Мистика: Истории Привидений

R-101 — этот гигант небесного оптимизма, построенный под бдительным оком британского Министерства авиации, которое в те годы считало дирижабли чуть ли не вершиной инженерной мысли, наряду с самолётами. Да-да, представьте себе: длина 230 метров! Почти как два футбольных поля, уложенных в один слишком амбициозный зефир. И, конечно, R-101 не мог существовать в одиночестве — его вечный соперник R-100, выстроенный какой-то частной компанией, заставлял публику кусать локти от нетерпения. Ах, эта старая добрая конкуренция «государство против частника» — что может быть милее для пресс-релиза?

R-101 задумывался как король дальних авиаперевозок по всей Британской империи. Его первый великий рейс — Карачи, Индия, 4 октября 1930 года — должен был стать триумфальным. Но, конечно, всё оказалось чуть сложнее: подъёмная сила — та самая штука, которая держит дирижабль в воздухе — внезапно показала себя капризной. И что делают инженеры? Правильно, проводят «серьёзные модификации». Модификации, которые, конечно же, должны были решить все проблемы, но в реальности... лишь слегка утешили экипаж.

Пилот, лейтенант Герберт Кармайкл Ирвин, человек, который, по идее, должен был любить небо больше, чем землю, вдруг проявил признаки здравого смысла и предложил отложить полёт для дополнительных испытаний. Казалось бы, логика? Прекрасно! Но тут вступает наш герой дня — лорд Томсон, министр авиации, который, очевидно, хотел сыграть роль небесного туриста. Отложить полёт? Ах, нет, это будет невыгодно политически и доставит ему, несомненно, ужасные личные неудобства. И кто станет спорить с министром, который хочет просто полетать на гигантском зефире и выглядеть при этом героем на фотографиях?

Так началась эта странная смесь инженерного энтузиазма и политической гордости. R-101, словно огромная надувная гордость империи, готовился к своему первому рейсу. А зрители? Они стояли с газетами, смахивая пот со лба и пытаясь не забыть открыть рты от восхищения. «Это же чудо техники!», — говорили одни. «Это же потенциальная катастрофа на горизонте!», — тихо шептали более осторожные, которые видели, как дирижабль чуть не трясётся, словно ему не терпится уйти в свободное падение.

В итоге, R-101 готовился к своему «славному» дебюту, а мир наблюдал за этим цирком, притворяясь, что всё под контролем. Каждый винтик, каждая верёвка и каждый капризный газовый отсек — всё это как участники комедийного спектакля, где главная шутка была: «А что, если всё это рухнет прямо перед зрителями?»

Утро 4 октября! В этот день R-101, гигантский парящий зефир, наконец-то был отцеплен от мачты. И, конечно же, как полагается любой трагикомедии, на борту оказались двенадцать пассажиров — в основном знатные особи, привыкшие к комфорту и к тому, чтобы их имена мелькали в светских хрониках, и экипаж из 42 человек, включая конструкторов, которые, наверное, до последнего надеялись, что их творение не развалится на глазах публики. Ах, этот оптимизм инженеров — почти как вера в то, что торт, который ты забыл в духовке, всё-таки выйдет съедобным.

Прогноз погоды, как водится, был «благоприятным», что всегда звучит как предупреждение: «Скоро всё пойдет наперекосяк». И действительно, едва R-101 пересёк Ла-Манш, как небо решило сыграть злую шутку — пошёл дождь, добавив лишние килограммы этому гигантскому зефирному чуду. Но это было только начало: ветер, который явно тоже смотрел на дирижабль с издёвкой, оказался сильнее прогнозируемого и разодрал обшивку, а газовоздушные баллоны начали вести себя так, словно им было совершенно наплевать на британские амбиции.

Экипаж отчаянно пытался удерживать высоту, смахивая пот со лба и скрежеща зубами от осознания, что вся эта «инженерная гордость» вот-вот превратится в зрелище, достойное трагикомедии. Но, как это часто бывает с слишком амбициозными машинами, законы физики оказались упорнее самых благородных надежд: R-101 постепенно терял высоту. И, наконец, в 2:05 утра, как завершение плохой шутки, дирижабль рухнул и взорвался недалеко от города Бове.

Результаты? Из 54 человек на борту выжили только шестеро. Шесть! Остальные — и министр Томсон, и лейтенант Ирвин — оказались участниками этого исторического провала, который словно кричал всему миру: «Британские дирижабли были слишком самоуверенны!» Конец программы дирижаблей Великобритании наступил не с тихим шорохом, а с громким взрывом, оставив за собой дым, обломки и массу газетных заголовков, от которых всем хотелось одновременно плакать и смеяться.

Вот она, душещипательная прелюдия к великой трагикомедии под названием «R-101» — мистика и предостережения, которые, разумеется, были проигнорированы всеми здравомыслящими. Чувствительная Эйлин Гарретт, наделённая, как сказали бы современники, чуть ли не сверхъестественной интуицией, трижды — в 1926, 1928 и, о да, в сентябре 1930 года, всего за месяц до печально знаменитого полёта — переживала тревожные видения. Видения, прямо скажем, не из тех, что поднимают настроение: дирижабль падал с неба, пикировал и, как финальный аккорд, воспламенялся.

Как на сцене плохого театра, Эйлин ещё до официальных инструкций получила предупреждение от коммуникатора — который, разумеется, представился погибшим летчиком по имени Рэймонд Хинчлифф. Представьте себе: умерший лётчик выходит на сцену вашей психики и говорит: «R-101 обречён». Очевидно, это было чуть менее убедительно для чиновников, чем расписание обедов в Вестминстерском дворце, но, тем не менее, кто-то должен был обратить внимание.

Вдова Хинчлиффа, несчастная Эмили, присутствовавшая на сеансе, попыталась сделать то, что разумный человек сделал бы в такой ситуации: предупредить командира эскадрильи Э. Л. Джонстона, штурмана R-101. Но что сделал Джонстон? Он ответил успокаивающими словами, словно кто-то пришёл и сказал: «Не волнуйся, чайник не закипит». Ах, этот оптимизм!

И сама Эйлин, конечно, не сидела, сложа руки. Она пыталась донести до ключевого чиновника Министерства авиации, сэра Уильяма Сефтона Бранкера, всю серьёзность происходящего. Призывала, умоляла, настаивала, чтобы полёт отложили. Но Бранкер, в своём величии, проигнорировал все предупреждения — и кто бы сомневался? Чиновники всегда знают лучше, особенно когда речь идёт о том, чтобы показать свою власть и бесстрашие.

Результат? Ах да, трагический финал для театра на небесах. Бранкер и Джонстон, игнорируя предупреждения, отправились в полёт вместе с R-101 и, разумеется, погибли. И тут даже мистика и ясновидение не смогли остановить человеческую гордыню, которая, как видно, оказалась гораздо мощнее любых предзнаменований.

Всё это напоминает чертовски плохо режиссированное шоу, где финальный акт предсказуем, но, тем не менее, зрители продолжают держать пальцы скрещёнными, надеясь на чудо. И, конечно же, чудо не приходит. R-101 и его пассажиры становятся частью истории, а ясновидящая Эйлин Гарретт — персонажем этой драмы, в которой здравый смысл потерпел поражение от бюрократии, амбиций и, конечно, гордости.

7 октября, Национальная лаборатория психических исследований в Южном Кенсингтоне, Лондон. Место, где ученые и мистики встречаются, чтобы попытаться выяснить, кто же правит миром — законы физики или законы паранормального. Руководил этим балаганом Гарри Прайс, известный исследователь паранормальных явлений, человек, который был готов доказать любой каприз науки, лишь бы это звучало убедительно в научных журналах. На этот раз заказ поступил от австралийского журналиста Иэна Д. Костера — человек желал установить контакт с духом самого сэра Артура Конан Дойля, который, скончавшись всего три месяца назад, был явно слишком занят другими делами, чтобы добровольно явиться на сеанс.

Прайс, конечно, пригласил Эйлин Гарретт — женщину, способную в состоянии транса передавать сведения, которые иногда можно было проверить. «Иногда», подчеркнем осторожно. И вот, как обычно, с Гарретт происходило волшебство: её «контролирующая личность» по имени «Увани» начала говорить голосом, совершенно непохожим на собственный. Голос этот, казалось, был создан для того, чтобы будить трепет в сердце любого инженера дирижабля.

«Увани» заявила, что идёт некто по имени «Ирвинг» или «Ирвин». И тут началось: голос резко сменился на другой — быстрый, настойчивый, отрывистый. Стенографистка, отчаянно пытавшаяся зафиксировать каждое слово, едва не впала в истерику. И почему бы нет? То, что она слышала, звучало так, будто сам инженерный кошмар решился говорить напрямую через медиума:

«Весь объём дирижабля был совершенно и абсолютно неподъемным для мощности его двигателей», — гремел голос, словно из-под облаков. «Двигатели слишком тяжёлые. Именно из-за этого мне пять раз приходилось спасаться бегством. Полезная подъёмная сила слишком мала. Общая подъёмная сила рассчитана неправильно — сообщите на пульт управления!»

И если кто-то думал, что на этом можно было вздохнуть с облегчением, он ошибался. «И эта идея с новыми лифтами — совершенно безумна», — продолжал голос, и стенографистка едва успевала переводить слова в чернила на бумагу. «Лифт заклинило. Маслопровод засорился. Эта непомерная схема с углеродом и водородом целиком и полностью неверна... с новым углеродом и водородом вы не сможете набрать высоту, о которой стоило бы говорить... взрыв, вызванный трением в грозу. Полёт на слишком малой высоте и невозможность взлететь. Остаточная подъёмная сила не могла быть использована. Нагрузка слишком велика для длительного полёта. То же самое с SL 8. Сообщите Эккенеру».

Каждое это предложение звучало как крик разума, бьющийся о бетон стен лаборатории. Можно было представить себе инженеров, сидящих в кабинете и думающих: «Ах, да, просто немного взорвёмся в воздухе, не проблема». А ведь это не обычная техническая документация — это предупреждение, переданное через медиума, словно вселенная сама пыталась сказать: «Слушайте же, вы идиоты!»

Так что, если взглянуть на это с язвительной стороны, сеанс 7 октября — это не просто медиумическая попытка связаться с духами; это эпическая, почти комическая переписка между живыми и мёртвыми инженерами, между логикой и человеческой гордыней, между страхом и бесконечным оптимизмом, который закончился, как всем известно, трагично.

Докладчик, словно ведущий плохого радиоспектакля, продолжал излагать историю катастрофы R-101 с той скоростью, что стенографистка, наверное, клялась себе, что больше никогда не будет держать ручку. Он говорил так, как будто капризный дирижабль сам лично сидел рядом и жаловался на свои беды, а всё, что он говорил, должно было звучать как инструктаж для будущих жертв инженерной гордости.

По его словам, проблемы были очевидны ещё до того, как кто-либо успел сказать «воздушная тяга». Двигатели — чересчур тяжёлые. Цилиндры — недостаточного диаметра. Топливо подаётся так неохотно, что корабль, казалось, терпел диету против своей воли. Система охлаждения? Плохая, как холодильник у бабушки в деревне. Воздушные винты — слишком маленькие, чтобы поднять хоть половину амбиций их создателей. Корабль не был испытан должным образом, и никто — повторяю, никто — толком не знал его. Как и любой подросток, который наотрез отказывается мыть посуду, R-101 был полон сюрпризов и капризов.

Далее докладчик приступил к пересказу мучительного финала полёта, посыпая его комментариями с точностью критика, который пишет рецензию на фильм, в котором все умерли:

«Крейсерская скорость — ужасная, и корабль раскачивает так, что любой пассажир с чувством собственного достоинства начинает молиться. Сильное натяжение обшивки, которая перетирается, словно старая носовая тряпка. Правый борт начал работать... и нет, это не комплимент. Двигатели неисправны — слишком тяжёлые — и, конечно же, не могут подняться. Давление и жар вызвали взрыв. Погода? Абсолютно неподходящая для длительного перелёта. Обшивка вся пропитана водой, и корабль опустил нос. Подняться невозможно. Дифферент невозможен. Повторяю: невозможно».

Он делал паузы только для того, чтобы аудитория могла прочувствовать масштаб трагикомедии. Два часа, говорит, пытались подняться, но руль высоты заклинило — и тут уже не смех, а отчаяние, потому что два часа борьбы с заклинившим рулём высоты — это почти как смотреть, как кто-то пытается открыть консервную банку, держа её ногами, а в руках только чайную ложку. Представьте: гигантский дирижабль на пике своей гордости скользит над крышами, как ребёнок с плохо подогнанной игрушкой, и вся эта сцена завершается абсолютным провалом.

«Держались железной дороги...», — продолжает докладчик, словно дирижабль был каким-то туристом, который решил кататься по железной дороге вместо того, чтобы летать. И самое главное, добавляет он, с самого начала проблем он знал: «у нас нет шансов». Ах, как мило, что капитан смог предупредить, но политики и инженеры предпочли слушать оптимистические прогнозы и графики, которые, видимо, выглядели лучше, чем предупреждения здравого смысла.

Можно представить, как этот докладчик, перебирая каждую неисправность, каждый заклинивший руль и каждый изнемогающий двигатель, с каждым словом пытался удержать аудиторию от желания закричать: «Да что вы делали, люди?!»

Вот оно — место, где скепсис встречается с мистикой и где логика начинает кричать, а здравый смысл молча падает в обморок. Гарри Прайс, тот самый исследователь паранормального, который готов доказать всё, что угодно, отметил в своём отчёте по сеансу, что медиум Эйлин Гарретт никак не могла знать авиационную терминологию, которую использовал её коммуникатор. Потому что, представьте себе, мисс Гарретт никогда не интересовалась авиацией или техникой. И никто из присутствующих, включая журналистов, исследователей и, конечно, пару знатных особ, не мог подсказать ей эти слова.

Особо Прайс отметил деталь о пролёте дирижабля над деревней Аши. Французские официальные лица позже подтвердили, что R-101 действительно был замечен на высоте около трёхсот футов в Пуа, в четырнадцати милях к северу от Аши. И вот начинается комическая часть: найти деревню на карте оказалось практически невозможно. Ни одна карта автодорог северной Франции не содержала Пуа, кроме крупномасштабной карты железных дорог, которая, видимо, была на борту R-101. То есть медиуму, в обычной жизни, не видевшей этих карт и даже не интересовавшейся авиацией, каким-то чудом удалось выдать точную географическую информацию. Ах, эта вселенская ирония!

После публикации отчёта офицер снабжения R-101, Уилл Чарльтон, хорошо знавший дирижабль и его экипаж, связался с Прайсом и подтвердил точность большинства высказываний «Ирвина». Особенно его впечатлила фраза о «нелепой схеме с углеродом и водородом». Как выяснилось, планы по сочетанию углерода из мазута и водорода в качестве топлива хранились в строжайшей тайне — и все знали, что обычными способами эти детали невозможно было бы узнать. А тут — пожалуйста, медиум сообщает точно то же самое.

Чарльтону также запомнилось упоминание «SL 8» — немецкого дирижабля, о существовании которого пришлось тщательно изучать документы. Для любого здравомыслящего человека это выглядело как: «Вы что, шутите?» Но для медиума это было просто ещё одно подтверждение того, что голос из потустороннего мира имел невероятный доступ к закрытой информации.

Ах, майор Оливер Г. Вильерс — сотрудник разведки Министерства авиации и, как выясняется, несчастный герой этой мрачной комедии. В отличие от Прайса, он имел удовольствие проводить личные встречи с Эйлин Гарретт, и, похоже, вселенная решила добавить немного театра к уже сложившейся трагедии. Сидя в комнате, Вильерс, очевидно, пытался быть профессионалом, когда мысленно услышал, что кто-то, принятый им за бесплотного Ирвина, буквально умолял: «Ради Бога, позвольте мне поговорить с вами. Мы все — чёртовы убийцы». Ах, милый, милый английский бюрократ, сидящий за столом, пытается делать заметки, пока перед ним разыгрывается полный ужас дирижабельной инженерии и паранормальных вмешательств.

Официальное расследование вот-вот должно было начаться, и существовали все основания полагать, что некоторые свидетели, преданные Томсону и Министерству авиации, захотят аккуратно вымыть руки, словно это они моют золотые самовары, и обелить собственные действия. Все эти встречи проходили как раз в разгар расследования, что добавляло комического оттенка сцене: правдоподобная мистическая хроника, разворачивающаяся на фоне политической игры.

На первом заседании «Ирвин» появился снова — краткий, часовой, как будто проверял часы перед рейсом в ад. Он поведал о последних часах полёта R-101, а бедный Вильерс изо всех сил пытался успевать делать заметки от руки, будто бы ему нужно было фиксировать каждую капризную деталь гигантского надувного монстра. Ирвин объяснил, что два последних фатальных падения дирижабля были вызваны разрывом обшивки, спровоцированным разрушением балки, а первый взрыв — обратным выхлопом двигателя, который воспламенил вытекающий водород. Прямо как будто дирижабль сам писал свой плохой роман ужасов.

На втором заседании появился коммуникатор, назвавшийся Бранкером, другом Вильерса, и с точностью до сантиметра пересказал последнюю тщетную попытку Ирвина совместно с майором Г. Х. Скоттом и Э. Л. Джонстоном убедить Томсона отложить полёт. Ах, Томсон, вечный невосприимчивый к здравому смыслу! А затем появился сам «Скотт» и назвал точное местоположение неисправной балки и причину взрыва, подтверждая все слова Ирвина. Каждый из этих призраков, используя Гарретт, передавал свой обычный тон голоса, манеры и даже мелкие физические особенности. Похоже, они устроили не просто сеанс, а целое театральное представление с жесткой репетицией.

На третьем заседании появился командир эскадрильи Р. Б. Э. Колмор, технический директор по разработке дирижаблей, который также погиб. «Колмор» сообщил, что V-образный конец балки расширился в полёте и разорвал внешнюю обшивку, ссылаясь на свои технические дневники и даже указывая, в какой книге можно найти историю проблемы. Представьте: умершие инженеры читают своим живым коллегам лекции с точными ссылками на книги — ну разве это не театр абсурда?

На четвёртом заседании «Скотт» решил добавить финальный штрих к этой трагикомедии: разрыв произошёл примерно за десять минут до крушения, двое членов экипажа пытались его исправить, а все дежурные члены экипажа знали об этом, включая тех, кто выжил. Можно представить себе этих людей, отчаянно держащихся за руль или за кабину, как актеров, пытающихся спасти плохой спектакль, который уже разыгрался слишком хорошо.

Ах, вот и новые перипетии этой вечной трагикомедии. На очередном заседании «Колмор» появился в явно взволнованном состоянии — видимо, даже из потустороннего мира нельзя оставаться полностью спокойным, когда речь идёт о дирижабле, который любит разрушаться в самый неподходящий момент. Он заявил, что обнаружил отсутствие своих дневников в кабинете, где им положено быть. И тут становится понятно, что даже умершие инженеры сталкиваются с бюрократией.

Колмор отметил, что дневники, написанные первым офицером, лейтенантом-коммандером Н. Г. Атерстоуном — который, кстати, тоже погиб — могли бы стать необходимым доказательством. Ах, эти дневники! Вся правда о дирижабле, аккуратно записанная, словно рецепт катастрофы, и... пропавшая. На этом этапе Вильерс, наш несчастный майор, решил связаться с руководителем расследования, чтобы убедиться, что никакие улики не будут «удобно» скрыты. Ведь что может быть смешнее для бюрократии, чем дать умершим инженерам возможность ругать живых, а потом прятать доказательства?

На седьмом заседании явился «Атерстоун» и сообщил, что записал в секретном дневнике опасения экипажа по поводу летной годности R-101 и оставил его своей жене. Ах, какие милые, доверчивые герои, которые оставляют секретные материалы, как будто это тайная записка в бутылке, надеясь, что она не затеряется в процессе.

Вильерс попытался представить краткое изложение своих записей, но руководитель расследования, как истинный страж бюрократии, заявил, что может принять доказательством лишь письменные материалы, упомянутые в них. Прямо как в театре абсурда: живые и мёртвые стараются убедить бюрократов, а те решают, что слова не имеют веса без «правильной» печати и подписи.

Жена Колмора утверждала, что его дневники должны находиться там, где их указал коммуникатор, назвавшийся её мужем, но вскоре подтвердила, что они действительно были изъяты. А жена Атерстоуна... нет, она не подтвердила и не опровергла существование его тайного дневника. Такая элегантная неопределённость! Даже мёртвые и живые, казалось бы, пытаются поддерживать драматический эффект, играя с судьбой майора Вильерса и бюрократии.

Для Вильерса это письменное свидетельство было бы подтверждением как непригодности R-101 к полёту, так и, можно сказать, его способности пережить гибель через слова. Увы, отсутствия дневника до конца жизни оставалось источником печали. Представьте его: десятки лет, ловя каждое упоминание, каждую фразу, как будто мёртвые инженеры шептали ему: «Мы предупреждали вас, а вы...»

И вот, в 1967 году, спустя почти четыре десятилетия, жена Атерстоуна наконец-то показала секретный дневник кинодокументалисту. О, чудо! В нём действительно описывались опасения экипажа относительно летной пригодности R-101. Вся правда, аккуратно записанная и спрятанная, словно вселенная играла с живыми в перетягивание каната, где один конец держат мёртвые, а другой — бюрократы, которые даже не подозревают, что участвуют в спектакле.

Ах, Гарри Прайс — человек, который одновременно и верил, и не верил, скептик, который всю жизнь подозревал медиумов в мошенничестве, но при этом открыто признавал, что некоторые из них умеют удивлять. Он, конечно, любил повторять, что медиумы — отъявленные шарлатаны, но Эйлин Гарретт произвела на него впечатление. И пусть она не владела ни автомобилем, ни двигателем, ни хотя бы велосипедом с педалями, Прайс всё равно был вынужден признать, что через её голос просочились детали, которые, казалось, могли знать только живые инженеры и пилоты.

Он отмечает, что строительство и эксплуатация дирижаблей — это занятие не для слабонервных, а для тех, кто способен разбираться в хитросплетениях технических терминов: полезная подъёмная сила, брутто-подъёмная сила, панель управления, руль высоты, углеводород, располагаемая подъёмная сила, крейсерская скорость, натяжение обшивки, правые обвязки, крейсерская высота, винты, впрыск топлива, дифферент, объём конструкции... Список можно продолжать до бесконечности. Прайс справедливо замечает: мало какая женщина, взятая наугад, смогла бы разобраться в этом наборе терминов, не говоря уже о том, чтобы последовательно перечислить их и при этом остаться в здравом уме. А большинство мужчин, добавляет он с тихой иронией, тоже бы быстро потерпели фиаско.

И что самое поразительное, каждый из использованных терминов был уместен, а заявления «Ирвина» — почти полностью верны, разумны и в ряде случаев подтверждены официальным расследованием. Даже эксперименты с «углеводородом», которые были строго секретны, каким-то чудом оказались на языке медиума. Можно только представить выражение лица Прайса, когда он понял, что миссис Гарретт, вообще не интересовавшаяся авиацией, каким-то образом перечисляет секретные эксперименты по топливу, о которых никто из живых присутствующих не имел ни малейшего представления.

Никто из маленькой группы присутствующих даже не думал о катастрофе осознанно. Никто из них не обладал техническими знаниями о дирижаблях или их двигателях. Имя Ирвина никто не упоминал, катастрофу не обсуждали — и вдруг появляется предполагаемая сущность «Ирвина», словно хулиганский дух с инженерным дипломом, и начинает раздавать точные инструкции и отчёты.

Ирония просто кричит: десяток скептиков и журналистов, сидящих с ручками и блокнотами, пытаются контролировать эксперимент, а тут внезапно дух погибшего пилота ведёт полноценный технический доклад, объясняя все детали крушения. Даже Прайс, человек с каменным скептическим сердцем, не может удержаться от восхищения: «во многих отношениях весьма примечательный документ», — пишет он сухим академическим тоном, но с лёгким оттенком изумления.

Джарман... бедняга, который умудрился заблудиться в собственных сомнениях и пришёл к глубокому противоречию, словно герой фарса: доверять никому, кроме самого себя, но при этом тонуть в море паранормальных деталей. Хьюм пишет с некоторой ухмылкой: Джарман явно оказался в ловушке собственного рационализма. С его точки зрения, Эйлин Гарретт не могла получить информацию, появившуюся на сеансе Прайса, обычным путём. И, следовательно, она либо обладала экстрасенсорным восприятием (самое любимое объяснение Джармана), либо источником этих сведений был бестелесный Ирвин. Ах, какой выбор: либо мистика, либо призрак с инженерным дипломом.

Далее Хьюм берётся разбирать популярные «логические» версии. Харрис, например, предположил, что Гарретт могла увидеть указатели на Аши во время поездки из Кале в Париж. Смешно, правда? Хьюм выяснил, что медиум не умела водить машину — и никогда не пыталась. Все её поездки во Францию проходили по железной дороге, которая, о чудо, довольно далеко от Аши. Можно себе представить, как Джарман или Харрис с ухмылкой восклицают: «Да как же так?» — в то время как железнодорожные рельсы спокойно игнорируют дирижабли и мистические предупреждения.

Хьюм также рассматривал более разумное объяснение Харриса: мол, медиум могла узнать о проблемах с R-101 из многочисленных газетных сообщений за месяцы и годы до катастрофы. Ах, благородная идея! Только вот Хьюм тщательно проверил эти публикации и обнаружил, что они практически полностью лишены технических деталей всех сеансов. Правительство, как мудрое и заботливое, распространяло исключительно благоприятную информацию — никакого «руля высоты» или «натяжения обшивки», только воздушные поцелуи и дирижабельные улыбки.

Даже специализированные издания, где эти термины встречались, были вряд ли доступны Гарретт, а некоторые нюансы «Ирвина» там и вовсе не упоминались. Другими словами, для нормального человека, даже любителя авиации, собрать этот пазл было невозможно. Но медиум справилась. Её мозг словно сказал: «Ага, секретные термины, недоступные прессе и скромным инженерам — я беру!» И тут Джарман остаётся с открытым ртом: либо паранормальное, либо призрак с инженерным дипломом.

И вот, в финале этой странной дирижабельной саги, мы остаёмся с набором парадоксальных впечатлений. С одной стороны, инженеры и чиновники погибли или потерпели фиаско, бюрократия сделала всё, чтобы игнорировать здравый смысл, а официальные расследования тонули в бумажках, изъятых дневниках и полузабытых картах. С другой стороны, медиум, которая, как, казалось бы, не знала ни автомобилей, ни двигателей, ни основ аэродинамики, спокойно произносит точные детали катастрофы, словно это всё часть её ежедневной прогулки.

Скептики вроде Прайса и Джармана, вооружённые карандашами, блокнотами и сомнениями, остаются смотреть на это с комбинацией изумления и раздражения, пытаясь найти рациональное объяснение там, где разум уже бессилен. А дух Ирвина, бестелесный, но крайне пунктуальный, продолжает давать отчёты, как будто он сам ведёт техдокументацию из потустороннего мира.

Ирония ситуации просто кричит: все, кто должен был предотвратить катастрофу, либо игнорировали предупреждения, либо терялись в бумагах и бюрократических правилах; а вот медиум, почти случайно, делает то, чего никто не смог бы. Прямая мораль этой истории? Иногда, чтобы понять, что происходит, нужно просто прислушаться к тому, кто не боится говорить правду — даже если это голос из потустороннего мира.