью этого мира, частью его тишины. Но я знала, что Шейла больше не чувствовала ни вины, ни боли, ни страха. Она ушла.
Через несколько часов я сидела в кафе с доктором Джакоби, которому я заранее предложила встретиться. В помещении царила тишина, нарушаемая лишь легким шумом от посуды и тихим разговором за соседними столиками. Я наблюдала за доктором, который сидел напротив меня, его глаза казались усталыми, а лицо — несколько изможденным.
— Вы говорили, доктор Джакоби, что если бы у вас были деньги, вы бы нашли лекарство от вампиризма? — спросила я, сдерживая нетерпение. Я почувствовала, как моя рука непроизвольно сжала чашку, пока слова выходили из уст. Надежда, хотя и хрупкая, была единственным, что сейчас держало меня на плаву. — Это правда?
Доктор не сразу ответил. Он наклонился вперед, будто пытаясь найти правильные слова, и я увидела, как его взгляд на мгновение теряется, словно он снова пытается осмыслить то, что перед ним происходит.
— Да, мисс Лиза, это правда, — наконец произнес он, его голос звучал спокойно, но с оттенком усталости. — Но для того, чтобы создать такое лекарство, нужны не только деньги. Нужна команда специалистов, лабораторное оборудование, подходящее помещение... А этого у меня, к сожалению, нет.
Я не могла позволить себе опускать руки. Мне нужно было больше, чем просто слова. Я ощущала, что этот момент — тот шанс, который не может быть упущен.
— Всё это будет, доктор, — ответила я, решительно подняв взгляд. Моё сердце билось быстро, но я скрыла это за холодной уверенностью, которой сама не осознавала до конца. — Я предоставлю вам всё, что нужно. Образцы крови, вампиров — что угодно. Главное, чтобы вы нашли лекарство.
Доктор слегка напрягся, его лицо снова стало серьезным, но в его глазах я увидела что-то новое — не страх, а признание того, что я говорила серьёзно. Он кивнул, словно соглашаясь, хотя внутренне он всё ещё колебался.
Доктор Джакоби откинулся на спинку стула, его взгляд стал более острым, словно он пытался рассчитать каждый шаг, который ему предстоит сделать. Взгляд его пронизывал меня, как будто он пытался понять, действительно ли я осознаю всю тяжесть тех слов, которые только что произнесла. Я ощутила, как тягостное молчание повисло между нами. Снаружи за окном дождь начинал мелко барабанить по стеклам, и этот звуковой фон как бы подчёркивал напряжение в воздухе.
— Вы уверены в этом, мисс Лиза? — наконец спросил он, его голос был тихим, но его интонация заставляла меня почувствовать, как он внимательно оценивает мои намерения. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то настороженное, словно он хотел убедиться, что я не просто играю с ним в опасную игру. — Это не просто научный эксперимент, это может быть опасно. Не только для вас, но и для всех, кто окажется вовлечённым в это. Вы действительно понимаете, что вы хотите сделать?
Я не спешила с ответом. Вместо этого я несколько секунд оставалась в тишине, пытаясь поймать свой внутренний ритм. В этот момент мне стало ясно, что вопрос не о том, что я хочу. Вопрос был в том, что я готова сделать ради этого. Я огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг нет лишних людей, и только затем спокойно продолжила.
— Я знаю, доктор, — ответила я, и мой голос прозвучал гораздо увереннее, чем я сама ожидала. Он не дрожал, не терялся. Это была уверенность, с которой я шла через всю свою жизнь, несмотря на её темные стороны. — Я готова рискнуть. Сколько людей по всему миру страдают от этого проклятия? Сколько невиновных должны жить в темных уголках, боясь, что их однажды раскроют, что они не могут быть нормальными людьми? Мы можем изменить это. Вы можете изменить это. Не только для меня, но и для всех, кто когда-либо попадет в этот ад. Мы можем стать их спасением.
Его взгляд стал более напряжённым, и я заметила, как он сглотнул. Он вроде как слушал, но мысли, похоже, были далеко. Он не мог не понимать, что это не просто абстрактная идея. Это была реальная угроза для его привычного мира, для всего, что он когда-либо знал. И, несмотря на сомнения, я почувствовала, как его взгляд слегка смягчается. Он начал смотреть на меня как на партнёра, а не как на пациента или несерьёзного человека.
— Хорошо, — наконец сказал он, и в его голосе появилась решимость, которая мне понравилась. Но его слова всё равно были тяжёлыми, полными осознания того, что последствия не будут простыми. — Я согласен, но вы должны понимать, что я не могу гарантировать успех. Мы вступаем в неизведанную территорию, и каждый шаг будет на грани... Если что-то пойдёт не так, мы не сможем вернуть всё назад.
Я в очередной раз кивнула, но на этот раз я ощущала внутри какую-то лёгкость. Он мог сомневаться, но я была уверена, что не остановлюсь. Я не могла вернуться назад, и эта мысль не вызывала у меня страха. Наоборот, она придавала мне силы.
— Мы не будем останавливаться, — сказала я, поднимая голову и встречая его взгляд. Мои глаза горели решимостью, и я не скрывала этого. — Мы сделаем всё, чтобы добиться результата, какой бы дорогой он ни оказался.
Доктор взял чашку с кофе и не спешил пить. Его рука слегка дрожала, и я заметила, как он пытается успокоиться. Его пальцы вцепились в чашку, как если бы это был якорь, который мог бы удержать его в этом мире, полном неопределенности. Я могла почувствовать, как его мысли проносятся перед ним, как он прокручивает все возможные исходы. Он знал, что эта встреча была поворотным моментом. И теперь он не мог отступить.
— Хорошо, — сказал он снова, но на этот раз в его голосе уже не было сомнений. Он сделал свой выбор. — Если вы действительно готовы, то начнём.
Я почувствовала, как внутреннее напряжение спало, и за его словами встал тот самый момент, когда реальность менялась. Мы шагнули в неизведанное, и, возможно, не было пути назад. Но в этот момент мне не хотелось возвращаться. Я была готова бороться.
"Люди склонны судить других по их поступкам, не задумываясь о контексте этих действий и тем, более не вникая в причины. Мы часто видим только внешнюю оболочку, не понимая всей внутренней боли, с которой человек сталкивается. Что бы они ни думали обо мне — пусть живут своими мыслями.
Верная. Храбрая. Сломленная. Чокнутая. Но кто вправе определять, что из этих слов отражает мою сущность? И неужели это так важно?
Но имеет ли значение, что они говорят? Они видят только одну сторону медали, не зная всей истории. Мы все носим с собой не только радости, но и страдания, скрытые от взглядов других. То, что я показываю миру, — это лишь поверхностное отражение того, что скрыто в глубине. И это не всегда то, что люди хотят или могут понять. На самом деле, важно лишь то, что это мой выбор. Это моя жизнь, и я не обязана оправдываться перед каждым, кто решил заглянуть в неё. Мысль о том, что кто-то будет судить меня, пугает, но также напоминает, что я остаюсь свободной в своих решениях.
Как бы ни складывалась жизнь, я буду жить с этим. Бывает, что выборы оказываются не такими, как мы их себе представляли, и мы жалеем о них. Но сожаление — это часть пути, часть роста. Мы не можем быть идеальными. Мы не можем угодить всем, и это нормально. Каждый шаг — это новый опыт, новые уроки. Чем больше ты осознаешь свою внутреннюю силу, тем меньше значения имеют чужие слова и мнения".
Говорю всем спасибо!