Глава 3
В жизни мадам О был один человек, которого, по его словам, выворачивало наизнанку, когда он долго слушал пхансори. Он сказал, что занимается административной работой в каком-то частном учебном фонде в городе Кванчжу. Пришедший с ним мужчина — ценитель пхансори носил очки и, судя по их разговорам, был родственником учредителя этого фонда. Мужчина, которого тошнило от пхансори, стал делать мелкие замечания и испортил ей настроение.
Это было время, когда ее голос приобрел наибольшую красоту. По утрам она полоскала горло соленой водой, до самого основания языка, а по вечерам спала, обмотав его шелковым платком. Когда утром у поющего человека открывается голос, вслед за ним улучшается настроение, чувствуется легкость и свежесть в теле. Даже если ты напился вчера, оно просыпается без труда.
В те времена мадам О, не успев спеть в одной комнате, второпях шла в другую; она не могла оставаться в одной комнате более часа. Тогда кисэнам за ночь приходилось переодевать три пары носков босон. Несмотря на занятость, они были вынуждены так поступать, потому что Табакне, сверля их узкими впалыми глазками, зорко следила за тем, не стали ли носки грязными. К тому же они все верили слухам, что «если носки станут грязными, то в тот же день будут закрыты двери кибана».
После того как по комнатам разносили большие прямоугольные столы, Табакне, словно дирижер оркестра, размахивая кочергой или положив ее на грудь, обходила кибан. Осматривая деревянные полы между комнатами, она, внезапно остановившись, пристально разглядывала носки кисэн, скрытые под красочными юбками. Не было случая, чтобы она небрежно прошла мимо. Если попадешься ее впалым глазам, то пусть ты даже любимица мадам О, тебе придется, присев в стороне на пол, выставить ноги в щель парапета. Высота деревянного пола, сидя на котором они выставляли для проверки босоны, как раз соответствовала ее маленькому росту.
— Где гуляют твои глаза? — строго спрашивала она, если видела грязные носки. — Посмотри сюда. И после этого ты можешь называть себя кисэн?! И с этими носками ты еще смеешь думать принимать гостей, отвечай?
Кисэны, твердо верившие примете, что если подошвы ног будут биты, то вырастет сила упругости влагалищных губ, не стремились избегать кочерги. И все-таки, когда перед глазами гостей выплывала такая картина, стыд трудно выразить словами. Даже мадам О, не имея возможности возразить и избежать этого, жалея каждую минуту, часто переодевала босоны и ходила, слегка касаясь пола, стараясь их не испачкать. Когда она подходила к комнате, то для экономии времени, глубоко вздохнув, одновременно с открытием двери, раскрывала складной веер и, напевая песню, переступала порог двери. При этом ее лицо было скрыто складным веером даже тогда, когда раздавался возглас «ольсу», барабанщика. Когда она, войдя в комнату, с шумом, изящно складывала веер и, показывая свое красивое улыбающееся лицо, начинала петь, гости, увидев ее, словно заколдованные, попадали под очарование голоса и становились похожими на детей, которые от радости чуть не писались в штаны.
В тот день мужчина, работавший на важном посту в администрации частного учебного фонда, вдыхая со свистом воздух через щели в зубах, делал ей легкомысленные замечания, мешая петь. Когда она, сконфуженная, села за стол, он, продолжая назойливо делать ей замечания, испортил всем присутствующим настроение. Для того чтобы выполнить просьбу ценителя пхансори, она, желая избежать неприятных замечаний, непринужденно запела одну часть из пхансори «Чжокбёгка». На первый взгляд мужчина выглядел малодушным, однако его нельзя было назвать человеком без слуха. Хотя, судя по тому, как он чувствовал ритм телом, он не был знатоком пхансори, было ясно, что он часто соприкасался с пением. Но странно, хотя ей была неприятна его манера вести себя, например, когда цеплялся к чужим словам, словно желая свить из них веревку, он не был ей противен. Конечно, это не значило, что он ей нравился. Разве певец может хорошо относиться к человеку, у которого кишки выворачивало, когда он слышал пение?
Когда она, переходя в другую комнату, заглянула на минуту к нему, он уже был вдребезги пьян. Пришедшие вместе с ним гости уже ушли, остался лишь ценитель пхансори, который, сидя напротив него, пил корейскую водку сочжу и все время пытался угадать его настроение и подстроиться под него.
— А-а-а-а, пришла? — увидев ее, сказал он заплетающимся голосом. — Почему мадам О, самая выдающаяся кисэн страны, снова пришла сюда? Разве ты не та самая кисэн, о которой, если она будет лежать с простудой, будут говорить не только в кибанах Кунсана, но и в Чжончжу, Кванчжу и даже в Сеуле? Раз такая выдающаяся кисэн, как ты, снова пришла в эту комнату, выходит, я понравился тебе, да? — сказал он пьяным голосом, в котором слышались нотки восхищения, пренебрежения, обиды, стыда, злости…
«У него что, вообще такая манера разговаривать с женщиной? — подумала она и молча посмотрела в его красные глаза. — Или это его способ соблазнения?»
— Давай гулять, пока не кончится эта ночь, вряд ли меня выгонят, — бормотал он пьяным голосом. — Как бы ты ни была хороша, ты — всего лишь кисэн. Если кисэн, доступная, словно цветок у дороги, откажется разделить ложе с гостем, это неправильно. Нет, неправильно.
Это было время, когда ее популярность достигла пика. Даже высокопоставленные чиновники столицы, чтобы увидеть ее, должны были заказывать стол минимум за шесть месяцев. Она была известна как мадам О, которая никому не отказывала, но она не могла принять всех приходящих и желавших ее мужчин. Решение принять или не принять того или иного мужчину принимала Табакне. Она, если можно так сказать, исполняла роль менеджера. Для мадам О, бесконечно мягкой и безотказной, это было очень удобно.
Но тогда она, не известив ее, сразу в знак согласия кивнула головой. Ей показалось, что в ответ он послал тайный знак глазами, говоривший, что он понял ее. Когда она возвращалась, обойдя другие комнаты, в саду одна за другой гасли ртутные лампы. Когда с внешних ворот снимали красные фонари, работница Кимсине, портниха кибана, закончив возиться с одеялами, вышла из той самой комнаты.
— А где гость? — тихо спросила она.
— Он приготовился спать, входите.
Она прислушалась. Внутри комнаты не было никакого намека на присутствие человека.
— Господин, — тихо, с волнением в голосе, позвала она.
Прислонившись к двери комнаты, она постучала в дверь. Кимсине услышала вдали какой-то стук и мельком посмотрела через забор в ее сторону.
— Да-а-а, — раздался в ответ заплетающийся пьяный мужской голос.
Несмотря на это, дверь так и не открылась. Она всю ночь простояла перед комнатой на деревянном полу. В такой позе, не двигаясь, она встретила рассвет. Ей повезло, потому что холод поздней осенней ночи нельзя было сравнить с холодом зимней ночи. Сначала у нее замерз нос и пальцы ног, затем стали скрючиваться пальцы рук. Скрестив руки, она сунула их в рукава и прижала к подмышкам, стало чуть теплее, но с сильно трясущейся спиной справиться было трудно. Хотя она изо всех сил старалась держать ее прямо, та упрямо сгибалась вперед. «Хоть бы звезды взошли, — мелькнуло в голове. — Может быть, дверь все-таки откроется». Ближе к рассвету у нее исчезло ощущение ног. Уже прошло много времени, исчезли мысли, от которых кружилась голова, осталась лишь одна — не упасть на пол. Ночная роса, словно слеза, прилипла мелкими каплями на кончике носа белой резиновой тапочки.
— Ты?!. Это ты?! — она проснулась оттого, что услышала испуганно-удивленный голос мужчины.
Выйдя утром из комнаты, он, оцепенев, испуганно и удивленно смотрел на нее, словно увидел призрак.
— Значит… Здесь… Ты… — бормотал он в растерянности. — Стоя на полу… рядом… Ты не спала всю ночь?
Влажные от росы волосы закрыли ее лоб, тесемка на куртке, развязавшись, бессильно колыхалась на ветру. Бесчисленные трещинки, словно вырезанные острым ножом, покрыли все лицо, губы стали белыми, словно были покрыты инеем. Казалось, что всего за одну ночь она прожила сто лет. Когда он, качаясь, подошел к ней, она бессильно опустилась на пол. На мгновенье ей показалось, что в кромешной темноте появился желтый пучок света, а видневшееся вдали море плавно колебалось, словно занавеска. Сжимало горло, силы покинули ее, возникло ощущение, похожее на позывы по малой нужде. После того, как она упала, словно сухая соломинка, до нее донесся заплетающийся голос извиняющегося мужчины:
— Я не знал, что ты стояла там… Я пьяный… О, ужас… Я… крепко спал… спал без задних ног…
Когда он, бережно приподняв ее с пола, вошел с ней под руку в комнату, она потеряла сознание. Но прежде ей почудилось, что холод и темнота поглотили все вокруг. Есть ли в этом мире что-нибудь страшнее, чем остановившееся время? Ей казалось, что следующий день никогда не наступит.
Благодаря тому ночному событию, которое временами четко всплывало в памяти, она поняла, что время и годы неумолимо приходят и уходят, словно морской прилив и отлив. Она поняла, что прошедшие события не надо вспоминать, потому что радость уменьшается наполовину, а печаль возвращается, словно приливная волна, увеличившись вдвое.
— Говорят, что я болела три дня? — открыв глаза, тихо спросила она мисс Мин, сидевшую рядом.
— Вы что, сейчас гордитесь этим?! — с негодованием и возмущением, с дрожью в голосе, со злобой в глазах ответила она, с таким выражением на лице, словно хотела умереть. — Вы вообще о чем думали, когда так поступали?
Мадам О уже пожалела, что затеяла этот бесполезный разговор, потому что это была не та кроткая мисс Мин, которая когда-то дотошно допрашивала, как можно стать знаменитой кисэн. Перед ней была холодная, расчетливая известная кисэн, которая пыталась сейчас больно царапнуть словами, выставив когти, словно разъяренная кошка.
— Потому что я ему обещала, — тихо оправдывалась мадам О, — ведь он был моим гостем.
— Он же не был вашим любимым, а вы, такая знаменитая, захотели своевольно удержать клиента в своих руках, — возмущалась мисс Мин, не обращая внимания на ее слова. — Но даже этого вам было мало, как вы могли так неразумно себя вести, простояв всю ночь у двери? Вы же могли умереть!
— Я не думала об этом. Я просто поступила так, потому что так хотели мои тело и душа, — все так же тихо ответила мадам О, однако в ее голосе чувствовалась нотки уверенности в правоте содеянного. — Значит, я проболела три дня? Мне стало намного лучше.
— Ладно, — спокойно, примирительным тоном сказала мисс Мин, — вам, наверное, было очень хорошо. История с ним на этом была закончена?
— Почему закончена? Нет, он потом стал нашим постоянным клиентом.
— Извините, а вы с ним спали?
— Нет, не спала. Хотя он несколько раз умолял меня, но я не смогла простить его и не стала делить с ним постель — это была моя воля. Позже он купил мне дом и я, без долгих слов, взяла его.
— А что стало с тем домом?
— Не помню, то ли Юн сачжан, то ли И сачжан… Это было давно, память уже подводит. Помню лишь, что он на центральном рынке Дэчжона продавал оптом одежду. Я отдала дом ему.
— Если говорить точнее, то он обманул вас.
— Что ты говоришь, — энергично сказала мадам О, — нет, я сама отдала. Потому что я считаю, что полученное от одного мужчины надо отдать другому, который нуждается.
— Давайте не будем говорить об этом, — голос мисс Мин вдруг стал ледяным, а чуть погодя она со злостью выпалила: — Я не могу так жить! Я не хочу жить, как вы, мадам-мать!
— Я выгляжу как дурочка, да?
— Да, — зло ответила мисс Мин, не жалея ее чувств, — вы были идиоткой.
— Любой, намочив горло, может пить и быть счастлив этим, и я получала удовольствие, — тихо ответила мадам О, в ее голосе не было ни капли сожаления. — Пойми, я была счастлива…
— Вы мечтали о любви? — скривив губы, сказала мисс Мин, хорошо зная, что она делает ей больно. — Ха-ха-ха, — притворно засмеялись она. — И где, здесь, в кибане?! Если где скажете об этом, люди засмеют вас.
— Что бы там ни было, — твердо сказала мадам О, не обращая внимания на ее насмешливый тон, — мне было хорошо. Я ни о чем не жалею.
— Поэтому в конце концов вы без всякой видимой причины серьезно заболели, и теперь находитесь здесь, в заднем домике, — со злобой в глазах сказала мисс Мин, желая уколоть ее.
— Ничего, — все так же тихо сказала мадам О. — Потому что я кисэн, — она сделала акцент на слове «кисэн». — Прошу тебя, забудь о том, как я, схваченная за шиворот, была выброшена во двор. Забудь и о том, как ты приняла вместо меня гостя, которого не хотела принимать. Я понимаю, ты, вероятно, думаешь, что это презрение с его стороны, поэтому нападаешь на меня, но, поверь, это не гак. Просто принимай это — тут она сделала небольшую паузу, — как дополнительное развлечение в нашей жизни, выданное нам, чтобы жизнь у нас не была скучной, — тут ее глаза предательски заблестели, она замолчала, отвернувшись в сторону, чтобы не показать слез.
Внезапно по лицу мисс Мин хлынули горячие слезы. Она горько зарыдала, хотя не была из тех, кто легко плачет. В жизни она была несговорчива, в глубине души немного завистлива, поэтому обычно не плакала. Было необычно смотреть на нее, как она стала бить себя в грудь и, говоря: «О небеса, как я могла наговорить такое мадам-матери?», громко, навзрыд, зарыдала. Ее лицо стало некрасивым, как у ведьмы янгвэ. Мадам О обняла ее и стала успокаивать, похлопывая по спине.
— В старое время, — снова начала говорить она мягким голосом, когда та немного успокоилась, — если скажешь, что ты кисэн, это было равносильно тому, что тебе на лбу выжгли клеймо. Если рассеять культурное очарование этого слова, то даже известные кисэны, жившие во времена династии Чосон, не могли избежать такой позорной участи. В те далекие времена чаевые назывались «чжотгарагдон», что означало «деньги, поданные палочками», потому что они подавались клиентом чжотгарагом — палочками для еды. Сонби, ученые люди из дворянского сословия янбан, никогда не давали деньги руками, а подавали их чжотгарагом, вот откуда возникло это слово. Насколько же они презирали их, если поступали так. Это не мои слова, они были сказаны известной кисэн Ким Иль Лён. С одной стороны, если бы они увидели, как сегодня исчезло то, что отделяло их от обычных женщин, как исчезла граница между большим столом кибана и столом традиционного корейского ресторана, то, наверное, прыгали бы от счастья. Но с другой стороны, они бы огорчились, узнав, что эта граница исчезла. Потому что после исчезновения этой границы, которая как бельмо на глазу, неизвестно почему чувствуется какая-то пугающая пустота. Мисс Мин, впредь работу по установлению четкой границы должна выполнять ты. В страшные времена желание убрать ее было заветной мечтой кисэн. Они искренне желали этого. Но раз я должна сейчас говорить «давайте снова ставить границу», — значит, что снова пришло страшное время. Ты знаешь, сегодня люди, небо, земля и даже пролетающий ветер, все — действительно страшны!
И вот теперь по этому пути шла мисс Мин, которая сейчас, громко разговаривая и смеясь, словно ничего не случилось, вышла к столу очередного клиента. Мадам О от этого было только больнее. Она подумала, что если бы была жива Чхэрён, то, в отличие от нее, та была бы ей опорой. Она с грустью вспомнила, как однажды наставница кибана сказала ей об этом. «Что касается танцев, — мелькнуло в голове, — то Чхэрён, возможно, до сих пор обучала бы молодых кисэн».
В ее руке тихо и бессильно увядал летний цветок. Другой цветок, принесенный ветром, мягко, кувыркаясь в воздухе, упал к ее ногам. Она, по-прежнему закрыв глаза, не оглядываясь, слушала звуки спиной. Ведь только тогда, когда не смотришь на падающие цветы, можно услышать их звуки.