20.
Утро после бала было особенно тихим.
Тишина словно расплескалась по всей Академии — мягкая, глубокая, как тёплое одеяло, наброшенное на плечи уставшего мира.
Даже птицы на деревьях щебетали тише, как будто и они не хотели разрушать хрупкое послевкусие прошедшего вечера.
Мирэ проснулась поздно. Солнце уже давно проникло в комнату золотыми лентами света, лаская подушку, её волосы, руки, лицо. Она лежала на спине, разглядывая потолок, будто он мог дать ответ на один-единственный вопрос, звучащий эхом внутри неё:
"Это было по-настоящему?"
Воспоминания возвращались неумолимо: медленный вальс, сотни глаз, тишина между их телами, и тот поцелуй — наполненный чем-то древним и новым одновременно. Страстный. Зрелый. Жадный.
Как будто они оба долго блуждали во тьме и, наконец, нашли свет — друг в друге.
Щёки Мирэ вспыхнули от одного только воспоминания, и она, рассмеявшись, накрылась одеялом с головой.
— Господи... — прошептала она в полголоса. — Что теперь?..
Минхо тоже проснулся поздно. Его комната была залита мягким полумраком — занавески прикрывали дневной свет, а воздух всё ещё хранил запах вечернего парфюма и чего-то неуловимо тёплого — словно напоминание о прикосновении Мирэ.
Он сидел на кровати, облокотившись на колени, и смотрел в одну точку. Его обычно холодный взгляд теперь был затуманен, как утренние окна после дождя.
Он вспомнил, как её пальцы дрожали, когда он взял её за руку. Как её глаза заглянули в него — глубже, чем он когда-либо позволял. В этом взгляде не было страха. Не было масок. Только она.
— Это было безумие, — тихо пробормотал он, но уголки его губ предательски приподнялись. — И, чёрт возьми, я хочу повторить это снова.
После обеда Мирэ наконец решилась выйти. Волны слухов, как всегда, уже обогнали её — шепот, взгляды, улыбки. Все знали. Все видели.
Она не любила внимания. Но сегодня... оно больше не причиняло боль. Она чувствовала себя сильной, как будто внутри неё разгорелся огонь, который невозможно было потушить.
Карина, завидев её у библиотеки, взвизгнула и кинулась в объятия.
— ТЫ. И. ОН. — проговорила она, делая акцент на каждом слове. — Это была бомба, Мирэ. Ты видела, как эта самовлюблённая Джису чуть не проглотила шпильку от зависти?
— Видела, — хмыкнула Мирэ, но глаза её засверкали. — Честно? Это было... как в фильме.
— Это было как в легенде, которую будут пересказывать студентки этой Академии ещё лет десять, — Карина театрально закатила глаза. — Но что теперь?
Что теперь?
Минхо не стал писать. Не стал звонить. Он пришёл.
Он стоял у входа в Академию, прислонившись к стене, как будто это было самым естественным делом на свете — ждать девушку, в которую только что по уши влюбился.
Когда Мирэ вышла, их взгляды пересеклись.
— Привет, — сказал он просто, и в этом слове было больше эмоций, чем в сотне признаний.
— Привет, — ответила она, подойдя ближе.
— Прогуляемся?
Они шли по аллее, усеянной лепестками, с лёгким ветром, играющим с прядями волос, с лёгкими прикосновениями плеч. Молчание между ними было сладким, не неловким — оно напоминало тишину между аккордами любимой мелодии.
— Вчера всё изменилось, — произнёс он после долгой паузы. — Я не думал, что могу чувствовать себя вот так. Словно каждый нерв наизнанку. Словно ты стала моим якорем и штормом одновременно.
Мирэ остановилась и повернулась к нему.
— Я боялась... что ты будешь делать вид, будто ничего не было. Что забудешь. Что это был только бал.
Он сделал шаг вперёд и осторожно взял её за руку.
— Это был не просто бал. Это был момент, в который я понял: я больше не хочу притворяться. Ни перед тобой. Ни перед собой.
Мирэ смотрела на него, и глаза её наполнились теплом.
— Тогда не исчезай, Минхо.
— Даже не подумаю.
И снова — этот поцелуй. На фоне тихого сада, в запахе цветов, среди ветра и лепестков. Не страстный, как в зале. А мягкий. Теплый. Настоящий.
И в этот момент, между вдохами и паузами, между прошлым и будущим, они оба поняли:
Теперь начинается история не вражды. И не масок.
А история любви.
Медленной. Пронзительной. Честной.