13 (Эпилог.)
Десять лет спустя.
Май 2035.
Сеул, утопающий в майском цветении вишен, дышал теплом и сладковатым ароматом. Лепестки, нежно-розовые и хрупкие, кружились в воздухе, ложась шелковым ковром на тротуары и скамейки университетского парка. Здесь, в тихом уголке у самого основания нового Академического Крыла, стоял небольшой мемориал. Не громоздкая стела, а изящная гранитная плита, отполированная до зеркального блеска. На ней было высечено всего несколько строк, но каждая буква дышала памятью:
«Ян Чонин
1957 – 1975
Студент. Музыкант. Мечтатель.
Погиб 13 апреля 1975 года в корпусе №5.
Помним твою песню.»
Под этими строками, как живое эхо, светились под лучами солнца те самые слова, выцарапанные когда-то на стали юношеской страстью и болью:
«ОТ СМЕРТИ К ТЕПЛУ. ОТ ТЕНИ К КРОВИ. НАВЕКИ СПЛЕТЕНЫ В ОДНОЙ ЗВЕЗДЕ. ЧЕРЕЗ ВЕКА.»
На скамейке напротив мемориала сидели двое мужчин. Феликс, его некогда юношеские черты сменились зрелой сдержанной силой, в очках с тонкой оправой (наследие бессонных ночей над чертежами), в аккуратном бежевом тренче. Рядом – Чонин. Его хрупкость уступила место подтянутой гармонии, движения были уверенными, легкими. На нем – темно-синяя рубашка с закатанными рукавами, открывавшими тонкие, но сильные предплечья. На левых руках обоих, рядом с простыми платиновыми обручальными кольцами, поблескивали тонкие браслеты: у Феликса – с крошечной нотой, у Чонина – со скрипичным ключом. На шее Феликса, чуть выше ворота рубашки, белел старый, но четкий шрам – вечная метка, знак обладания и преданности. У их ног, растянувшись на теплом камне и уткнувшись мордой в ботинок Чонина, дремал крупный золотистый ретривер с седеющей мордой – Арко. Его бока равномерно поднимались и опускались, ошейник с гравировкой «Арко» поблескивал на солнце.
— Посмотри, как солнце ложится на слова «Навеки сплетены», — прошептал Чонин, его голос, сохранивший чистоту, обрел бархатистую глубину. Он обвил рукой талию Феликса, прижимаясь плечом. — Как будто подписывает контракт заново. Каждый день.
Феликс повернулся к нему, его глаза за стеклами очков светились теплом. Он снял очки, положил на скамейку, и его пальцы нежно отогнали прядь темных, все еще вьющихся волос со лба Чонина. — Оно просто признает факт, — улыбнулся он. — Как и этот гранит. Как и он. — Он кивнул на имя на мемориале. — Его боль… его страх… Они были мостом. К тебе. Настоящему.
Чонин положил свою руку поверх руки Феликса на своей талии. Его пальцы сжимали пальцы мужа. — Он был мной. Частью, которую я ношу здесь, — он коснулся груди. — Но ты… ты научил меня нести ее не как груз, а как… напоминание. О цене жизни. О силе любви, которая может пробиться даже сквозь смерть. — Он поднял глаза на Феликса, в них не было тени старой боли, только глубочайшая нежность и благодарность. — Ты дал ему покой, найдя меня. Ты дал ему продолжение.
Арко проснулся, зевнул, громко чавкнул и потянулся, упираясь лапами в ногу Чонина. Потом встал и тыкался мокрым носом в его ладонь, требуя внимания.
— Голодный, старина? — засмеялся Чонин, склонившись к псу. Он обнял большую золотистую голову, потерся щекой о теплую шерсть. Арко немедленно попытался лизнуть ему лицо. — Фу, Арко! Ладно, ладно, скоро домой, печеньки будут.
Феликс наблюдал за ними, его сердце переполнялось тихим счастьем. Он видел, как легко Чонин общается с псом, как Арко обожает его, как они – часть одного целого. Их семьи. Он опустился на корточки рядом и принялся чесать Арко за ухом, вызывая блаженное постанывание.
— Помнишь, как он боялся лифта в новом здании? — улыбнулся Феликс, глядя, как пес валится на спину, подставляя живот.
— Помню, — Чонин присоединился к почесыванию. — Три недели мы по лестнице на 8-й этаж поднимались. Зато теперь – чемпион по скоростному забегу в лифте. — Он поймал взгляд Феликса над спиной пса. Их глаза встретились, и в них вспыхнуло то самое узнавание, та самая искра, что была в университетской аудитории десять лет назад. Чонин наклонился через Арко. Его губы нашли губы Феликса в долгом, сладком поцелуе, наполненном спокойной страстью и глубочайшей нежностью. Поцелуй был медленным, вкусным, как спелая вишня. Арко, зажатый между ними, терпеливо замер, лишь виляя хвостом и тихо поскуливая от удовольствия.
Они сидели так, у мемориала одного человека, ставшего мостом между двумя жизнями и двумя любящими сердцами, втроем под дождем вишневых лепестков. Феликс – теперь уважаемый архитектор, чьи проекты умело сочетали память и современность. Чонин – известный в узких кругах композитор, чья музыка, по словам критиков, «дышала необъяснимой глубиной и светом, пробившимся сквозь тьму». Их история давно стала тихой легендой университета, передаваемой шепотом на первокурсниках. Но для них самих это была просто жизнь. Их жизнь. Наполненная работой, вечерами с Арко у камина в их светлой квартире с видом на парк, спорами о музыке и архитектуре, утренним кофе в обнимку и бесконечными, маленькими, ежедневными чудесами любви.
Чонин осторожно оторвался от поцелуя, но не отдалился. Его лоб прижался ко лбу Феликса. Он провел пальцем по старому шраму на его шее – жесту, ставшему их ритуалом, знаком вечной связи.
— Десять лет, — прошептал он, его дыхание смешивалось с дыханием Феликса. — Десять весен. Десять лет с Арко. Десять лет как мы… одно целое. — Он взял руку Феликса, их обручальные кольца соприкоснулись с тихим звоном. — Иногда, когда я играю вечером, а ты чертишь у окна, а Арко храпит у ног… Мне кажется, я слышу его. Того, в камне. — Он кивнул на мемориал. — Он не плачет. Он… улыбается. Потому что его песня не умерла. Она звучит в моей музыке. В нашем смехе. В топоте Арко по паркету. В твоем дыхании рядом во сне.
Феликс притянул его ближе, обняв крепко, чувствуя знакомый ритм его сердца под рубашкой, теплую тяжесть Арко, прислонившегося к его ноге. Он посмотрел на гранитную плиту, на их юношескую клятву, высеченную теперь навечно рядом с именем, которое дало им шанс. Он посмотрел на своего мужа, чьи глаза отражали бескрайнее голубое небо и всю их общую, выстраданную вселенную. Вишневый лепесток упал Чонину на плечо.
Чонин поднял руку, поймал падающий лепесток и бережно вложил его в ладонь Феликса, закрыв ее своими руками. Шепот его был тише шелеста лепестков, но полон силы Вечности:
«Тень в руинах стала светом в моих глазах. Холод вечности растворился в тепле твоих рук. Мы прошли сквозь зеркало Времени, любовь моя, и нашли Вечность не по ту сторону, а здесь – в смехе пса, в сплетении пальцев, в каждом вздохе рядом с тобой. Ты был моим спасением. Стал моим домом. Останешься моей Вечностью. Люблю тебя. От Ян Чонина 1975 – к Ян Чонину твоему. Навеки.»
Арко тихо заворчал, прося идти домой. Они поднялись, сплелись пальцами. Чонин поднял вишневый лепесток с ладони Феликса и бережно положил его на гранитную плиту под высеченным именем. Маленький розовый островок жизни на камне памяти. Они повернулись, позвав пса, и пошли по дорожке, усыпанной лепестками, к своему дому, к своей жизни, к своей бесконечной Вечности, звучащей тихой, совершенной музыкой повседневного счастья. Их тени, сплетенные воедино, тянулись за ними по земле, длинные и неразрывные в низком весеннем солнце.
Конец.