11
Ноябрь 2025.
Ноябрь обрушился на Сеул холодными ливнями, превратившими улицы в мутные потоки, а небо – в низкое, свинцовое полотно. Ранние сумерки наступали стремительно, окрашивая город в оттенки серого и синего. В такой вечер Феликс сидел в своей маленькой комнате в своей квартире, пытаясь сосредоточиться на конспектах по физике. За окном барабанил дождь, стекая струями по стеклу, рисуя искаженные картины уличных фонарей и мокрых крыш. В комнате пахло чаем, старыми книгами и слегка сырым бетоном здания. На столе горела настольная лампа, отбрасывая теплый ореол на разбросанные бумаги и ноутбук. Над кроватью висел плакат с изображением звездного неба – давний подарок отца. На шее у Феликса, поверх темной футболки, тускло поблескивала серебряная цепочка со скрипичным ключом.
Его телефон завибрировал, прервав тишину. Сообщение от Чонина: «Выезжаю. 15 минут и я буду» Феликс улыбнулся. Они договорились вместе готовиться к завтрашнему тесту. Он встал, потянулся, подошел к окну. Занавески были раздвинуты. Внизу, под потоками воды, мелькали фары машин, редкие зонтики. Его отражающееся в стекле лицо казалось спокойным, но в глубине карих глаз все еще жила тень от недавнего инцидента в библиотеке и постоянного напряжения вокруг родителей Чонина. Он провел пальцем по холодному стеклу, стирая конденсат. «Скорей бы», – подумал он.
Внезапно в дверь постучали. Не ожидая Чонина так быстро, Феликс нахмурился. Стук был резким, нетерпеливым. Он подошел к двери, заглянул в глазок. Сердце упало. На пороге стоял Чонин, но это был не тот Чонин, что улыбался ему в библиотеке или сосредоточенно листал ноты. Он стоял, сгорбившись, без куртки – только в тонкой, промокшей насквозь белой рубашке и темных брюках, которые тоже были мокрыми и прилипли к ногам. Его волосы, обычно мягкие волны, были спутаны, черные пряди липли ко лбу и щекам. Вода стекала с него ручьями, образуя лужицу на коричневом линолеуме коридора. Но хуже всего было его лицо. Бледное до синевы, с красными, опухшими от слез глазами. Губы дрожали. Он выглядел не просто промокшим – он выглядел разбитым, уничтоженным, как после схватки с невидимым врагом. Его плечи тряслись, но не только от холода. В руках он сжимал скомканный лист бумаги – конспект или что-то еще.
Феликс распахнул дверь.
— Чонин?! Боже! Что случилось? Где твоя куртка? Ты же замерзнешь! — Он схватил его за руку, пытаясь втащить внутрь. Рука была ледяной, как мрамор.
Чонин не двигался с порога. Он поднял на Феликса глаза – огромные, полные такой боли и ярости, что Феликс отшатнулся.
— Они... — голос Чонина был хриплым, срывающимся, как ржавая петля. — Они... хотят меня сломать. Окончательно.
— Кто? Что? Войди, прошу! Ты же весь мокрый! — Феликс попытался снова потянуть его, но Чонин вырвал руку.
— Родители! — выдохнул он, и слово прозвучало как плевок. — Опять. Этот... психолог. Их любимый доктор Кан с ее стерильными кабинетами и стерильными вопросами! — Он тряхнул скомканным листом перед лицом Феликса. — Очередной отчет! «Патологическая фиксация на личности Феликса Ли». «Риск регресса в фантазийный мир из-за стрессового фактора «истории прошлой жизни»». «Рекомендовано ограничить контакты, усилить терапию, рассмотреть возможность медикаментозной поддержки»! — Он зачитал отрывки, его голос дрожал от негодования. — Медикаментозной! Чтобы заткнуть меня! Чтобы я стал удобным, послушным овощем, как в коме! Чтобы я забыл... забыл тебя! Забыл КТО Я ЕСТЬ!
Слезы снова хлынули по его щекам, смешиваясь с дождевой водой. Он сжал бумагу в кулак так, что костяшки побелели.
— Я не выдержал. Выбежал. Прямо под дождь. Без всего. Я не мог там дышать! — Его дыхание стало прерывистым, судорожным. — Они называют тебя «стрессовым фактором»! Ты! Единственное, что держит меня здесь, в здравом уме! Единственное, что делает эту жизнь... ЖИЗНЬЮ! — Он ударил кулаком по дверному косяку. Слабый удар, но полный отчаяния. — Они хотят отнять у меня единственное, что имеет смысл! Единственный свет после той тьмы! Я не позволю! Ни за что!
Феликс стоял, ошеломленный. Холодный ветер с лестничной площадки врывался в открытую дверь, заставляя его вздрогнуть. Он видел боль, настоящую, животную боль в глазах Чонина. Видел его дрожь – не только от холода, но и от ярости, от беспомощности перед родительской «заботой». Его сердце сжалось. Он шагнул вперед, за пределы своей квартиры, на мокрый линолеум коридора, и захлопнул дверь за собой. Теперь они были вдвоем в узком, плохо освещенном пространстве подъезда. Тусклая лампочка под потолком мигала, отбрасывая прыгающие тени. Запах сырости, пыли и мокрой штукатурки висел в воздухе. Слышался только шум дождя за окнами и прерывистое дыхание Чонина.
— Чонин, — начал Феликс тихо, протягивая руки, не зная, обнять его или просто коснуться. — Послушай...
— Нет! — Чонин отпрянул, как от огня. Его мокрые глаза сверкнули. — Не надо слов! Не надо их логики, их «заботы»! Я слышал это три года сквозь сон! «Мы знаем, что лучше». «Это для твоего же блага». Благо?! — Он засмеялся, коротко и горько. — Их благо – это тихий, удобный сын в инвалидной коляске, который не задает вопросов, не вспоминает «бредни» и не цепляется за какого-то парня из школы! Они не понимают! Они НИКОГДА не поймут! Ты – не часть моей болезни, Феликс! Ты – мое спасение! Мое исцеление! Моя... — Он запнулся, сглотнув ком в горле. — Моя реальность. Без тебя... без тебя я снова уйду в ту ночь. В тот холод. Я не переживу этого снова. Я не хочу! — Последние слова прозвучали как крик, заглушенный стенами подъезда.
Он стоял перед Феликсом, весь дрожа, мокрый, измученный, с глазами затравленного зверя. Вода капала с его волос на пол. Феликс видел, как его тонкая рубашка прилипла к телу, обрисовывая хрупкие ребра. Видел синеву губ. Видел абсолютную, оголенную потребность в нем. Не в утешении. В подтверждении. В силе.
Феликс не стал больше говорить. Он снял свой собственный толстый, теплый кардиган с капюшоном, который был на нем поверх футболки.
— Надень, — приказал он мягко, но не допуская возражений, накидывая кардиган на плечи Чонина. Тот не сопротивлялся. Кардиган был огромен на нем, но тепло сухой шерсти, пропитанное знакомым запахом Феликса, казалось, немного успокоило его дрожь. Феликс застегнул верхнюю пуговицу у самого горла, его пальцы коснулись холодной кожи Чонина. Затем он взял его ледяные руки в свои и начал интенсивно тереть, пытаясь вернуть в них кровь.
Чонин смотрел на него, слезы все еще текли по его щекам, но ярость в глазах начала сменяться изнеможением и той самой, ненасытной потребностью.
— Они не отнимут меня, — прошептал Феликс, не отрываясь от его рук, чувствуя, как под его пальцами холод начинает отступать. — Никто не отнимет. Я здесь. Я с тобой. Мы вместе.
— Обещаешь? — голос Чонина был детски хрупким, потерянным.
— Клянусь, — твердо сказал Феликс, поднимая глаза. — Твоя жизнь – твоя. Твой выбор – твой. Я буду рядом. Всегда. Бороться вместе. За тебя. За нас.
Взгляд Чонина метнулся по его лицу, ища подтверждения, искренности. И нашел. Что-то в нем дрогнуло, сломалось. Ярость, страх, отчаяние – все смешалось и выплеснулось наружу. Не в слезы. В действие. С внезапной, отчаянной силой он рванулся вперед. Он толкнул Феликса. Не сильно, но достаточно, чтобы тот отступил на шаг и уперся спиной в холодную, шершавую штукатурку стены подъезда. Пыль осыпалась им на плечи.
— Докажи, — прохрипел Чонин, его глаза горели мокрым, темным пламенем. — Докажи, что это не слова. Что ты... мой. По-настоящему. Что они не смогут это отнять. Никогда.
И прежде чем Феликс успел осознать, что происходит, Чонин прижался всем телом к нему. Его мокрые руки вцепились в плечи Феликса сквозь кардиган. Его лицо было в сантиметре. Глаза – бездонные колодцы боли и требования. И он поцеловал Феликса.
Этот поцелуй не имел ничего общего ни с первым робким прикосновением в саду, ни с глубоким, благодарным поцелуем в библиотеке. Это был третий поцелуй. И он был огненным. Грубым. Властным. В нем не было нежности. Была страсть, вырвавшаяся на свободу после долгого заточения. Была ярость против мира, который пытался их разлучить. Была жажда – жажда подтверждения, обладания, неразрывной связи. Его губы были холодными от дождя, но внутри горел огонь. Он не целовал – он брал. Его язык требовательно коснулся губ Феликса, а затем вошел в его рот, не спрашивая разрешения. Это был поцелуй-захват, поцелуй-клеймо, поцелуй-вызов всем, кто сомневался. Его руки скользнули с плеч Феликса на его шею, вцепились в волосы, притягивая его голову ближе, не давая оторваться. Он дрожал, но теперь это была дрожь не холода, а неконтролируемой, всепоглощающей эмоции. Его тело прижималось к Феликсу всем весом, мокрая рубашка холодила кожу сквозь футболку, но жар, исходивший от Чонина, был сильнее.
Феликс был ошеломлен. На секунду он замер, его спина вжалась в штукатурку. Потом волна ответного чувства – защитного, собственнического, столь же яростного – накрыла его с головой. Его руки обхватили Чонина за талию под огромным кардиганом, прижимая его еще ближе, ощущая под мокрой тканью тонкую спину, выступающие лопатки. Он ответил на поцелуй с той же силой. Их губы, языки, дыхание смешались в жарком, влажном хаосе. Не было изящества, только сырая, животная потребность заявить о своем праве друг на друга здесь и сейчас, в этом грязном подъезде, под мигающей лампочкой, под аккомпанемент ноябрьского ливня. Поцелуй был отчаянным, как крик в пустоту. Помеченным слезами Чонина, солеными на их губах. Влажным от дождя и дыхания. Это была не любовная ласка. Это была битва. Битва против одиночества, против непонимания, против прошлого и будущего. И они сражались в ней вместе, слившись воедино у холодной стены, доказывая себе и миру одну простую истину: они принадлежат друг другу. Никто не имеет права это оспорить.
Они стояли так, дыша в унисон, когда поцелуй наконец начал терять свою разрушительную силу, переходя в нечто более глубокое, более усталое, но не менее цепкое. Чонин ослабил хватку в волосах Феликса, его руки опустились на его грудь. Он не отрывался, но теперь его губы просто лежали на губах Феликса, дрожа. Его тело все еще прижималось к нему, но уже не в атаке, а в поисках опоры, тепла, убежища. Феликс чувствовал, как ярость в нем сменяется глубокой усталостью и... облегчением. Он прижимал его к себе, гладя по мокрой спине под кардиганом, ощущая, как дрожь в теле Чонина постепенно стихает, сменяясь глубокими, ровными вздохами. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, дыхание смешивалось, теплое на холодном воздухе подъезда. Шум дождя за дверью был теперь не угрозой, а фоном их маленькой, отвоеванной крепости.
— Я выбираю тебя, — прошептал наконец Чонин, его губы шевелились против губ Феликса. — Сознательно. Ярко. Навсегда. Пусть весь мир горит. Ты – мой. А я – твой. Только так.
Феликс кивнул, чувствуя, как слова жгут ему губы. — Только так, — эхом ответил он. — Всегда.
Они не спешили заходить в комнату. Стояли в полутьме подъезда, в луже дождевой воды у своих ног, прижатые к стене, как два солдата после битвы, нашедшие друг в друге и поле боя, и дом. Кардиган Феликса медленно впитывал влагу с тела Чонина, согревая его. Ледяная пряжка под футболкой Феликса была теперь не нужна. Его согревало живое, дышащее, яростно любящее существо в его объятиях. Их история продолжалась, и эта глава, начавшаяся с холодного отчаяния на пороге, закончилась у стены, помеченной их дыханием и теплом их тел, клятвой, высеченной не в камне, а в жарком огне поцелуя и в тихом шепоте обещаний под шум ноябрьского дождя.