-2-
Вэл.
Спалось плохо. Неудивительно, если в голове какая-то каша из-за этого розового перчика. С чего, спрашивается? Утром, предупредив Наташу, что до обеда меня в офисе не будет, иду в зал. Старая привычка: с дурными мыслями и тяжёлыми решениям помогает справиться физическая нагрузка.
Амелин, увидев меня с утра в зале, откровенно удивлён:
— Совсем всё плохо? — Давно знакомы, поэтому моё настроение он считывает на раз-два. — Ты же вроде бы вчера на свидание собирался...
Амелин выглядит отбитым наглухо бойцом, но его тупое выражение лица очень даже обманчиво. Вот сейчас, к примеру, стоит, безэмоционально мотает бинт на кисть, параллельно разбирая в голове очередную шахматную партию — у каждого своё хобби. Я вскидываю руку в неопределённом жесте, сам не знаю, что пытаюсь им выразить, и иду в раздевалку.
После разминки пытаюсь затащить Амелина на ринг для спарринга. Силы заведомо неравны: он живёт спортом, моложе меня на пять лет и тяжелее килограммов на десять. После моего утвердительного кивка на вопрос: "Уверен?" — мой спарринг-партнёр подныривает под канат:
— Ты же знаешь, я поддаваться не буду.
— И не надо, — самоуверенно отвечаю я.
Пару ударов я всё-таки пропускаю, засмотревшись на мелькающую между губ боксёра голубую капу. Но это вначале. Освоившись и прочувствовав Амелина, с которым стою в спарринге впервые, перехожу в атаку. На руку мой вес, мои движения более лёгкие и быстрые. Это уже не бой, скорее танец. Меня отпускает, все мысли улетучиваются, делая голову светлой, будто небо над головой наконец-то проясняется.
Позже, когда мы сидим прямо на полу, стараясь отдышаться, Амелин снова спрашивает:
— Так что у тебя всё-таки произошло?
— Хуйня нездоровая в голову лезет. — Я стягиваю с рук и отбрасываю от себя перчатки.
— Меньше зацикливайся.
— В том-то и дело, что даже не думал о таком. — Замолкаю, прогоняя в голове вчерашнее видение, будто ставлю видео на повтор. — Словно комп заглючило, и тот выдаёт дичь вместо искомого.
Молчим. Не знаю, о чём теперь думает Амелин, я думаю лишь о том, что надо идти в душ, а потом в офис — на обед назначена важная встреча. Не спеша двигаюсь в сторону раздевалок, когда мне в спину прилетает:
— Вэл, ты после последнего боя проверялся?
Замираю на секунду, ведь даже не подумал об этом. С травмами черепа лучше не шутить. В раздевалке первым делом берусь за телефон. Запись к профессору как всегда плотная, и он, долго шелестя листами ежедневника, что я отчётливо слышу в динамике своего телефона, выделяет время для моего приёма только в конце недели. Доживу, куда я денусь.
Из зала выхожу при полном параде: ещё влажные после душа волосы лежат как надо, дорогой парфюм и костюм с иголочки. Но главное — мозги встали на место. Теперь можно и на работу.
Всегда прихожу на встречу раньше клиентов — это моё правило. Как и проверять рекомендации, благодаря которым они узнали о моей фирме. Официант закрытого джентльмен-клуба провожает меня к забронированному столику. Я был готов к тому, что Воронов будет молодым, изучал его личное дело, но не думал, что настолько — от силы лет двадцать пять. После короткого, уверенного рукопожатия он переходит сразу к делу:
— Нужно вывести с этого счёта два миллиона. — Клочок бумаги белого цвета размером с визитку появляется на столе между нами.
Внимательно рассматриваю, будто ряды цифр могут открыть мне какую-то тайну. Но в тайны я стараюсь не лезть, мне по душе точный расчёт и сухие данные. Будто читая мои мысли, Воронов кладёт на стол флешку с подробной информацией, которая потребуется мне для просчёта схемы. Всё правильно — моя работа заключается только в консультировании клиента по вопросу, подхожу к каждой проблеме индивидуально, с фантазией. Исполнение — не моя забота. Единственное, о чём я спрашиваю, пряча флешку вслед за визиткой в кармане:
— Сроки?
— Стандартные.
Значит, на подготовку есть неделя. Минимализм нашей беседы меня устраивает — приятно иметь дело со знающими людьми. Воронов остаётся допивать свой кофе, а я шагаю к выходу, даже не стараясь прикинуть, куда я дену полагающиеся мне с этой сделки пятьдесят штук зелени. Делить шкуру неубитого медведя — заведомый проигрыш.
...Лицо женщины было слишком близко, как если бы она стояла к Вэлу вплотную. Гладко зачёсанные в высокий хвост русые волосы. Зрелая красота, не обыгранная пластикой и ботоксом. Судя по мудрости в глазах, Вэл определил в ней свою ровесницу или около того. Она улыбнулась, отчего в уголках серых глаз появились лучики морщинок. Губы зашевелились, и опять, как в первый раз, он едва разобрал:
— Скучала по тебе сильно...
Женщина говорила что-то ещё, но звук стал булькающим, а потом и вовсе превратился в шум. Читать по губам Вэл не умел, поэтому ему только и оставалось, что следить за мимикой. Кто она? Смотрела с такой нежностью и любовью... Искренне... Поймал себя на мысли, что давно на него так не смотрели... Вэл бессознательно старался запомнить каждую чёрточку этого лица, искал родинки — всё, что позволило бы при следующей встрече точно узнать...
Звонок мобильного приводит в себя. Оступаюсь на лестнице, успеваю в последний момент ухватиться за перила, понимая, что всё это время шёл. Реальный шанс сломать шею. Это уже не смешно. Всё ещё держась за перила одной рукой, отвечаю на продолжающий настырно трезвонить телефон.
— Валентин Петрович, встреча с Траубом через двадцать минут, — по голосу понимаю, что Наташа взволнована. Я сам не один раз предупреждал её о важности этой встречи.
— Уже еду. — Я снова бегу по ступенькам, но теперь внимательно глядя себе под ноги. — Мне нужно минут тридцать, не больше...
Нельзя расслабляться ни на миг, будто жизнь только и ждёт этого: потеряешь концентрацию, и тут же на пути лестница с крутыми ступеньками, на которой легко покалечиться или того хуже.
Лер.
Кровь остановилась буквально спустя минуту, да и нос не был сломан, но на оставшуюся пару я решил не идти. Надо успокоиться. И мне, и всем остальным. Делать вид, что ничего не произошло — тупо, ещё тупее — всё отрицать. Значит, придётся учиться жить с этими фактом. Не мне. Им. Потому что мне глубоко плевать, что говорят за моей спиной, да и в лицо — тоже. Чужое мнение меня интересует только в том случае, если оно полезно или я сам его спрашиваю. Пара месяцев осталась до получения диплома. Вывезу как-нибудь.
Погода так и шепчет: "Самое время гулять". Поддаюсь, вместо дороги к метро сворачиваю вправо от универа — пойду пешком. Нос ощутимо болит, и, видимо, синяк наливается краской — понимаю это по взглядам встречных прохожих, которые они бросают на меня: кто с интересом, кто с сочувствием, кто с брезгливостью. Надо бы обдумать, как себя вести дальше, какие последствия принесёт моя сегодняшняя выходка, но не хочется портить впечатление от чистого неба и тёплой весенней погоды тяжкими думами. Запрокидываю голову, глубоко вдыхаю. Даже пахнет по-другому, свежестью, хотя ещё не на всех деревьях листики развернулись.
До самого дома идти пешком не вариант — слишком далеко. Прокладываю в "Яндекс-картах" маршрут, выбирая наземный транспорт. Всего две пересадки, и больше часа в пути, мне подходит. В троллейбусе выбираю солнечную сторону — там желающих сидеть меньше, что мне на руку, не хочу, чтобы ко мне подсаживались. Жмурюсь, вбирая жаркие для апреля лучи, пытаясь сквозь них рассмотреть пробегающий за окном город, синее небо с редкими рваными облаками. Как вспышкой перед глазами мелькает синяя капа боксёра. Кстати, а что это было? Никогда боксом не интересовался... Ха, может, у меня дар какой проснулся? От этой шальной мысли прыскаю вслух. Такой большой, а в сказки верю...
Плутаю по дворам, добираясь от остановки до своего дома. Час проходит, пора и в реальность возвращаться. Вспоминаю, какие пары завтра, что надо было купить молоко, но возвращаться до магазина не хочется. Глубоко в извилинах бьётся в истерике здравомыслие, осознавшее, насколько я влип с сегодняшним каминг-аутом. Не себя ведь выдал, Зотова. А ведь Чмырь ещё тот мстительный урод...
Настороженно замираю, заметив, что дверь моей квартиры закрыта всего лишь на один замок вместо положенных двух.
— Сын, наконец-то!
Мама виснет у меня на шее прямо на пороге. На автомате обнимаю в ответ, понимая, что напрочь забыл о её приезде. Напрягаюсь второй раз за последнюю минуту, когда мама, немного отстранившись, берёт моё лицо в свои ладони:
— Скучала по тебе сильно. Даже забыла, какой ты у меня красивый.
Знаю, что наверняка разглядела Зотовский след на моём лице, но будет тактично молчать, пока я сам не выйду на откровенность. От этого становится неловко, ведь я не хочу с ней обсуждать свои проблемы. С самого детства так.
Я слабо помню, как мы уезжали из Минска после развода родителей. Это был скорее побег, чем переезд. Мне, пятилетнему пацану, всё происходящее казалось приключением. И только спустя много лет я понял, сколько пришлось пережить моей матери, чтобы сейчас я мог спокойно жить, учиться и получать в рожу за свой длинный язык.
Полгода, пока шёл бракоразводный процесс, она прятала меня по родственникам, чтобы отец, оказавшийся домашним тираном и использовавший рукоприкладство как доказательство своей правоты, не мог меня забрать. Получила российское гражданство и изменила не только своё, но и моё имя. Теперь вместо белоруса Лера Ковалёва в Москве живёт русский Валерий Мицкевич, хотя по фамилиям должно быть наоборот. Из памяти всё сильнее стирается заплаканное лицо мамы, её вечно затравленный взгляд. Теперь она часто улыбается и выглядит значительно моложе своих сорока трёх, а её второй брак многие считают очень удачным, откровенно завидуя финансовому положению нового мужа. Не буду кривить душой, мне с этого тоже перепадает немало. Но самое главное — теперь она счастлива.
Мама уважает моё мнение и личное пространство. О последнем мы договорились, как только я переехал в эту квартиру практически сразу после выпускного в школе. И то, что её приход сегодня стал для меня неожиданностью — всего лишь моя забывчивость. В каждую нашу встречу мама считает своим долгом забивать под завязку мой холодильник, хотя знает, что я никогда не голодаю. Судя по моей не слишком мощной тушке не скажешь, что я люблю поесть не меньше, чем люблю готовить. Мама зовёт меня "шеф-гурман", видимо, поэтому и продукты приносит соответствующие. К примеру, сейчас: гребешки, телятина, артишоки, спаржа, лук-порей и настоящее оливковое масло из Греции, откуда она вернулась буквально пару дней назад.
Я готовлю на скорую руку какую-то пасту, рецепт рождается у меня в голове уже в процессе. Мама с энтузиазмом нахваливает мою стряпню, хотя съела бы из моих рук с блаженным выражением лица даже откровенную гадость. Не выдерживает, нарушая свой принцип невмешательства:
— У тебя всё хорошо?
Зависаю на некоторое время с поднятой вверх кухонной лопаткой. Врать или огорчать?
— Не считая неудачно принятого во время игры в баскетбол мяча, — указываю всё той же лопаткой на своё лицо, — всё норм. Пять сегодня получил...
Она кивает, делая вид, что поверила. Я киваю тоже, делая вид, что поверил в то, что она поверила.
Мама остаётся у меня до позднего вечера. Не напрягает. Я люблю наши посиделки. Обсуждаем фильмы, её поездку к морю, какие-то сплетни в соцсетях... Она говорит, что мне пора постричься. Я провожу рукой по ставшему немного длинным ёжику волос, напоминаю, что ей не нравится, когда я стригусь коротко.
— Так всё-таки лучше. У тебя лицо более выразительное теперь.
Мама умеет признавать ошибки и не боится менять своё мнение. Почему я не научился у неё этому? Порой моя упёртость и принципиальность вкупе с неумением сдерживаться в высказываниях знатно портят жизнь. Но либо грабли, на которые я наступал, били не слишком сильно, либо я ещё не попадал на настоящие грабли.
Звонок водителя, ждущего маму возле подъезда, напоминает нам, что пора прощаться. И каждый раз — будто на годы. Долго обнимаемся, обмениваясь поцелуями в щёки.
— Звони...
— Я же звоню, мам...
— Чаще звони, — настаивает она.
— Хорошо. Буду...
Смотрю в окно, как мама садится в машину; та медленно скользит по извилистому двору, пока вовсе не скрывается за поворотом. Вздыхаю.
...В темноте реку почти не было видно. Зато блестящими золотыми змейками извивались дороги, сверкали окнами жилые дома. Лер удивился, увидев слева, очень близко, стеклянный жгут Башни Эволюции*. У него захватило дух от развернувшейся перед глазами панорамы города. Но это однозначно не могло быть видом из его окна. От высоты вспотели ладони и картинка видения в голове покачнулась. Озноб страха заставил шевелиться волоски на руках, когда вместо своего отражения Лер заметил в стекле панорамного окна незнакомого мужчину. Лица не разглядел. Тёмные брюки, белая рубашка, рукава которой закатаны до локтей. Видел, как тот неспешно подносит ко рту широкий стакан, отпивает...
Шарахаюсь от окна. Машинально вытираю потные ладони о штанины, замечаю, что волосы на руках топорщатся дыбом. Ноги путаются в длинной шторе, и я только чудом не падаю. Что это? Утром — боксёр. Теперь — какой-то офисный трутень, запивающий оскомину трудовых будней. Картинка настолько чёткая, словно вместо оконного стекла в экран телевизора смотрю. Но главное другое — почему вижу?
*Башня Эволюции - одно из зданий Москва-Сити