Левиафан

Юнги сладко потягивается в его руках, бормочет сквозь сон что-то несвязанное и утыкается носом в грудь, пахнущую морем. Чонгук оглаживает широкими ладонями его бока, спускается к ягодицам, легонько сжимает половинки и слышит сонное:

— Я хочу спать.

— Спи, мое счастье.

— Но я уже проснулся, — поднимает лицо Юнги и улыбается, вызывая улыбку и у альфы.

— Надо спросить отца, зачем было создавать солнце, если уже был ты и твоя улыбка, — нежно улыбается ему Дракон.

— Ну вот, опять краснеть, — бурчит Юнги и, повернувшись к нему спиной, прячет пунцовые щеки.

— Ты лег так, что ни я не смогу уйти, ни ты не уснешь, — целует его в затылок альфа, пока его ладонь путешествует по плавным изгибам.

— Знаешь, — внезапно заявляет Юнги, — я думал, любовь — это неугомонные бабочки в животе, это постоянное напряжение и переживания, когда мы рядом, пусть они и приятные. Оказалось, любовь — это когда бабочки спят, и ты в состоянии полного покоя. Любовь — это как сейчас, когда я чувствую себя в безопасности, — переплетает их пальцы омега.

— Любовь — это ты, — приподнимается на локте Чонгук. — Только ты, — щелкает его по носу.

— Не уходи, — накрывает ладонью покоящуюся на животе руку Юнги. — Если не уйдешь, обещаю, мы не вылезем из кровати.

— Мой мальчик-банши, околдовываешь меня сладкими речами и прекрасным телом, но я должен идти, ведь не зная, что происходит, могу потерять то, что так еще окончательно не обрел.

— Опять говоришь загадками, — поворачивается к нему лицом Юнги, — но я тебя отпускаю, ты только вернись.

— К тебе я всегда буду возвращаться, — с нежностью улыбается альфа.

— Поцелуй меня так, чтобы до самого вечера я помнил об этом поцелуе и не скучал, — тянется к нему Юнги и замирает. Снова ему кажется, что такое уже было, он говорил ему эти слова на много часов, дней, месяцев наперед с обещанием хранить тепло его губ до следующей встречи. От этих странных чувств сердце сжимается, и горечь чего-то давным-давно утраченного и безумно дорогого оседает на языке.

Чонгук тоже вспоминает, поглаживает нежно скулы и, нагнувшись, завершает прекрасную ночь долгим поцелуем.

<b><center>***</center></b>

— Да где же их всех носит! — выходит на основной двор Эмрис и осматривается. Пусто. Альфа только покинул свои покои, спустился выпить воды и не нашел никого, кто бы ее ему подал. Все слуги словно испарились в воздухе. Внезапно Эмрис слышит хихиканье с заднего двора и быстрыми шагами идёт туда. На заднем дворе на установленных в два ряда скамейках сидит вся прислуга и стража дворца. Аббадон вальяжно развалился на ветке. Юнги с руками за спиной ходит перед внимательно его слушающими чертями и что-то увлеченно им рассказывает. Эмрис подходит ближе, но не выдает себя и, скользнув за арку, вслушивается.

— И что мы сделаем, когда этот наш знакомый упадет? — разводит руки Юнги, обращаясь к своим слушателям.

— Это я подставил ему подножку! — подскакивает на ноги помощник повара.

— Я буду кататься по полу от смеха, — тянет руку вверх садовник.

— Я постараюсь убедиться, чтобы рядом была лужа! — под громкие аплодисменты заявляет конюх.

— Полчаса я вам рассказываю про доброту, а вы снова ничего не поняли, — топает ногой разозленный ответами Юнги. — Вы должны подбежать к нему, подать руку и убедиться, что он в порядке!

— Зачем нам это делать? — растерянно смотрит на него один из стражников.

— Потому что доброта прекрасна!

— Пф, я не буду, — задирает подбородок стражник.

— Он вам улыбнется, — мягко говорит Юнги, всматриваясь в его лицо.

— Это я люблю, — чешет голову мужчина.

— Заканчивайте это безобразие, — выходит из-за арки разьяренный Эмрис, в голове которого не укладывается то, что он увидел. — Как смеешь ты говорить о доброте на земле самого дьявола? — рычит он на Юнги.

— Остынь. Лучше бы тоже посидел с нами, тебе бы точно не помешало, — фыркает Юнги. — Нельзя быть только злым, Эмрис, и нельзя творить одно зло. Я не могу искоренить зло, я и не пытаюсь, но я хочу дать им выбор. Вы считаете людей низшими существами, но наше совершенство именно в этом заключается, мы совмещаем в себе добро и зло. Во многих из нас преобладает что-то одно, но это не значит, что эти два качества не могут сосуществовать. Им нравятся улыбки, — смотрит на парней омега. — Им нравится слышать спасибо куда больше, чем слушать проклятия, которыми вы думаете, что подпитываетесь.

— Дитя небес, тебе не место среди нас, — сокрушается Эмрис.

— Вы же сами говорите, что и ангелы не творят добро, они умело балансируют и выбирают то, что им выгодно, а вы застряли в пучине зла, — хмурится Юнги.

— Достаточно, вернитесь к своим обязанностям. В обед к нам прибудут торговцы, господин распорядился, чтобы ты выбрал все, что тебе приглянется, — перебивает его Эмрис.

— Щедро с его стороны, лучше бы разделил со мной трапезу, это то, что обрадует меня больше драгоценностей и парчи, — обиженно дует губы Юнги.

— Как же это противно, — кривит рот Эмрис, — и как же похоже на тебя.

<b><center>***</center></b>

После полудня двор дворца наполняют повозки торговцев, прибывших с разных земель по зову Дракона. Юнги ничего и не нужно, он доволен тем, что у него есть, но обижать Чонгука не хочется, поэтому он ходит между расставленных на самодельных прилавках товаров и выбирает себе наряды и украшения. В конце концов, это отличный способ скоротать время до ужина и дождаться Чонгука, потому что, чем бы Юнги ни занимал себя, не скучать по любимому не получается. Он все время думает о нем, постоянно смотрит на ворота и два раза даже спускался к морю, но Левиафана не беспокоил. Юнги безумно скучает по нему и сам поражается тому, как быстро он к нему привязался. С Чонгуком еда вкуснее, спится слаще, и омега очень хочет, чтобы дни с ним никогда не заканчивались, чтобы момент расставания, пусть и самого короткого, никогда не наступал, потому что Юнги не хочет быть без него ни секунды.

Он продолжает рассматривать товары, выбранные откладывает в сторону, выбирая, думает о Чонгуке и о его реакции и улыбается про себя. Он примеряет накидку из зеленого шелка, когда остановившийся рядом торговец шепотом произносит:

— Ваш отец болен.

— Что? — растерянно смотрит на него Юнги, накидка, соскользнув с головы, собирается под ногами.

— Пожалуйста, не выдавайте меня, — косится продавец в сторону стоящего на балконе Эмриса. — Меня прислал воин из Зарии, он стоит за воротами и не может пройти внутрь, его обнаружат. Ваш отец тяжело болен, и, лежа на смертном одре, он без устали повторяет ваше имя. Вам нужно с ним попрощаться.

— Нет, этого не может быть, — бледнеет Юнги и пытается устоять на ногах от чудовищной новости.

— Он болен со дня, как вы покинули дворец, но сейчас дела совсем плохи, — продолжая притворяться, что складывает ткани, шепчет продавец. — Вас искали столько времени и наконец-то нашли. Прошу вас, выйдите за пределы дворца, и вы узнаете всю правду.

— В чем дело? — Юнги вздрагивает от голоса подошедшего Эмриса, а торговец поспешно предлагает ему другую накидку.

— Ни в чем, — с трудом совладав с собой, отвечает омега. — Я утомился, Эмрис, пусть заберут то, что я выбрал, продолжим в другой день.

Омега удаляется во дворец и, закрыв за собой дверь, прислоняется к ней. Чонгук сказал, что отец в порядке, он не мог ему солгать. Юнги нужно срочно поговорить с альфой и отправиться домой. Сейчас не время для загадок, мести, заточения, отец важнее всего. В то же время Юнги не хочет, не поговорив с Чонгуком, покидать дворец, потому что он доверяет альфе и уверен, что у того будет объяснение по поводу болезни отца. Возможно, Чонгук и правда просто не знал. Юнги выходит наружу и быстрыми шагами идет к помосту, чтобы спуститься к морю. Юнги уже доходит до воды, как слышит крик Аббадона и, обернувшись к тропинке в город, с ужасом смотрит на падающую камнем вниз птицу со сверкающей стрелой в груди.

— Аббадон, — кричит Юнги и, путаясь в шароварах, бежит по тропинке наверх. — Аббадон, мой дорогой, — омега подбегает к лежащему на пыльной дороге соколу, только протягивает к нему руки, как отлетает к ограждению. Юнги, держась за бока, с трудом поднимается на ноги, не понимает, что случилось и как вышло, что его будто бы швырнуло об ограждение волной горячего воздуха. Вернуться к Аббадону Юнги не успевает из-за вспышки света между ним и птицей. Юнги пятится назад, не отрывая глаз от густого яркого света, затопившего все вокруг, и видит, как этот свет собирается в центре и так же резко гаснет, оставив вместо себя красивого парня. Хотя вряд ли это человек, его кожа светится белым светом изнутри, и он намного выше обычных людей. Он как...

— Ангел, — шепчет Юнги, только сейчас заметив за спиной парня усыпанные будто бы жемчугами явно тяжелые крылья.

— Как же я скучал по тебе, — говорит ангел, и Юнги внезапно хочется разрыдаться. Внутри все сжимается, будто бы этот голос отбросил его в прошлое, но не заставил вспомнить, что именно там было, а вернул чувства, которые он когда-то переживал. В глазах ангела тоска, он подходит ближе, протягивает ему обе руки, а Юнги не может перестать задыхаться от щемящей в груди грусти, поднятой в нем этим хриплым голосом. Он не двигается, борется с разрывающими его чувствами и слышит, как знакомый рев сотрясает стены стоящего слева дворца и над кипящим морем поднимается Левиафан. Ангел резко тянет омегу на себя, заводит за спину и, обнажив огромный меч, впивается взглядом в двигающегося на них змея.

— Отродье сатаны, — шипит ангел. — Как посмел ты явиться?

— Не надо, — бросается на меч Юнги, не позволяя ангелу его поднять. — Он не причинит нам вреда, опусти меч, — виснет на его руке омега.

— Ты так же слаб перед ним, мой несчастный братец, — поглаживает его щеку ангел, в глазах которого грусть сменилась на боль.

— Юнги, — омега оборачивается на голос и видит идущего к нему Чонгука. Альфа поднимает Аббадона, выдергивает из него стрелу и, коснувшись губами его головы, выпускает в небо. Аббадон, широко взмахнув крыльями, поднимается ввысь. — Иди ко мне, — протягивает руку Юнги Чонгук, но ближе не подходит, так и стоит на расстоянии десяти шагов. Он без оружия, но Юнги чувствует, как он напряжен и готов в любой момент броситься в бой.

— Чонгук, отец тяжело болен, я искал тебя, чтобы сказать, что мне надо к нему...

— Юнги, прошу, подойди ко мне, не верь никому, — перебивает его альфа.

— Мой отец при смерти, — делает шаг к нему Юнги, но Тэхен не отпускает его руку.

— Они лгут тебе, а я не могу тебя заставить выбрать меня, умоляю, отойди от него, — с мольбой смотрит на него Чонгук. — Я не могу подойти, он навредит тебе.

— Мы лжем ему? — громко смеется Тэхен, сильнее сжимая в руке ладонь парня. — Не двигайся, — обращается к Юнги, — ты ведь, небось, не знаешь, что твоему дорогому змею плевать на тебя и что он убьет тебя через минуту после твоего двадцатилетия.

— О чем вы говорите! Мне нужно к отцу, — вновь делает шаг к Чонгуку омега. — Ты ведь пойдешь со мной к нему?

— Ты не нужен ему, он никогда не любил тебя, — тянет его на себя Тэхен. — Он играет в любовь, чтобы ты дожил до двадцати. Скажи, не это ли у тебя попросило это исчадие ада? Не пять месяцев жизни с ним?

— Да, — кивает растерянный Юнги.

— Ты сосуд его души, — горько улыбается Тэхен. — Если ты умрешь до двадцатилетия, Левиафан сгинет навеки. Он держит тебя у себя и обманывает сладкими речами, чтобы ты не погиб. Потом он сам тебя обезглавит.

— Юнги, я защищаю тебя от них, — продолжает тянуть к нему руки Чонгук.

— Ради себя! — кричит на него Тэхен. — Я не позволю тебе убить его снова. Не позволю умыться в крови моего брата!

— Это правда, Чонгук? — с болью смотрит на него Юнги. — Правда, что моя жизнь —гарантия твоей?

— Да. Все правда, и мои чувства к тебе, — не уводит взгляда альфа, словно пытаясь вложить в него все, что не успел сказать.

— Не трать на него время, — фыркает Тэхен. — Он не отпустит тебя за пределы дворца, потому что не может позволить твоей смерти из-за своей жизни. Ты же хочешь увидеть отца?

— Хочу, — кусает соленые губы Юнги, который стоит перед самым сложным выбором в жизни. — Ты ведь отпустишь? — смотрит на альфу глазами, полными разъедающих слез. Смотрит с уверенностью, с надеждой, горящей в каждой слезинке, но Чонгук тушит этот огонь, обрушивает на него болезненную правду.

— Юнги, пожалуйста, я тебе все объясню, мы поговорим, только не уходи, — гримаса боли искажает лицо Чонгука, и альфа опускается на колени.

Значит, это правда. Значит, у любви Дракона есть причина. Но Юнги верить в это не хочет. Если это правда, от чего тогда прямо сейчас перед ним самый великий воин на коленях стоит, смотрит так, что у Юнги там, где сердце, дыра образуется.

— Не поступай так со мной снова. Не лишай меня себя, — зарывается пальцами в песок Чонгук, опускает глаза не в силах смотреть на того, кто снова себя из него вырывает, оставляет на растерзание ледяным ветрам и обрекает на одиночество. — Шесть сотен лет, Юнги, я несу наказание. Шесть сотен лет я протянул без тебя, и я устал. Я дошел до предела, ведь там, где вы все видите силу, давно только прах остался. Я не смогу без тебя.

— Любовь к отцу не требует объяснений, Чонгук. Прости меня, но сейчас он мне важнее всего. Я должен успеть его увидеть, — с трудом проглатывает ком в горле Юнги, сжимает руку Тэхена в своей и слепнет от очередной вспышки.

— Не покидай меня, Юнги, не уходи, — Чонгук так и сидит на коленях на пыльной дороге, не сводит глаз с пустоты, где мгновенье назад стояла его душа и, сжав ладони в кулаки, издает рев, оглушающий всю Мавирию. Все, кто слышал этот пропитанный болью крик, скажут потом, что сразу к любимым и дорогим бросились, к себе их прижали, потому что так кричать может только тот, кто потерял самого дорогого человека, тот, у кого живьем сердце из груди вырвали. Только никто из них не знает, что сердце Дракона вырвано еще несколько веков назад. В этот раз Юнги его душу забрал. Больше от Левиафана ничего не осталось.

— Лети, Аббадон, созывай армию, — поднимает лицо к покрывающемуся черными тучами небу Дракон, под которым дрожит земля. — Мы идем на войну.

<b><center>***</center></b>

Юнги понятия не имеет, что произошло, как в мгновенье ока он оказался дома перед дверями в спальню отца, но думать об ангельско-демонических делах сейчас не хочется. Он толкает дверь и, вбежав внутрь, бросается на шею стоящего у окна и шокированного отца.

— Я обещал тебе, что ты его увидишь, выполняю. Только у нас мало времени, — молвит остановившийся позади него ангел.

— Сынок, — покрывает поцелуями лицо омеги правитель и продолжает прижимать его к груди. — Я так счастлив, что ты вернулся.

— Мне сказали, ты болен, — сделав шаг назад, осматривает его Юнги. — Сказали, ты при смерти, — вновь бросается на его шею.

— Я болел печалью, сынок, я был преисполнен ей, но сейчас, держа тебя в своих руках, я чувствую себя самым здоровым человеком, — у Сабона глаза слезятся от счастья.

— Я не понимаю, — обернувшись, смотрит то на Тэхена, то на отца Юнги. — Зачем вы меня обманули? Почему не дали мне поговорить с ним?

— Иначе ты бы не покинул пределы дворца, а я на его территорию пройти не могу, — скрещивает руки на груди Тэхен.

— Значит, Чонгук был прав, — кусает губы Юнги.

— Ты так и не понял, что он не любит тебя и думает только о себе! — восклицает Тэхен. — Хотя чего ждать от людей, глупее вас созданий не существует.

— Он любит меня, он не умеет лгать, и я видел это в его глазах. Я глупец, что позволил себе усомниться в нем, пусть и на миг, — наступает на него Юнги. — Прости, отец, — смотрит на Сабона, — я обязательно тебе все расскажу, но Дракон, которого я хотел убить ради нашей земли, стал тем, кому я подарил свое сердце, и мне срочно нужно вернуться к нему. Мы приедем к тебе вместе, — берет его за руки Юнги. — Где Адиэль?

— Юнги, прошу, не уходи, — не отпускает его рук Сабон. — Я не совсем понимаю, что происходит, но Тэхен был со мной все это время, и он сказал, что рядом с Драконом тебя ждет неминуемая гибель. Я верю Тэхену, он прекрасный воин, и, как и обещал, он вернул мне сына. Я не отпущу тебя.

— Где Адиэль? — повторяет Юнги.

— В заточении, — отвечает вместо Сабона Тэхен.

— За что? — не веря смотрит на него омега.

— Адиэль, как и почти все, кто оказывается рядом с тобой, попал под твои чары и предал отца, — спокойно отвечает Тэхен. — Ему было доверено быть с тобой рядом и держать тебя подальше от Дракона, а он сам тебя к нему отправил. Его ждет суровое наказание.

— Адиэль был мне как папа! — кричит Юнги. — Никому не позволю и пальцем его тронуть, — наступает на Тэхена, а тот только усмехается. — Верните мне Адиэля немедленно!

— Поднимемся на стену, и ты увидишь Адиэля, — только договаривает ангел, как весь дворец сотрясает ужасающий гул. — Надо же, он быстро, — хмурится Тэхен и хватает Юнги за руку.

— Не верю ни единому твоему слову и никуда с тобой не пойду, — отобрав руку, пятится к отцу омега.

— Хотел бы я снести тебе голову — снес бы у моря, — кривит рот ангел. — Мы поднимемся на крышу, а твой отец поспит, — касается указательным пальцем лба мужчины Тэхен, и тот сползает по стене на пол.

— Что ты наделал? — опустившийся на колени Юнги пытается привести в чувства Сабона.

— Он просто спит.

— Ты такой красивый и величественный, но черти во дворце Дракона обладали сердцем, а ты пуст, — шипит Юнги, не отпуская отца.

— Интересно, почему я такой, — усмехается Тэхен. — Ты мой брат, мое сердце и душа, ты тот, ради кого я бы умер, но ты выбрал его. Даже узнав, что он однажды уже убил тебя, ты выбрал его. Ты всегда выбирал его, Юнги.

— Я ничего не понимаю, — еле слышно произносит омега. Все, что Юнги хочется, это вернуться к Чонгуку, заставить его рассказать все то, что он утаил, и наконец-то нормально задышать, потому что прямо сейчас омега задыхается. Он не успевает за потоком информации, теряется в сказанных ангелом словах и не может никак понять, почему Чонгук отпустил его.

— Поймешь, если поднимешься со мной на стену, — словно читает его мысли Тэхен.

Юнги осознает, что, продолжив прятаться в этой комнатке, он ничего не узнает, отпускает отца и, положив под его голову подушку, двигается за ангелом к каменным лестницам. Оказавшись на стене, Юнги сперва ничего не видит из-за густого стелющегося по земле тумана, будто бы облака спустились с небес на землю и окутали собой все вокруг. Он всматривается в туман, который понемногу рассеивается, и видит, как внизу, под молочно-белым слоем, проявляются очертания окутанной в черный дым бесчисленной армии, во главе которой стоит восседающий на Маммоне Дракон. Аббадон сидит на плече альфы.

— Юнги! — завидев омегу, зовет его Чонгук.

— Любимый, — протягивает к нему руки Юнги, продолжая поражаться количеству воинов за стеной.

— Не верь им, прошу, я любил, люблю и всегда буду любить тебя, — кричит альфа.

— Я знаю, — еле сдерживает слезы омега. — Прости меня, что ушел.

— Прыгай ко мне, я поймаю тебя, — ударив по бокам коня, двигается ближе к стене альфа. — Ничего не бойся.

— Не так быстро, — обнажает меч готовящийся к бою Тэхен. — Ты лишил меня брата, я лишу тебя жизни.

— Не смей поднимать на него меч, — бросившись к нему, изо всей силы толкает его в сторону Юнги, и сам отлетает к стене. Снова этот неестественный свет, от которого в глаза будто вонзают сотни игл, но теперь он идет с рассеченного на два неба. Омега видит, как на стену прямо с неба спускаются облаченные в белый воины, каждый их которых держит в руке меч.

Юнги, поборов боль после удара о стену, поднимается и подползает к парапету, посмотреть вниз. Из-под копыт Маммона разлетаются искры, с мечом стоит даже Эмрис, облаченный в черное. От невероятного контраста белого и черного захватывает дух. Между двумя армиями только стена, и Юнги уверен, что, если они сольются, преобладающим цветом будет <i>красный</i>.

Очередная мощная вспышка ослепляет омегу, а когда он промаргивается, то видит, как перед Чонгуком появляется высокий светловолосый человек в одной белой накидке и, в отличие от всех остальных, без оружия. Юнги четко видит страх в глазах чертей и благоговейный трепет открыто читающийся на лицах ангелов, всех до единого опустившихся на одно колено.

— Никак не угомонишься? — оглушает своим голосом весь остальной шум мужчина, а Чонгук сползает с коня и падает перед ним на колени. Чонгук открывает рот, но вместо слов с его губ течет черная кровь, он морщится, пытается подняться и все больше сгибается к земле, словно бы на его плечах невидимый глазу груз, с которым альфа не справляется.

— Пожалуйста, не делайте ему больно, — плачет свесившийся через стену Юнги, каждая клетка которого тянется к альфе и хочет забрать всю его боль себе. — Не трогайте его. Заберите меня, он достаточно страдал.

— Никак не смиришься с судьбой, — качает головой мужчина, пристально смотря на ползающего у его ног Дракона. — Что же ты за нечисть такая, что смеет идти против написанной мной книги его жизни! — повышает голос, и все черти до единого, схватившись за головы, корчатся на земле от боли.

— Прошу, не трогайте его, не убивайте, — харкает кровью Чонгук, вцепившись пальцами в подол его накидки. — Он ни в чем не виноват, позвольте ему жить, — не отпускает его Дракон.

Мужчина не успевает ответить, как земля под его ногами покрывается трещинами, и из каждой трещины в небо поднимается красное пламя, которое чертям не вредит, оно им родное.

— Отец, ты как всегда опаздываешь, — сквозь боль улыбается Чонгук и, обессиленный, бьется лбом о черную землю.

Языки пламени тянутся к альфе, образуют нечто наподобие огненного шара, из которого выходит очень красивый мужчина в черном одеянии и алой накидке. Мужчина поднимает глаза на стену, и Юнги кажется, у него на миг останавливается сердце. У новоприбывшего красные зрачки, а взгляд пробирается в самую душу, заставляет вспомнить все плохое, что произошло с омегой за всю жизнь. Мужчина двигается к Чонгуку, и, только сейчас оторвав от него глаза, Юнги замечает идущего за ним Князя. Очередь ангелов начинает трястись от страха, только на лице Тэхена страха нет. Он крепче сжимает в руке рукоять меча, нахмурившись, смотрит на Князя, и Юнги с удивлением замечает на дне его глаз проблески плохо скрываемой нежности. Вельзевул будто бы чувствует этот взгляд, поднимает глаза на стену и смотрит в ответ лишь мгновение, но этого мгновенья хватает, чтобы Юнги разглядел такую же нежность в его глазах.

— Ох, Намджун, опять моих детей обижаешь, — зарывается пальцами с длинными черными ногтями в свои волосы мужчина и останавливается напротив мужчины в белом одеянии, прикрыв собой пытающегося прийти в себя Дракона.

Черное против белого, добро против зла. Юнги привык, что дележ всегда четкий, и большинство знает, кого выбирать и на чью сторону становиться. Только прямо сейчас, несмотря на явный контраст, он не сможет выбрать, потому что <i>на дне черной бездны увидел сверкающие звезды, а на голубом полотне неба они гасли.</i>

— Он в очередной раз перешел черту, — вновь слышит того, кого назвали Намджуном, Юнги, — ты плохо их воспитываешь.

— Я хоть пытаюсь, в отличие от тебя, — усмехается Дьявол.

— Левиафан не смог выполнить условия, он потерял омегу, и по наказанию, к которому он приговорен, сегодня придет конец Змею, — твердо заявляет Бог, и Юнги от его слов задыхается. Придет конец Змею? Они убьют Чонгука? Такого быть не может. Высшие силы не могут обречь на такое Юнги, ведь он всего лишь слабый человечишка, который не проживет без любимого и дня. Он не герцог тьмы, он не Чонгук, который смог. Юнги же просто ляжет рядом, пусть и холодную руку из своей не выпустит.

— Нет! Не трогайте его! — кричит Юнги со стены и срывается в сторону лестниц, чтобы спуститься к Чонгуку, но ангелы преграждают ему путь. Юнги отбивается, бьет по тянущимся к нему рукам, все пытается вырваться.

— Пустите меня! — кричит омега, который всем сердцем рвется к любимому, чтобы грудью от всех стрел преисподней и рая прикрыть. — Пустите, твари! Что мне ваши мечи, если он дышать перестанет! — кусает в руку того, кто волочит его обратно к стене, но его швыряют в угол и преграждают путь к лестнице.

— Чонгук, пожалуйста, борись, — свесившись через камни, что есть мочи кричит Юнги. — Не позволяй им сломать себя и перестань думать только обо мне! Я ничего больше не боюсь, потому что мы будем вместе, не важно здесь, под землей, на небе. <i>Чонгук, если и пойду я долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что ты со мной. Ты всегда будешь со мной.</i>

— Он ведь не помнит прошлого, неужели он полюбил тебя? — изогнув бровь, смотрит на Дракона отчетливо слышащий каждое слово омеги Намджун. — Неужели он посмел сказать тебе строки, которые всегда адресованы мне? — ярость застилает глаза мужчины.

— И я полюбил его. Именно его, человека, — не смеет больше поднять на него глаза Чонгук, которого разрывает от удвоенной из-за злости Бога боли.

— Жаль. Тэхен убьет его, это мой приказ, а ты лишишься жизни, раз уж не уберег. Прости, но правила для всех едины, — поглаживает свой подбородок Бог. — Ты не смог выполнить условия и защитить свою жизнь, хотя я ждал от тебя большего. Ты мог бы приковать его цепями где-то в подземелье, где бы он дожил до двадцати, и тебе не пришлось бы сегодня попрощаться с собственной жизнью.

— Я хотел дать ему выбор, — поднимает преисполненный нежности взгляд на стену Дракон.

— Людям нельзя давать выбор, — зло усмехается Бог. — С ними работает только насилие, мог бы поверить мне на слово. Сколько раз я давал им свободу, и столько же раз они сами чуть себя не уничтожили. Насилие — лучший способ достигнуть своих целей, ни этому ли я учу вас столько веков?

— В следующей жизни я это учту, — кроваво скалится Чонгук. — Ни на шаг его от себя не отпущу. Оставьте ему эту жизнь, заберите мою, не трогая его.

— Чтобы мои подчиненные усомнились в том, что я всегда следую своему слову? — хмурится Намджун. — Из-за дитя мрака?

— Тогда пусть будет битва, пусть он поборется за омегу, — выступает вперед Сокджин. — Дай ему возможность постоять за свое.

— Никаких битв не будет, — твердо говорит Намджун. — Все будет так, как мы договаривались, — становится вплотную к нему Намджун. — Или ты хочешь нарушить нашу договоренность?

— Покажи им правду, — громко заявляет не отступающий Сокджин. — Покажи всем, кто здесь собрался, что произошло на самом деле, пусть каждый из воинов, не важно моих или твоих, бросится в бой не по приказу, а по своему решению. Если узнав правду, они захотят биться, то мы будем биться. Я не позволю тебе убить моего сына без боя. Они должны увидеть то, что видели только мы, и сами решить, бороться за этих двоих или нет. Чонгук не убивал ангела, но все верят тебе на слово. Покажи правду.

— Объявив о правде во всеуслышание, ты не оставил мне выбора, — улыбка трогает губы Намджуна. — Твоя проницательность и гибкость ума не устанут меня поражать. Ты истинный Дьявол, Сокджин, но и ты тут бессилен, потому что меч твоего сына торчал из спины моего ангела. Это единственная правда, а все остальное не имеет значения. Хотя теперь мне придется показать им прошлое, ведь ты выставил меня в невыгодном свете, — хмуро добавляет.

Намджун делает шаг назад, вокруг наступает абсолютная тишина, Юнги слышит только шум своего дыхания. Картина перед глазами омеги смазывается, все воины словно становятся прозрачными, и там, где до этого стояли Чонгук и остальные, теперь вспаханная земля, покрытая черными пятнами, туда-сюда носятся тени воинов, слышны звон клинков и предсмертные крики. Юнги смотрит и глазам не верит, будто бы прямо перед ним разворачивается бой, но при этом никто из присутствующих не двигается, стоят прозрачными статуями, не моргая, смотрят на бой из прошлого.

— Неужели я должен снова смотреть на то, как он убил моего брата, — рычит Тэхен и опускается на камень рядом с Юнги. — За что ты так со мной, отец?

— Что это за бой? Это ведь прошлое? — в расстерянности смотрит на него Юнги.

— Он показывает нам твою последнюю битву, — зарывается пальцами в волосы Тэхен. — Интересно, зачем? Будто бы мы не знаем, как он хладнокровно убил тебя. Будто бы мы это еще не видели.

Юнги ничего не понимает, вновь возвращает внимание к странным картинкам, мелькающим перед глазами с помехами, и видит Чонгука. Он узнает его со спины.

— Я не смогу воевать против тебя, — сжимает в руке меч тот другой Чонгук, на лице которого пока нет тени печали, которую в первую их встречу омега принял за злость. Чонгук обращается к тому, кто стоит перед ним. Юнги не видит, с кем в середине боя разговаривает альфа, но, услышав его голос, кажется, задыхается.

— Он убьет тебя, Чонгук. Он сказал, ты сгинешь, если мы не откажемся друг от друга, — подходит ближе ангел, в котором Юнги узнает себя, и обнажает свой меч. — Ты ведь знаешь, что я не могу убить себя, для нас, ангелов, это невозможно.

— Я не смогу жить без тебя, Юнги, не смей просить меня о таком, лучше вонзи меч мне в сердце, — с болью говорит Дракон, бросает свой меч в землю и протягивает к нему руки.

— А кто сказал, что я смогу жить без тебя? — улыбается ангел, а Юнги засматривается на его/свои красивые крылья. — Все закончится здесь, у нас нет выбора. Мое сердце в твоей груди, значит, я буду жить вечно, — тоже отбрасывает в сторону свой меч ангел и берет Чонгука за руку. Он поглаживает его запястья, тянется за его мечом, вкладывает его в его руку и, подняв ее с зажатым в ладони мечом, приставляет острие клинка к своему животу.

— Нет, только не это, — отшатывается от стены Юнги, которого душат слезы. Он хватается за горло, которое словно бы опухло изнутри и не дает сделать хоть глоток воздуха. Из глаз брызгают слезы, где-то в районе грудины жжется невыносимо, ему больно. Больно по-настоящему. Больно не от страха потери, не от ушибов, больно от воспоминаний, которые обрушились на него ливнем. Больно там, где холодит кожу клинок Чонгука. Больно, потому что Юнги знает, что будет дальше. Знает и ненавидит себя, ведь любящий второго на такое бы не обрек. А Юнги обрек. <i>Юнги поднес клинок к своей груди, а убил Чонгука.</i>

— Нас невозможно разлучить, Чонгук, в каждом из миров ты будешь моим Дьяволом, моим Драконом, моим сердцем, и ты сильнее меня. Ты сможешь жить без меня, любимый, а я не смогу, — прикладывает ладонь к его щеке ангел и последний раз улыбается. Он, не стирая улыбки с лица, делает шаг назад, поглаживает пальцами клинок, кончик которого щекочет живот, и под отчаянный, пропитанный болью крик Дракона насаживается на меч до самой рукояти.

— Юнги, — выпаливает уставившийся на картину в ужасе Тэхен, и омега понимает, что он обращается не к нему, а к тому, кто только что убил себя рукой своего любимого. — Как ты мог? — падает на колени ангел.

На вонзенных в пропитанную кровью землю штыках развиваются черный и белый флаги, мечи всех воюющих опущены, все в ужасе смотрят на сидящего на коленях Дракона, прижимающего к груди ангела. Ангел, у которого из спины торчит лезвие меча Левиафана, словно спит с умиротворенным лицом на его коленях.

— Юнги, прошу, очнись, — зовет любимого воин, и земля вокруг него гниет. Все, что росло, превращается в прах и рассеивается на ветру, все, что двигалось, замерло, окаменело, все, что светило, померкло. — Мой мальчик, мой любимый, моя душа, очнись, не оставляй меня одного. Мне не нужен мир, в котором нет тебя. Прошу, очнись, — покачивается на месте демон, ни на секунду не выпуская из рук бездыханное тело. Темнота сгущается над Чонгуком, он сидит под черным облаком, остановившимся над его головой, и прижимает к себе источник света, который уже погас. Чонгук ничего не видит, не слышит, как рядом с ним бьет копытами о камни разделяющий его боль Маммон, как притихший на обгорелом дереве Аббадон не сводит глаз с ангела, все ждет, что он поднимет веки.

<i>Убил. Он его убил. Левиафан убил сына Бога.</i>

Юнги слышит холодящий нутро шепот, доносящийся со всех сторон ветром, но он прерывается оглушительным криком несущегося на так и не поднявшегося на ноги Дракона ангела, в котором омега узнает Тэхена. Кричащий, но так и не выкрикнувший всю свою боль, и машущий мечом Тэхен до брата так и не добегает, внезапно появившиеся рядом ангелы утаскивают его в сторону, и картина меняется. Теперь перед Юнги и всеми присутствующими поле ромашек, над которым звездное небо. Посередине поля стоят Бог и Дьявол. Между ними сидит придавленный к земле тяжестью утраты Левиафан. Чонгук будто бы и не с ними. Юнги не знает, сколько времени прошло с битвы, когда произошел этот разговор, но Чонгук будто бы постарел за это показывшееся ему мгновением время. Его голова и плечи опущены, лицо бороздят глубокие морщины, он бледный и сильно исхудавший, продолжает смотреть на свои ладони на коленях, будто бы все еще держит в руках того, кого уже нет с ним.

— Я не должен был потерять его, это твоя вина! — говорит Бог Дракону, и Юнги чувствует, как сжимается его сердце, ведь, сколько бы злости ни было в голосе того, кого он когда-то звал отцом, он чувствует в нем и боль. — Это ты должен был умереть! Ты бы умер, и Юнги бы вернулся домой!

— Я хочу умереть, — поднимает на него потускневший взгляд Дракон. — Я молю вас о смерти.

— Чонгук, пожалуйста, — делает к нему шаг Сокджин, протянутая к сыну рука так и замирает в воздухе. Сколько бы слов он ни сказал, как бы ни пытался облегчить боль сына, ничто не облегчит боль утраты. <i>Лечит только время, но чувства этих двоих неподвластны даже ему.</i>

— Ты не умрешь, — кривит рот Намджун. — Но ты будешь мечтать о смерти каждое мгновение своей никчемной жизни и не получишь ее, пока я сполна не наслажусь своей местью. Ты должен был его уберечь! Ты должен был закрыть глаза на чувства и отступить, а в итоге... — Намджун прерывается, прокашливается, не в силах сказать вслух, что тот, кого держал у сердца, покинул все миры. — Мой сын, мое лучшее творение, его больше нет. Ты дал мне вкусить боли, но я не жаден, я верну ее тебе в двойном объеме. Я обреку тебя на вечное существование в заточении. В день, когда ты покинешь свою темницу, ты обретешь смерть, но я сделаю все, чтобы ты просуществовал несколько веков и сдох в темноте и в одиночестве, терзаемый мыслями о нем.

— Ты не смеешь винить только его и так жестоко наказывать! — рычит Сокджин. — Твой сын сам выбрал смерть! Я согласен на наказание, у меня нет выбора, но я не позволю, чтобы ты упивался своей болью и обрушил весь свой гнев на Чонгука. Я требую сменить наказание, иначе Юнги будет не последним, кого ты потеряешь. Я тебе обещаю.

— Ты смеешь угрожать мне? — рычит на него Бог.

— Не просто угрожать, Намджун, а выполнять угрозу. Я согласен, что Чонгук должен понести наказание за нарушение общепринятого порядка, повлекшего за собой смерть твоего сына, но наказание не должно превосходить его вину, — уже спокойно говорит Сокджин.

— Справедливо, ведь я Бог и должен дать выбор, — поднимает лицо к небу Намджун. — Отныне, ты, Левиафан, дитя тьмы, обречен жить в страданиях, оплакивая того, кто погиб от твоего меча, и так много веков, пока однажды в мире не появится человек, в которого я вложу душу своего погибшего сына. Если ты найдешь этого человека до его двадцатилетия и сможешь его уберечь — вы обретете друг друга, но ты тогда станешь человеком и потеряешь былое могущество, а главное, бессмертие. Если этот человек погибнет до своего двадцатилетия, то в прах превратишься и ты, а Юнги вернется ко мне. Если ты сейчас встанешь и оставишь прошлое в прошлом, решив не искать его, и откажешься от своих чувств, то проживешь столько, сколько тебе отведено, и останешься Левиафаном. Я не буду тебя наказывать. Воистину я всепрощающий и всемилостивый. Выбор будет за тобой, и лучше бы тебе выбрать последний вариант.

Картинка перед глазами меркнет, Юнги не слышит, что отвечает Чонгук, и снова видит собравшуюся внизу армию Сатаны.

— Ты сделал неправильный выбор. Ты искал того, кого снова не убережешь, и был готов прожить жалкие несколько лет рядом с ним. Что ты такое, Левиафан? — обращается к так и стоящему на коленях Чонгуку Намджун.

— Я люблю его, — поднимает глаза на стену Дракон.

— Чонгук, я не позволю. Мы уйдем, даже от битвы откажемся. Не трогайте омегу, и мой сын никогда не поднимется на поверхность, я сам за ним прослежу, — тянется к альфе Сокджин.

— Отец, — восклицает Чонгук, заставляя всех вокруг умолкнуть. — Неужели ты не понимаешь? Тебе важнее обречь меня на жалкое, но вечное существование, лишь бы я был рядом с тобой. Неужели то, как я прожил эти столетия, можно назвать жизнью?

— Чонгук, пожалуйста, ты величайший из всех демонов, ты мой сын, моя семья, я не позволю тебе погибнуть или стать человеком, ведь их жизнь подобна мигу, — молит его Дьявол.

— Мгновенье рядом с ним стоит вечной жизни, отец. У тебя не было выбора, но ты можешь дать его мне. Умоляю, не отбирайте у меня Юнги снова, я не смогу, — сжимает в кулак ладони альфа.

— Чонгук... — Вельзевул с болью смотрит на брата, — я не хочу тебя потерять.

— Тогда пусть будет бой, — объявляет Бог, и обе армии поднимают мечи над головой.

— Он выбрал меня, отказавшись от бессмертия? — Юнги даже не заметил, что плакал все последние минуты. — Все во дворце ненавидели меня, и я не понимал почему. Я убил себя, обрек его на вечные муки. Я поступил ужасно, я чудовище, — он утирает мокрое лицо и смотрит на Тэхена.

— Ты выбрал смерть, чтобы жил он. Один из вас должен был умереть, чтобы выжил второй, я хотел, чтобы это был он. Ненавижу и восхищаюсь тобой, — облизывает сухие губы Тэхен, у которого тоже глаза на мокром месте. — Я хотел убить тебя, думая, что верну брата, отец сказал, если человек умрет, то ангел вернется. Я и не думал о том, что мой брат станет таким же несчастным после смерти своего любимого, как этот змей все эти века. Прости, — поднявшись с места, идет к нему Тэхен, не слыша крики снизу. — Сейчас начнется битва, умрут и мои братья тоже, а я устал от всего этого. Я устал слышать про долг, соответствовать, я хочу как ты, Юнги, хочу уметь выбирать, хочу в конце концов обрести свободу и найти смелость сказать любимому, что люблю, — с грустью смотрит вниз и сталкивается взглядом с Вельзевулом. — Он тебя поймает, — улыбается ангел Юнги и резко толкает омегу в грудь, параллельно поднимая свой меч над его головой. Тэхен не успевает опустить меч, он и не собирался, как чувствует пронзившую его боль и видит кончик хорошо знакомого меча, торчащего из своей груди. Летящий вниз Юнги оказывается в руках Чонгука.

— Глупый и безрассудный ангел, — придерживая окровавленное тело, опускается на колени Вельзевул. — Я не хотел, я не рассчитал удар, все произошло так быстро, — обнимает его демон.

— Я знал, что ради жизни брата ты даже думать не будешь. Я добивался смерти, Хосок, — поднимает ладонь и касается его щеки Тэхен. — Жизнь без возможности открыто любить тебя не жалко потерять, — он смотрит на него с нежностью, не убирает руку, демон, обхватив его запястье пальцами, целует его ладонь.

— Мой высокомерный заносчивый ангел, мое черное сердце принадлежит только тебе, — прижимает его крепче к себе Вельзевул, которого рвет на части от осознания, что он натворил.

— Обещай мне, мой демон, что не будешь искать меня. Что не уподобишься своему брату и не обречешь себя на вечные муки. Ты будешь жить свободным и счастливым, а моя душа обретет покой, зная, что ты в порядке, — с трудом двигает губами захлебывающийся своей кровью Тэхен. — Я устал биться с тобой, когда все, чего мне хотелось — это обнять тебя. Я устал проклинать тебя, хотя с языка рвались слова любви. Я устал смотреть на тебя и не сметь подойти без меча. Забудь меня, живи, а я буду жить в тебе.

— Пусть уж лучше мой язык отсохнет, чем я посмею пообещать тебе то, что не выполню, — целует его в лоб Хосок. — У Чонгука было тридцать девять дней счастья, я готов искать тебя вечность ради одного дня. Хотя бы один день я должен держать твою руку в своей и говорить тебе, как же безумно я тебя люблю, — смотрит в стеклянные глаза ангела князь и прячет свое лицо на его плече, скрывая от всех первые за все столетия своего существования слезы.

<b><center>***</center></b>

— Битва бы убила сотни воинов, и ты бы так не мучился, как потеряв еще одного сына, который сбежал от тебя, пусть и на тот свет, — с болью смотрит на согнувшегося на стене Хосока Сокджин.

— Тэхен сам выбрал свою судьбу, и пусть мне и больно, я сделаю ему подарок. Князь пойдет за Тэхеном и станет ничтожным человеком, — бесцветным голосом отвечает ему Намджун, не сводит глаз со стены, на которой погиб его сын. — Это не главное его наказание. Он убил Тэхена, не рассчитав силу, случайно, в следующий раз убьет любя, сознавая, что делает. Это и будет его наказание. Страшнее я еще никого не наказывал. Он заслужил. Их жизнь на земле скоротечна, но их любовь способна выживать, что мне уже доказали, — обращается к стоящим напротив детям преисподней Намджун. — А вы, — смотрит на Юнги и Чонгука, — живите здесь, в следующий раз вы встретитесь в жестоком мире, и ваше счастье будет недолгим, но ты сказал, что мгновение с ним заменит тебе вечность, — усмехается Чонгуку, — вот и цени эти мгновенья, а я решу, стоит ли делать их долгими или нет.

— Крови сегодня больше не будет, — объявляет Сокджин. — Аббадон, Эмрис, Маммон — вольны выбирать сами — бессмертие или служба своим господам и перерождение.

— Я убежден, что такому злу как Левиафан не место на земле, так что рад, что избавился от того, кто способен поглотить человечество, хотя так и не обрел сына. Ты отныне простой человечишка, и все это ради любви, — кривит рот Намджун, смотря на Дракона.

— Я и человеком буду самым сильным, а ты будешь оплакивать души тех, кого я погублю, — зло говорит Намджуну Чонгук. — Я не прощу вам наших страданий. Я, не обладая вашей силой и будучи обычным человеком, смешаю мир с пылью и вознесусь над ним, проткнув твердь небесную дьявольскими рогами, а все вы будете подчиняться мне. Попомните мои слова. Не только вы умеете мстить и наказывать. За все, через что нам пришлось пройти, будут платить так горячо тобой любимые людишки.

— Против тебя всегда будет и рай, и ад. И среди людей с такими желаниями тебе не будет места. Ты, кажется, не понимаешь, что былой мощи у тебя не осталось, — шипит Намджун.

— У меня будет Юнги и будет семья, а значит, я выкарабкаюсь, здесь моя семья была против меня, кроме Хосока. Никто не поддержал мои чувства. Там моя сила будет за мной, — не колеблется альфа.

— Я буду с тобой и дальше, — делает шаг вперед Вельзевул и кладет руку на его плечо.

— Они смогли то, что не смогли главные силы вселенной, — смотрит вслед удаляющимся сыновьям Сокджин.

— Это правда, — с горечью отвечает Намджун.

<b><center>***</center></b>

— Теперь я не смогу кататься на змее? — дует губы Юнги, сидя на ковре в зале дворца Дракона. Чонгук сидит рядом, облокотившись о подушки, поглаживает его по волосам.

— Ты любишь его больше меня? — шутливо обижается Чонгук.

— Тебя я люблю больше, — кладет голову на его плечо Юнги. — В тот день ровно на миг мне показалось, что ты не любишь меня. Я хочу, чтобы тебе никогда так не казалось. Поэтому, даже не шути так. Завтра нам вставать на рассвете, даже не верится, что мы наконец-то отправимся к отцу и ты будешь просить моей руки.

— Тогда было не до этого, да и твоему отцу нужно было время, чтобы оправиться и все понять, хотя, боюсь, он мне откажет, — хмурится Чонгук. — Я больше не великий воин, у меня нет армии, у меня нет ничего кроме этого дворца. Зачем твоему отцу нищий зять?

— Ты нужен мне, и это самое главное, — целует его Юнги. — Прошлого не изменить, и мне не вымолить у тебя прощения за то, как я тогда поступил, но я люблю и буду любить тебя вечность, только потому что ты есть. Потому что это ты. Мне не нужен воин с несметными богатствами, мне нужен только мой Чонгук, — сжимает в руке его ладонь, а Чонгук, подняв ее, целует в костяшки.

— Ваш сорбет, — подходит к Юнги Эмрис и протягивает ему поднос, заставленный сладостями.

— А улыбка? — хихикает Юнги, Эмрис закатывает глаза и открывает окно, в которое долбится Аббадон.

— Ваша сила, господин, не заключалась в бессмертии и помощи ваших братьев, — смотрит на Чонгука Эмрис. — У вас будут сотни таких дворцов, но даже с одним кривым кинжалом и сухой лепешкой вы способны подчинить себе весь мир.

— Я вот в этом не сомневаюсь, — улыбается Юнги и позволяет Адиэлю заплести его распущенные волосы, с которыми до этого играл Чонгук.

— Ты лишился крыльев из-за меня, — с грустью смотрит на омегу Юнги.

— Это был мой выбор, и я хочу быть человеком. Там, наверху, человеческую жизнь считают никчемной, но я хочу жить несколько человеческих лет, преисполненных эмоциями, чем вечность без возможности чувствовать, — уверенно говорит Адиэль. — Да и потом, сам Вельзевул отказался от поста верховного демона и стал обычным человеком, и все ради любви. Люди прекрасны. Ваша любовь вдохновляет. И я хочу быть рядом с тобой и в этой, и в тех, которые вам отведены.

— Схожу к Хосоку, — поднимается на ноги Чонгук и вместе с рванувшим за ним Аббадоном идет наружу, оставив омег и Эмриса в зале. Хосока альфа находит в конюшне, общающимся с Маммоном.

— Есть новости? — останавливается позади брата Чон.

— Утром я отправлюсь на север, буду искать там, — поглаживает гриву Маммона Хосок.

— Мой появился спустя несколько веков, а для людей это огромный срок.

— Как ты узнал, что он родился? — оборачивается к брату Хосок.

— Я впервые проснулся с ощущением щемящего счастья в груди и понял, что моя звезда загорелась. Прислушивайся к себе и поймешь, — с теплотой улыбается ему Чонгук.

— Боюсь, у меня всего одна жизнь, ведь я человек.

— И ты все равно согласился на это, брат, — подходит ближе Чонгук.

— Я все еще надеюсь на милость отца и жду, что он оставит мне бессмертие до момента, пока мы не встретимся. Я так и не осмелился признаться ему при жизни, но каждый мой взгляд должен был все сказать.

— И сказал, иначе он бы не выбрал смерть ангела, — твердо говорит Чонгук.

— Тэхен не хотел, чтобы ты жил в страданиях, но я и представлять не хочу, как бы я жил, если бы так и не познал, что такое настоящая любовь, — присоединяется к альфам Юнги. — Я ни о чем не жалею и счастлив, что он меня нашел. Ищи Тэхена, а мы будем рядом.

— Вообще-то, это ты меня нашел, — тянет омегу на себя Чонгук. — Ты у меня самый сильный и смелый.

— Ну, я, честно говоря, трус тот еще, — смеется Юнги и отвлекается на шум снаружи. — Да впустите вы эту несчастную птицу. Он как хвостик, везде за мной, а я никак не привыкну не закрывать за собой двери.

— Я точно его общипаю, — хмурится Чонгук. — Хотя, с другой стороны, он твой защитничек, пусть будет рядом.

— Аббадон не меняется, — смеется Хосок. — Только Маммон все еще дуется, — поглаживает коня по голове.

— Я бы так не сказал, — подходит ближе Юнги и целует коня в голову. — Мы по вечерам очень мило общаемся у пруда, это около вас он изображает неприступную крепость.

Маммон, недовольно фыркнув, отворачивается.

<center><b> Несколько веков спустя</b></center>

— Как же скучно быть дьяволом, — постукивает длинными черными ногтями по высеченному из камня черепу на подлокотнике сидящий на троне из костей Сокджин. — Все мои приближенные стали людьми, мне даже замену найти, кому-то свои адские дела поручить не получается. А говорят, там наверху вот-вот появится правитель, который будет пирамиды из черепов собирать! Это же моя тема! Надо срочно навестить его, пожать руку этому прекрасному созданию, да и среди людей прогуляться, своей красотой их почтить. А то сижу тут с вами, кофеек попиваю целыми днями.

— Ты прибыл на совет вообще-то, а не черную грязь выпивать, — рычит сидящий по ту сторону стола Бог. — Еще и трон свой притащить посмел.

— Я раб удобств, — хмыкает Дьявол. — Да и тебя, зануду, слушать без того, чтобы не задремать — невозможно. Так, что думаете, может, устроим себе отпуск, махнем на землю? — обращается он к Богу и сидящему справа от него ангелу. — Поучаствуем в конкурсе самый красивый во вселенной, спорим, я тебя, коротышку, уделаю? — одним взглядом поджигает бумагу в руках Чимина.

Ангел не теряется, стряхивает со стола пепел, тянется за другим листом.

— Ты можешь быть самым красивым во вселенной, но я король его сердца, — цокает языком Чимин, и Намджуну приходится создать прозрачный барьер между двумя парнями, потому что Сокджин собирается испепелить ангела.

— Прекратите оба, — поднимается на ноги Бог. — Честно говоря, я тоже хочу пожить как человек, научиться у них многому, потому что я сделал неправильный выбор, — подходит к высоким окнам с видом на молочные облака Намджун. — Я бы хотел проверить этого кровожадного человечишку, слухи о его будущем напоминают мне кое-кого.

— О да, уверен, что такое идеальное создание, это моих рук дело, мой неугомонный змей, — мечтательно говорит Дьявол.

— Ты просто ищешь причину уйти в отпуск, — подходит к Намджуну со спины Чимин, — и большей частью, чтобы позлить Сокджина, — обнимает его.

— Ищу, — оборачивается к нему Намджун. — Раньше я был тем, обращаясь к кому, он говорил, что не убоится зла, теперь назвал своим защитником его. Я хочу узнать, каково это, когда ненавидишь, как они, как сильно болит, когда теряешь, что такое отчаяние, что такое радость. А главное, я хочу узнать, что для человека любовь. Я хочу быть человеком, хочу ошибаться и учиться новому на своих ошибках.

— Можно и мне с тобой? — с надеждой смотрит на него ангел.

— Тебе не понравится то место, куда я отправляюсь, и помнить ты ничего не будешь, как и я. Мы будем чужими, и я не смогу тебя защитить.

— Где-то ведь мне понравится, — улыбается Чимин, — да и защита мне не всегда нужна.

— Меня сейчас стошнит, — закатывает глаза Сокджин. — Так что, увидимся среди людей? Я даже знаю, куда нам надо направиться, — поднимается с трона Дьявол. — Мы отправимся в город, который совсем скоро появится на карте и будет назван моим именем. Заканчивай свои дела, Намджун, найди замену, нас ждет Иблис.