Семейные ценности

— Ну и что нам с ним делать? — Два ангела смотрели на душу молодого мужчины, вдруг оказавшуюся перед ними совершенно не вовремя.

— Вариантов всего два: или открыть ему ворота, — более опытный указал на золотистые створки за спиной, — или найти этой душе другое вместилище. Я предлагаю всё-таки к нам. Там он достаточно намучился.

— Вот именно. Он всю жизнь мучился. Что хорошего он видел? Нужно дать ему шанс.

— А если опять не получится?

— Если не получится, то здесь для него всегда есть место. Но должно получиться.

— Что, и идея есть?

— Есть. Смотри.

— Куда?

— Да вот же! — Ангел ткнул пальцем в чью-то скрюченную на огромной кровати фигуру.

— А этого куда?

— Да никуда. Он таблеток наглотался и уже пару секунд перед нижними вратами стоит.

— И думаешь, что нашему на его месте понравится? От хорошей жизни не бегут с помощью таблеток.

— Ты не поверишь, но ещё как бегут, надеясь, что станет лучше. Этот не собирался умирать. Просто попугать хотел за то, что его очередной каприз не выполнили. Так что нашему профессору там будет хорошо. Я уверен.

— Ну, давай попробуем. Хуже точно не будет.

Маттео открыл глаза от того, что к горлу подкатил склизкий комок, уверенно просившийся наружу. Незнакомый потолок над головой безумно вращался, усиливая и без того неслабый приступ тошноты.

Он едва успел свесить голову с кровати, как его вырвало.

— Тьери! Тьери, открой дверь, иначе я её выбью! — вдруг раздался чей-то взволнованный голос совсем рядом. Кто такой Тьери? Почему его ищут именно здесь? Голова Маттео снова закружилась, но он, кое-как встав с кровати и держась за стену, побрёл в ту сторону, где раздавался стук. Откуда-то он знал, что именно так сейчас нужно поступить. Дрожащей рукой с трудом отодвинул защёлку на двери, чтобы тут же рухнуть в чьи-то заботливо протянутые руки. Руки Фабьена. Кто такой Фабьен? Откуда он его знает? Маттео вновь провалился в забытьё и не видел, как крупный мужчина, державший на руках его новое тело, бережно опускает его на кровать, щупает пульс, осматривает блистеры, разбросанные на покрывале, и куда-то звонит.

Маттео вновь открыл глаза и тут же зажмурился от яркого луча солнца, проскользнувшего между задёрнутых портьер прямо к лицу. Улыбнулся. Показалось, что он вернулся в детство, когда мама была жива и разрешала ему понежиться в кровати, пока готовила завтрак, и не нужно было спешить. Но мамы давно нет, да и он не ребёнок. Так откуда же эти странные ощущения защищённости и дома? И где Фабьен? Маттео вздрогнул, поймав отголоски чужих воспоминаний, и снова открыл глаза. Это точно была не его миланская квартира.

Последнее, что он помнил, — это как брёл из бара домой. Из бара, где он пытался запить чем-то крепким воспоминания о Луке.

Лука. Мысли об этом человеке причиняли почти физическую боль, и Маттео вновь вернулся к созерцанию окружающего пространства.

Комната, в которой он проснулся, могла вместить две таких мансардных клетушки, как его жилище в Милане. Светлые кремовые стены разбавлялись тёмными пятнами пуфиков и кресел, обтянутых графитовым жаккардом. Такого же оттенка ковёр на светлом паркете выглядел очень тепло и уютно. Маттео вдруг снова почувствовал себя дома и попытался сесть, чтобы понять, что же даёт это ощущение. Попробовав поднять руку, понял, что её что-то держит, и опустил взгляд, уткнувшись в тёмную макушку того, кто сидел на полу, положив голову на его ладонь.

— Фабьен! — осторожно позвал Маттео того, кого совершенно не знал или не помнил. В голове до сих пор не было ясности, и он так и не смог понять, как он здесь оказался и откуда знает этого мужчину. — Фабьен, пусти мою руку, пожалуйста.

— Тьери, ты очнулся? — человек вскочил с пола так стремительно, что Маттео отпрянул, вновь почувствовав в голове неприятную ноющую боль. — Мальчик мой, как ты меня напугал! — на Маттео смотрели усталые глаза, в которых метались страх и боль.

«Почему он называет меня Тьери? Это же не моё имя. Почему смотрит так, будто мы знакомы сто лет? Чего боится? Что я должен ему сказать?»

— Я ничего не помню, — честно признался Маттео, но тут же зажмурился от спазма, пронзившего голову. А под закрытыми веками, как картинки в калейдоскопе, замелькали чужие воспоминания.

— Вы не возражаете, если я присяду? Все столики заняты, а мне просто необходимо выпить чашку кофе. — Высокий темноволосый мужчина навис над ним, загораживая от утренних лучей парижского солнца.

«Породистый. И богатый. Именно то, что нужно, чтобы весело провести лето».

— Конечно, присаживайтесь. Этот столик как раз для двоих. — Тьери не был альфонсом в прямом смысле слова. Он никогда не спал за деньги. Просто любил красивую жизнь и старался её получить, по возможности избегая интимных связей. Он был умён, начитан и обладал различными навыками — от игры в шахматы до управления яхтой. Он был красив и ухожен. Его не стыдно было представить в обществе. Многие хотели заполучить его в качестве компаньона, и он мог себе позволить выбирать. Пару недель назад он покинул своего прошлого «друга» просто потому, что тот стал до невозможности скучен и начал звать Тьери замуж. А замуж Тьери не хотел. Его вполне устраивала его жизнь, и менять он её не собирался. Нечастые сексуальные партнёры вполне удовлетворяли его низкое либидо, и обрекать себя на жизнь уютной постельной грелки он не хотел.

— Спасибо. Меня зовут Фабьен, — представился мужчина, которого Тьери уже пару минут беззастенчиво разглядывал.

— А я Тьери, — их ладони встретились, и Тьери заметил, как мужчина чуть вздрогнул, когда он провёл подушечкой большого пальца по костяшкам. — Фабьен, а что вы делаете сегодня вечером?

— А?

— Вы не подумайте. Просто у меня есть два билета на сегодняшнюю премьеру в опере, а мой друг отказался составить мне компанию. Простите, если моё предложение показалось вам неуместным.

— Нет, что вы! Почту за честь.

После спектакля они долго гуляли и разговаривали. Говорил в основном Фабьен, а Тьери просто умело задавал вопросы, выясняя всё, что могло пригодиться в его плане по очаровыванию очередного денежного мешка.

Они провели вместе всё лето и осень. Фабьен возил его в Ниццу и на Ибицу, покупал машины и украшения, показал своё поместье и рассказал всё о семейном бизнесе. Даже порывался назвать в честь него новый сорт вина.

Но Тьери становилось скучно. Так скучно, как становилось всегда, когда зверь уже в клетке и даже ест с руки. Охотничий азарт спадал, и хотелось чего-то нового.

Скука Тьери всегда заканчивалась агрессией, перерастающей в капризы такого размера, что их не выдержал ни один из тех, кто уверенно твердил о любви.

Тьери ни разу не пришлось самому требовать расставания. Он всегда уходил с гордо поднятой головой, обиженным лицом и круглой суммой на счету.

Вот и с Фабьеном всё развивалось по тому же сценарию. Оставалось только съездить в Альпы, и можно было двигаться к финалу. Но Фабьен вдруг заартачился и сказал, что ни о какой поездке в горы не может быть и речи. И вот тогда Тьери решил воплотить план с инсценировкой самоубийства. Раньше этот способ уже несколько раз помогал ему достичь желаемого, но в этот раз что-то пошло не так. И последнее, что он помнил, — как за его спиной с жутким скрипом закрываются огромные чёрные створки с красными вензелями.

Маттео вздрогнул, вспомнив, как стоял перед такого же размера вратами, только белого с золотом оттенка. Как слышал разговор двух невидимых существ. Как потом вдруг оказался здесь. Но ведь так не бывает. Он, наверное, сошёл с ума. И если он сейчас в этом признается, его отправят в дом скудоумия на всю оставшуюся жизнь. Его опять затошнило, и, прикрыв ладонью рот, Маттео попытался выскользнуть из постели.

— Нет, Тьери, не вставай. Вот, — мужчина подставил ему небольшой таз, куда Маттео тут же вырвало. — Зачем ты это сделал? — устало спросил Фабьен, протягивая ему платок и убирая ёмкость.

— Я не помню.

— Что не помнишь?

— Ничего не помню. Кто я? Кто вы? Почему мы здесь? — Маттео было страшно. Очень страшно от мысли, что он окажется в замкнутом пространстве и больше никогда не увидит солнца, дождя, деревьев. Он решил пока не рассказывать о том, что произошло.

— Тише, тише. Доктор сказал, что такое возможно. Но это пройдёт, и ты опять сможешь трепать мне нервы.

— Я так себя вёл? — его интерес был искренним. Маттео разглядывал лицо с залёгшими тенями. Видел тревогу в добрых карих глазах. И не понимал, как можно заставлять этого человека страдать. Если бы в его жизни был такой мужчина, он бы держался за него обеими руками и сделал бы всё, чтобы Фабьен не захотел с ним расставаться.

— Давай мы поговорим об этом, когда тебе станет лучше. Сейчас просто отдыхай, — Фабьен поднялся и взял с пола миску.

— Не уходи, — неожиданно для самого себя попросил Маттео. — Полежи со мной.

— Тьери? Ты же всегда не любил, чтобы кто-то нарушал твоё личное пространство, — удивлённо раздалось в ответ. И Маттео в досаде прикусил нижнюю губу и зажмурился. Так хотелось почувствовать чужое тепло, пусть и не предназначенное ему. — Хорошо, хорошо. Только вынесу это и вернусь.

Маттео так и не открыл глаз до того момента, как матрас рядом чуть спружинил и его лба коснулись прохладные пальцы, вызывая облегчение и заставляя боль отступать. Он накрыл своей ладонью чужую руку, не позволяя её убрать. Рука пахла солнцем, травой и немножечко землёй. Она пахла домом. Маттео ещё сильнее зажмурился, останавливая непрошеные слёзы, и так и заснул.

Дни неслись с чудовищной быстротой. Вот только вчера Маттео очнулся в этом доме и не мог даже встать без посторонней помощи, а вот уже идёт рядом с Фабьеном по дороге, извивающейся между виноградниками, в соседнюю деревню, чтобы купить простые и удобные вещи. Он так и не смог заставить себя носить то, что надевал Тьери. Любая попытка отдавалась тошнотой и головной болью.

Фабьен молча наблюдал за передвигающимся по дому коконом из пледа. Но однажды не выдержал.

— Пойдём, — он привёл Маттео на чердак и открыл один из сундуков, предварительно смахнув с него пыль. — Посмотри. Может быть, что-то из этого подойдёт. Это мои вещи. Я носил их в юности, но они стали мне малы.

— Почему не выбросил? — спросил Маттео, осторожно перекладывая рубашки, брюки, футболки.

— Не знаю. Наверное, чувствовал, что пригодится, — улыбнулся Фабьен, вызывая ответную улыбку.

— Можно мне вот это и это?

— Конечно. Бери всё, что нужно. А на днях сходим в деревню и купим тебе остальное.

И вот теперь, идя рядом с Фабьеном, кутаясь в его старую куртку, дыша по-весеннему уже не холодным воздухом, Маттео почувствовал, что счастлив. Не хватало всего лишь малости — почувствовать свою руку в чужой. Но это, видимо, теперь только в следующей жизни. Он поднял лицо к небу и улыбнулся. Капюшон тут же съехал, а лёгкий ветерок зашевелил отросшие пряди.

К собственному удивлению, Маттео как-то сразу сроднился с новой внешностью. Хоть она и была совершенно противоположна его прошлому образу, но гораздо больше подходила внутреннему состоянию. Тонкокостный юноша с выразительными оленьими глазами и рваной стрижкой больше походил на ранимого, остро чувствующего человека, каким он, в сущности, и был, чем высокий широкоплечий профессор Миланского университета.

— Ты чего? — Фабьен осторожно накинул на него капюшон и потуже затянул шнурок. — Не лето ещё. Простудишься. Пойдём. — Маттео ничего не успел ответить, когда его взяли за руку и повели дальше. Он просто шёл рядом с Фабьеном и смотрел на широкую ладонь, бережно сжимавшую его пальцы, и слушал, с какой любовью Фабьен рассказывает обо всём, что их окружает.

Покупать в деревне они ничего не стали. Фабьен просто привёл его к лавке, на двери которой красовались портняжные ножницы и моток ниток с торчавшими из него иголками. Осторожно подтолкнул вперёд, распахнув перед ним створку.

— Дорогая Мадлен, нам нужно одеть этого юношу, — обратился Фабьен к дородной матроне, восседающей на высоком стуле рядом со швейной машинкой, помнящей, наверное, ещё её прабабушку.

— О, месье Лотрек, вы пришли по адресу. Что нужно молодому человеку?

— Всё!

— Всё? И…

— «И» тоже нужно. Но, думаю, это самое «и» шить не придётся.

— Конечно, — улыбнулась пышнотелая селянка. — «И» всех размеров и цветов, а также носки и аксессуары присутствуют в наличии всегда. Бернадет, покажи молодому человеку наш ассортимент, пока месье Лотрек выберет материалы, из которых мы будем шить гардероб милому юноше.

— Спасибо, — пробормотал Маттео, шагая за маленькую дверку вслед за девчонкой лет пятнадцати.

— Фабьен, ты сдурел на старости лет? — услышал он резкий шёпот, не успев отойти от двери, пока глаза привыкали к полумраку. — Твоя мать в гробу перевернётся. Граф Лотрек — мужеложец. Я тебя с детства знаю. Никогда тебя в эти голубые дали не тянуло. Что на тебя нашло?

— Именно потому, что я знаю тебя сто лет, я ещё не ушёл и выслушиваю весь тот бред, что ты сейчас несёшь. Во-первых, я не настолько стар.

— Ну да, всего тридцать пять. Но в твоём возрасте люди имеют детей чуть младше, чем этот мальчик.

— Во-вторых! — чуть повысил голос Фабьен. — Моя мама всегда знала, что мне нравятся парни, и перед смертью просила только об одном — чтобы я связал жизнь с любимым человеком.

— Не может быть! — изумлённое восклицание прервал стук прокатившейся по полу катушки. А рядом с Маттео, блестя глазами и приложив к губам палец, замерла девчонка, которая должна была показать ему нижнее бельё.

— И в-третьих, я наконец-то нашёл человека, с которым хочу провести бок о бок остаток жизни. Поэтому, Мадлен… — договорить Фабьен не успел. Вышедший на свет Маттео хмуро посмотрел сначала на портниху, потом на него и тихо, но твёрдо сказал:

— Фабьен, мы можем пойти домой? У меня снова болит голова.

До поместья они добрались гораздо быстрее, чем до деревни. Хмурый Маттео, погружённый в свои мысли, шёл настолько быстро, что привыкший к пешим прогулкам Фабьен едва за ним успевал.

В дом вошли, когда небо заволокло тучами, а холодный ветер принёс первые капли дождя, словно из солидарности с настроением Маттео.

— Тьери, давай поднимемся и ты выпьешь лекарство, которое оставил доктор, — Фабьен осторожно снял с него куртку и повёл вверх по лестнице. В комнате налил стакан воды и протянул небольшую жёлтую пилюлю, которую Маттео безоговорочно проглотил. — Пойду что-нибудь приготовлю, а ты пока полежи.

— Фабьен, подожди. Я должен тебе кое-что сказать. — Маттео глубоко вздохнул, собираясь с силами, и продолжил, пока тот, чьё сердце принадлежит другому, ещё не вышел из комнаты. — Дело в том, что я не Тьери. Я знаю, это звучит как бред, но всё равно не хочу тебя обманывать. Ты любишь этого мальчика, но я не он. — Маттео вцепился пальцами в подоконник и прижался лбом к прохладному дереву оконной рамы.

— Я знаю, — тихо раздалось сзади, и его обняли за плечи, не позволяя сдвинуться с места. — Я никогда не любил Тьери. Да, мне было с ним интересно. Было приятно делать ему подарки и смотреть, как он радуется, подпрыгивая от восторга, как щенок. С ним было весело и забавно. Но я никогда не относился к нему как к возможному партнёру или любовнику. Щенка нельзя хотеть. Ему можно только уступать и баловать. Но его капризы становились всё жёстче, и я стал от этого уставать. В тот день я собирался расстаться с Тьери. Но после того как он не открыл дверь, забеспокоился. А когда наконец-то попал в комнату, нашёл в ней тебя.

Вас нельзя перепутать. Вы совершенно разные. И это касается всего, начиная от того, как ты держишь столовые приборы или одеваешься, и заканчивая мягким выражением лица, которого у холодного Тьери никогда не было. Я не любил его, но почти сразу влюбился в тебя. Я хочу быть рядом, хочу держать за руку, обнимать ночью, целовать. Да я просто хочу тебя как мужчину, чёрт возьми. И мне не важно, как это произошло, почему твоя душа заняла это тело. Но я бесконечно благодарен тому, кто совершил это перенос и подарил мне тебя. Если бы ты сейчас не признался, я бы тоже молчал и дальше, стараясь завоевать твоё сердце, чтобы ты никогда не захотел уйти. Но теперь всё намного проще. Как тебя зовут, любовь моя? Нет, не так! Как ты хочешь, чтобы я тебя называл? — на этих словах из глаз Маттео покатились слёзы. Слёзы счастья первый раз в жизни наполняли его глаза, чтобы тут же сорваться с ресниц. Его любили. Любили таким, какой он есть. Любили не за внешность. Любили просто так, ничего не требуя взамен.

— Я привык, что ты зовёшь меня Тьери. Мне нравится, как ты это произносишь. Пусть это имя будет памятью о том, кто стал проводником меня к тебе. А об остальном я тебе потом расскажу, — преодолев сдавивший горло спазм, произнёс бывший профессор из Милана Маттео Конти. — Я тоже люблю тебя, Фабьен, — сказал он, разворачиваясь и утыкаясь в плечо того, мысль о расставании с кем уже несколько дней терзала душу.

— Тише, мой хороший, тише. Всё уже позади. Теперь у нас всё будет хорошо.

Пять лет спустя

Тьери вновь проснулся один. Улыбнулся, опуская ноги на нагретый утренними лучами паркет, и прошёл к окну.

Они никогда не закрывали ставни. Ему нравилось чувствовать, как первый робкий луч крадётся по подушке, чтобы запутаться в ресницах. Нравилось каждое утро подходить и отдёргивать белоснежный невесомый тюль.

Нравилось смотреть на раскинувшееся перед глазами бесконечное море виноградников. Ровные ряды лоз, тянущиеся к горизонту, словно натянутые струны на огромной скрипке. Нравилось смотреть, как утреннее солнце скользит по листьям, придавая им золотистый оттенок, а лёгкий бриз шевелит виноградные гроздья, наполняя воздух терпким ароматом будущего вина.

Нравилось смотреть на раскинувшуюся у подножия холмов деревушку Сен-Морель. Её крыши, терракотовыми пятнами разбросанные среди зелени. Нравилось вспоминать о стоявшей у самой дороги старой часовне с покосившимся крестом, при виде которой Фабьен всегда усмехался и говорил, что она переживёт даже их.

Тьери давно понял, что главное здесь — виноград. Его дыхание в самом воздухе, в самой земле. В ночной прохладе, в утреннем тумане, в жарких полуденных лучах солнца. Фабьен говорил, что виноградник — живое существо, и Тьери верил ему. Когда они проходили между лоз, его пальцы ласково касались каждой ветви, как будто он здоровался со старыми друзьями.

Он привык к этому месту, к его ритму, к тишине, наполненной жизнью. Он полюбил его. И глядя на эту картину из окна, он видел не просто виноградники, деревню, небо и землю, — он видел дом.

Тьери давно рассказал Фабьену обо всём, что было в его жизни до того, как он очнулся здесь.

Рассказал, чтобы тут же услышать, что его любимый Фабьен счастлив, что всё сложилось именно так. Ведь, по его мнению, Маттео Конти был рождён именно для того, чтобы стать его Тьери.

Однажды они были в Милане. И пока Фабьен решал какие-то вопросы о поставках вина с его виноградников в местные магазины и кафе, Тьери отпросился посмотреть на миланский университет. Он долго бродил по дорожкам, пока не присел на одну из лавочек. Не заметил, погружённый в воспоминания, что уже не один.

— Знаешь, Матти, в это время года мне особенно грустно, — раздался совсем близко знакомый голос. — Я часто вспоминаю профессора и как гадко поступил. Даже хожу в местную часовню. Я бы хотел узнать, что у него всё хорошо, и попросить прощения.

— Думаю, что там, где он сейчас, у него всё хорошо. И он простил тебя. — Этот голос ему тоже был очень знаком. Когда-то это был его собственный голос. Тьери открыл глаза и посмотрел на противоположный конец длинной садовой скамейки, где на коленях высокого широкоплечего мужчины сидел парень в кожаной куртке.

Тьери знал этих двоих и не знал одновременно. На когда-то родном лице больше не было беззащитного выражения, а на лице парня не играла обычная раньше презрительная улыбка. Но, тем не менее, эти двое любили и были счастливы. Значит, и у его прошлой оболочки всё хорошо. И она кому-то пригодилась.

— Он вас простил. И он по-настоящему счастлив. — Тьери встал и не оглядываясь быстро двинулся к выходу из парка. Когда показались ворота и высокий человек, мерявший перед ними шагами расстояние, Тьери побежал. Побежал, чтобы влететь в нежно распахнутые руки и уткнуться носом в грудь того, с кем хотел остаться навсегда. — Если бы ты знал, как я тебя люблю, Фабьен, — сказал, просовывая ладони под незастёгнутые полы пальто. И всё крепче прижимаясь.

— И я тебя люблю! Тебя здесь больше ничего не держит? Мы можем ехать домой? Или ты хочешь ещё куда-то попасть?

— Никуда. Больше никуда. Я попрощался с прошлым и понял, что моё место совсем не здесь.

— А где? — тихо спросил Фабьен, приподнимая голову Тьери и ловя его взгляд.

— Моё место там, где ты.

Ветер принёс аромат влажной земли, трав, солнца, вина… Фабьена.

Он где-то там, среди лоз. Наверное, склонился над кустом, чуть нахмурив брови, изучает листья, решает, что делать дальше. Его руки — сильные, надёжные, с мозолями от работы — осторожно касаются винограда. Он разговаривает с ним шёпотом или про себя. Он знает эту землю, как никто другой. Она отвечает ему.

Тьери сейчас и представить не мог свою жизнь без него. Как это — не слышать, как он напевает себе под нос, когда что-то готовит на кухне? Не чувствовать его тёплых ладоней на своей коже. Не встречать его взгляд, полный терпения, любви… и надежды.

Тьери улыбнулся и вновь посмотрел в окно.

Внизу, у самой кромки виноградников, мелькнула знакомая фигура. Фабьен обернулся, поднял голову, и Тьери даже с такого расстояния почувствовал, как он улыбается.

Фабьен снова исчез между лозами, но Тьери знал: он не спешит. Он никогда не спешит. Он видел, как Фабьен работает: неторопливо, вдумчиво, с той нежностью, которую редко встретишь у людей его достатка. Он касался виноградных ветвей так же, как касался его — уверенно, осторожно, будто чувствуя, как в них течёт жизнь.

Через пару часов Фабьен вернётся, уставший, пахнущий солнцем, землёй и вином. Он тихо пройдёт в комнату, сядет рядом с Тьери, проведёт рукой по его волосам. А Тьери будет молча держаться за его ладонь, как за единственную реальность, в которой не хочет ничего рушить.

— Тьери, — однажды сказал Фабьен. — Не пытайся исправить прошлое. Просто будь здесь.

И он здесь.

Он никуда не уйдёт.