Сказание о новых кисен

Тихо опадали цветы. Мадам О внезапно остановилась и стала слушать, как они опадают. Она не оглядывалась на них, а, закрыв глаза, прислушивалась к звукам, потому что только так, когда не смотришь, слышны звуки опадающих цветов. Вон цветок со звуком «фа» падает с высокой ветви, а цветок со звуком «ре» — с низкой. Она знала, что звуки опадавших летних цветов слышны лучше, чем звуки весенних или осенних, и что вечером они слышны лучше, чем утром или днем.

Она знала, что если повезет, то в день, когда дует влажный ветер, на заднем участке кибана можно услышать, как отяжелевшие от росы цветы, большие, как текома, опадая, в течение некоторого времени издавали звуки «ля-до-ре-ми-соль» — грустную мелодию кэмёнчжо[72].

Одинокий цветок, видимо только что опавший и прилетевший, оседлав ветер, неизвестно откуда, зацепился за носик шелковой тапочки с вышитыми облаками и, не удержавшись, тихо соскользнул на землю. Заметив это, она, изящно нагнувшись, взяла его в руки.

На языке крутилась мелодия. Когда она, словно свист, войдя в пищевод, покружившись в животе, и была готова, взрываясь, вырваться изо рта в виде песни, мадам О проглотила ее. Она знала, что нынешние песни — не те, что она пела раньше. С некоторых пор она научилась слышать и оценивать звуки, которые она издавала, и звуки опадающих цветов не ушами, а телом. Оно превратилось в «музыкальную бочку», внутри которой она слышала звуки, выходившие из горла, поднимаясь из нижней части живота. Она заранее могла предугадать высоту звука, который был готов вот-вот выскочить из горла, его глубину, окраску и даже его тяжесть. Со стороны кажется, что когда умеешь хорошо слушать, то сможешь издавать хорошие звуки, но для пожилой певицы-кисэн мадам О даже такой талант — трагедия. Потому что сейчас, когда мастерство достигло вершины и все тело дрожало от радости и восторга во время пения, она уже не могла петь так, чтобы ее голос достиг максимальной высоты, красоты, силы… Она узнала горестную истину: когда таланта много, он становится ядом, отравляющим его обладателя.

Ее учителем в искусстве певицы-кисэн была пожилая наставница кёбана из кисэнской ассоциации «Квонбон» города Чжинчжу. Она помнила, как та снова и снова била по ее маленькой головке, потому что считала, что талант, находящийся под крепкой коркой черепа, на другие воздействия не реагировал. Это были беззаботные детские годы, когда она, девочка 12 лет, искала лишь возможность поесть. Наставница хорошо знала, что когда-нибудь ее талант певицы проявится, поэтому она ждала, пока мадам О проявит терпение в учении. Когда она ее била, ее крепкая рука выглядела строгой и холодной, потому что безымянный палец был необычно коротким.

— Посмотри, у тебя все, и рука, и одежда, в меду, — замахиваясь на нее, кричала наставница. — Ты выглядишь, как нашкодивший щенок!

Рука наставницы была тяжелой и быстрой, как молния. В следующее мгновенье она почувствовала, как верхняя часть спины загорелась. Наставница стояла злая, насупив брови, держа в руке вырванную из рук Чхэрён тарелку с блинчиками, украшенную лепестками цветков. Судя по тому, как та стояла, морщась, схватив и разминая левой рукой правое плечо, наставница побила и ее.

— Что касается меда, — наставляла она их, — то для вас, будущих кисэн, он — страшная опасность, и к нему вы должны относиться с настороженностью. Вы должны все липкое, даже не рассматривая, решительно отрезать наточенным ножом и выбросить. Кисэн должна резать остро, как нож, жалить, как пчела, свободно летать, как бумажный змей без веревки. Только в этом случае, заставив мужчину испытать шок, она сможет, словно электрическим током, возбудить и поразить его.

На дворе стояла вторая половина ленивой в этом году весны. Скучно продолжались занятия кисэн. Хотя для мадам О было совершенно не понятно, что означали слова наставницы «словно электрическим током, возбудить и поразить его», ей было ясно лишь одно: нахлынувший в кибан сладкий запах блинчиков соблазнял их с Чхэрён. Выйдя украдкой из кибана, они, наступая друг другу на пятки, следуя за этим запахом и прячась от кухарки, тихо вошли в кухню. Наверху блинчиков из клейкого риса чхапсаль лежали лепестки азалии. Было видно, что блинчики уже долгое время обжаривались, потому что на верху перевернутой крышки от большого котла их лежало много. Когда очередной блинчик хорошо обжаривался, кухарка клала поверх него лепестки, при этом периодически нажимала на них большим пальцем, словно оставляла его отпечаток. Ее руки, казалось, двигались быстрее, чем у работника банка, считавшего деньги. Когда некоторые из лепестков случайно оказывались слишком примяты большим пальцем, кухарка восклицала «Ох!», и в этот момент казалось, что некоторые блинчики обижались на нее. Когда она погрузила аппетитно обжаренные блинчики в чашу с темно-желтоватым медом, она услышала, как Чхэрён сглотнула слюну. Она подмигнула ей, та схватила тарелку с блинчиками; и они, весело смеясь и подпрыгивая от радости, убежали. Обвязанная длинным фартуком кухарка, увидев это, размахивая им вслед плошкой для переворачивания, причитала: «Ой, что же теперь делать? Ведь это было для гостей». Убежав от нее, стоя у подножия холма, начавшего принимать нежно-зеленый цвет, они смеялись так, словно в рот попала смешинка. Мадам О, глядя на измазанное медом лицо Чхэрён, раскрыла четыре липких пальца, а затем, снова сцепив их, сказала:

— А ты знаешь, ведь жизнь кисэн во многом похожа на этот блинчик хвачжон, с лепестками азалии на поверхности. Только на вид он красив, а на самом деле, когда его попробуешь, ничего особенного. Так же, как в него втыкают лепесток, кисэны часто должны «втыкать» в свое сердце что-то острое, как перо ручки. Но кровь из ее сердца не вытекает, а лишь вращается внутри него. Кисэн — это та, — перестав улыбаться, грустно, не по возрасту серьезно сказала она, — кто живет, глядя на кровь, выжатую из своего сердца.

«Понимала ли тогда Чхэрён — мелькнуло в голове мадам О, — то, чему учили ее в кёбане?» До сих пор она не могла забыть тот мед, прилипший между пальцами и каждый раз растягивавшийся, словно резина, когда она их раздвигала. Она не забыла о том, как та чисто и беззаботно смеялась, раздвигая и сдвигая пальцы, измазанные в меде, ее счастливую улыбку, когда она начинала танцевать новый танец. Разве такое можно забыть? Невозможно изгнать из памяти то беззаботное время, когда они росли вместе.

— Попробуй подбросить до нёба звук, который вращается во рту, — строго говорила им наставница. — Попробуйте в этот раз, собрав все силы, выстрелить звук, касающийся нёба, до самой макушки головы и далее. Только тогда, когда вы почувствуете, как он, просверлив макушку, вырвется наружу, исчезая в небе, ваше тело станет «горячим». Вы должны знать, что певица, которая своим голосом не может сделать свое тело таким, никогда не сможет разогреть гостя.

Они с Чхэрён, мысли которых были заняты лишь тем, что бы съесть, были слишком юны для этой науки, которую она постигала всю жизнь. Наставница торопилась, потому что знала, что она не может позволить себе роскоши думать, понимают они ее или нет, ей осталось недолго жить на свете. Вероятно, по мере того, как исполнение традиционных песен в кибане стало терять популярность, у нее росла тревога.

Центр корейской классической музыки, учрежденный после освобождения страны, позднее переименованный в Институт классической традиционной корейской музыки, прикладывал много усилий для возрождения корейской классической оперы. Результатом этих усилий стало то, что повсюду, словно бамбуковые корни после дождя, стали возникать труппы коллективы корейской классической оперы. Они начали по крупицам собирать красивых и талантливых певиц из кибанов. По мере того, как их репертуар стал опираться на басни, неофициальные истории и анекдоты, и традиционное пение превратилось в часть публичного действа, они стали искать певиц, которые были бы не только красивы, но и умели бы петь и танцевать.

На представлении «Малличжансон», что означало «Великая стена в десять тысяч ли», труппы «Кукгыкса», постановке «Король Данджон и шесть верных поданных» под руководством Ким Ён Су, представлении «Солнце и луна» труппы «Женская ассоциация корейской музыки» — везде, куда они прибывали, собирались огромные толпы. Среди кисэн-танцовщиц было немало тех, кто в душе желал попасть в такие труппы и танцевать на широкой сцене, а не в душном кибане.

Тогда было тревожное время для кибанов. Естественно, в них не могли не беспокоиться по этому поводу. С одной стороны, в них контролировали способных певиц-кисэн и кисэн-танцовщиц, развлекавших гостей, а с другой — стали уделять больше внимания дисциплине юных кисэн. Особое внимание уделяли их духовному воспитанию. Когда наставница кибана, примерно ровесница Табакне, согнувшись в пояснице, брала в руки прутик, ее рука становилась тяжелой, а голос — ясным и четким. Она имела суровый характер, но у нее рано проявилось недержание, поэтому кисэны избегали близко подходить к ней: от нее исходил стойкий запах мочи. Она была авторитетом в области пения, но если рассматривать ее в качестве кисэн, то она была на редкость некрасивой женщиной. Мадам О иногда думала: «Не оттого ли ее голос стал таким сильным и глубоким?»

— Все искусства в чем-то едины, — поучала наставница ее с Чхэрён. — Это относится и к пению, и к танцам. Если танцевать только на ветке дерева, то талант, конечно, вырастет, но если он станет усиливаться, то его жизненная сила будет коротка. — Она говорила образно, и тогда они часто не понимали смысла ее слов. — Не следует смотреть лишь на ветки дерева, надо видеть также его ствол, но следуя этой логике, ни в коем случае не смотрите на корень. Хотя надо признать, что все это — части одного целого. Великие художники, узнавшие суть бытия, становятся «простыми». В выражении «простой», конечно, есть смысл «не от мира сего», но есть и другой — «без таланта искусство высохнет».

Однажды она с грустью сказала мадам О, что Чхэрён слишком умна и талантлива, и она беспокоится за нее. Это было закономерное беспокойство наставницы, которая постоянно им говорила: «Что созревает поздно, быстрее зреет».

— Наставница, а что означает выражение: «Сердце разрывается на тысячу частей?» — спросила ее однажды Чхэрён, немного поколебавшись.

— Что ты сказала? — почему-то грубо спросила наставница. — «На тысячу частей»? Где ты слышала эти слова? Или из книги прочитала, а?

— Мне просто любопытно. Если сильно топтать лед на реке Намган, то он раскалывается под ногами, так и сердце… я имею в виду, что и сердце подобно ему раскалывается, разрывается, верно? Это как когда разрываешь сушеное мясо, сначала разрывается верхний слой, затем нижний слой, также и сердце «разрывается на тысячу частей», — спрашивала она наставницу, приводя примеры, путаясь в своих мыслях.

Вероятно, она хотела узнать о том, что ее беспокоило, поэтому, раскрыв пуговицу в блузке из поплина, обнажила грудь, видимо желая точнее пояснить свою мысль.

— Ну-ка спрячь! Порочная, дрянная девка! — возмутилась наставница и, увидев обнаженную грудь, замахнулась рукой, словно хотела ударить ее.

Чхэрен покраснела и, быстро застегнув пуговицу, продолжала расспрашивать ее. Двенадцатилетняя девочка настойчиво спрашивала о печали и ее глубине. Внезапно на ее темную короткую юбку со свистом опустился прутик наставницы. Прекрасно зная, что выражение «сердце разрывается на тысячу частей» появлялось в корейских классических операх, она как попало, словно цепой, стала бить ее по голове, приговаривая: «Порочная девка». Мадам О тогда подумала, что она боялась, как бы Чхэрён не убежала в группу классической оперы, и пыталась удержать ее, лупя прутиком; трудно было найти иную причину, по которой можно было бы разозлиться из-за столь простых слов.

— Что ты хочешь узнать?! — кричала она, ударяя прутиком по голове. — Что? Человек должен жить по годам, куда ты гак спешишь, что ты забегаешь вперед? — злилась она, продолжая бить. — Если ты кисэн, то даже если не захочешь узнать об этом, ты все равно узнаешь это, до скрежета зубовного, до отвращения. Ведь все равно, рано или поздно, ты хоть раз испытаешь, как разбивается сердце. Наглая и бесстыжая девка!

Мадам О с Чхэрён тайком от всех ходила смотреть представление классической оперной труппы, приехавшей в город Чжинчжу. С того момента, как она увидела, как труппа вбивала колышки для того, чтобы поставить тент на рынке, ее сердце взволнованно трепетало. Звонкий звук квэнгвари[73], призывавший зрителей, проникал во все переулки; он сильно отличался от музыки, которую она слышала в кибане, и тоже волновал ее. Хотя он звучал легко и свободно, именно эта свобода волновала душу. Когда видишь, как артисты труппы, словно артисты японского театра Кабуки[74], на вымазанном белой пудрой лице темными линиями подводили глаза, кажется, что на лице видны только большие, словно плавающие на нем, круглые глаза. Вытянутые вверх, подретушированные черной краской, почти касаясь бровей, они были похожи на глаза дракона, в которых пылал огонь. Слышно было, как кто-то повторял песню. Человеком, который повторял песню за артистом, получившим главную роль в представлении, была мадам О.

«Мое сердце как будто разрывается на тысячу частей» — эти слова в представлении корейской драмы, длившейся почти два часа, бесконечно крутились в ее голове.

Если забыть про однообразие новой корейской драмы в начале XX века и просто воспринимать ее грусть, наивность, пошлость, невысокий уровень культуры, то ясно, что в ней возможности игры артистов были огромны, как и воздействие на зрителя. Просмотрен всего лишь одно представление, мадам О была полностью очарована новой школой драматического пения. Повысив тон голоса, выучив ту песню, она целыми днями ходила, повторяя ее, как попугай. В ухо Чхэрён, жившей с ней в одной комнате, вероятно, был вбит гвоздь, иначе как бы она это выдерживала. Мадам О заметила, что когда она доходила до того места, где пелось о «сердце, разорванном на тысячу частей» и, вибрируя голосом, поднятым на одну октаву заканчивала петь с прикрытыми глазами, подруга выглядела очень грустной. Когда она пела эту песню, то та, словно следуя сценарию драмы, впадала в глубокую печаль. Лишь сейчас, много лет спустя, она поняла, что то, что во имя любви к музыканту дансо Чхэрён вошла в море перед кибаном в Мокпхо и утонула, вероятно, в какой-то мере было связано с той песней. Хотя Чхэрён не ходила, как она, легкомысленно громко крича о «сердце, разорванном на тысячу частей», она, вероятно, постигла глубокую печаль, всю ее глубину, и чувствовала, что ее настигнет ранняя смерть.

Стоило мадам О подумать об этом, как ее грудь сдавливалась, словно зажатая прессом. «Если бы я знала, — стучало в голове. — Если бы я знала». Поздно вечером, когда выловили мертвое тело Чхэрён, она отправила сообщение о смерти наставнице. Та, не вставая с постели, горько заплакала.

— Эта девка, девка… с черными блестящими глазами спрашивала у меня о печали и в конце концов покончила с собой. Рано вспыхивающие таланты быстро угасают под тяжестью своего таланта. Теперь ей придется жить, обняв темноту… Я относилась к ее уму и таланту с такой осторожностью… так относилась… Вот так поступила сурово… жалко и еще раз жалко, как же отпустить ее… Эх… Как жаль… — бессвязно бормотала она, запинаясь, глотая слезы.

До самой смерти она так никого и не научила «абсолютному» голосу. Держа секрет в тайне, она лишь сказала мадам О: «Когда мастерство достигает вершины, то оно бесполезно увядает на поле, — от него остается лишь горький пепел. Ты сама должна достичь такого высокого звука, чтобы он однажды стал похожим на природный дар, — таков истинный путь певицы».

«Если бы можно было перескочить свой голос, хотя бы на одну гамму, — думала она, когда, спотыкаясь о выступы камней, шла к наставнице. — Я не прошу небеса о большем, — шептала она про себя, потому что знала, что в пении нехватка одной гаммы равносильна нехватке трех. — Интересно, если бы у меня была возможность перескочить хотя на одну гамму выше, — мелькнула мысль, — по какому пути тогда пошла бы моя жизнь?»

Наставница жила в ветхом заднем домике кибана, с каждым годом она все сильнее издавала запах мочи и зловоние, схожее с тем, что исходит от плохо высушенной сырой рыбы. Она сильно капризничала, поэтому никто из кисэн, кроме мадам О, не навещал ее. Несмотря на это, на душе было спокойно, когда из старого электрического граммофона бесконечно доносился пхансори в исполнении знаменитых певцов Сон Ман Габа и Ли Хва Чжуна. Она с удивлением отмечала, что голос наставницы, иногда доносившийся через треск старого граммофона, с годами совершенно не изменился.

— Зачем ты опять пришла? — увидев ее, спросила наставница нарочито раздраженным, но лишенным силы голосом.

— Наставница…

— Что? — резко оборвала наставница, в душе довольная тем, что та пришла.

— Наставница…

— Ты все двери закрыла?

— Да.

— Проклятая девка, — сказала наставница голосом, в котором слышалось не то осуждение, не то жалость, не то восхищение…

Она, словно в бреду, все время повторяла эти слова. Иногда, когда мадам О предлагала послушать пхансори, которые выучила, усердно тренируясь, то та, услышав несколько частей, говорила: «Хватит», и устало отворачивалась. Спустя некоторое время, повернувшись, приоткрыв светлые, как яшмы, глаза, говорила: «А ты, девка, ничего. Длинные руки-ноги, мышцы сложены хорошо, как у зебры, лицо расцвело, словно цветок сливы», и делала замечания, совершенно не относившиеся к разговору.

По установленному между ними порядку мадам О, наполнив бочку теплой водой, мыла ее и возвращалась обратно к себе в задний домик, потому что она никогда не разрешала ей переночевать у себя.

— Наставница, — сказала она, поглядывая через окно, — смотрите, цветок… цветок опадает.

За дверью бани, из которой, клубясь, вырывался пар, тихо увядала магнолия. Под теплым весенним солнцем в старом саду кибана повсюду бессильно опадали белые магнолии. Мадам О постоянно протирала мутно запотевающее окно мочалкой, которой терла тело наставницы. В какой-то момент у нее вдруг возникло ощущение, что в пустой, наполненной пылью груди наставницы стали падать капли дождя. Ей показалось, что на кончике носа пахнуло пылью, которая, внезапно испугавшись капель дождя, прилетела из ее груди.

— Ты что, с ума сошла! — неожиданно сказала наставница, повернув к ней лицо. — То, что опадает, — не цветок. Только тот цветок можно назвать цветком, который знает, когда ему опадать.

Поддерживая под локоть, мадам О осторожно погрузила ее в красную резиновую бочку и вымыла теплой водой ее тело, от которого, казалось, остались лишь кожа да кости. Возможно, оттого, что в ее теле не было жира, каждый раз, когда она двигалась, слышались звуки, как будто выпадали суставы. Когда мадам О подумала, что во время следующего посещения сварит наставнице суп из говяжьих костей, то она, выставив руку из бочки, стукнула по нижней части живота и недовольно сказала:

— Появилась мягкость. Вижу, ты небрежно тренируешься.

Иногда она тихо и нежно гладила ей спину своей тощей рукой. Поглаживание спины было для нее единственным способом выразить свою любовь.

— Помни, — сказала она, — нельзя сгибать спину. — Спина — самая важная часть тела, она поддерживает голос. Что касается голоса, то помни, что он заканчивается в спине. Постарайся выработать привычку держать спину прямо.

Это был последний ее совет и последняя их встреча. Наставница всегда восхищалась ее голосом и беспокоилась, что она забудет об обязанностях кисэн. Хотя в слове «певица-кисэн» вначале подразумевается голос, в реальной жизни «кисэн» стоит впереди, а что касалось голоса, то он на втором месте. Все имели это в виду, даже тогда, когда делали акцент на слове «певица».

Перекрывая своим голосом весь звуковой диапазон, мадам О до самого конца оставалась непревзойденной певицей, но в конце концов потеряла высокие звуки. Слова наставницы о том, что высокие или низкие звуки — по сути, части единого, были правильными. Что бы там ни говорили, а старая лошадь всегда знает дорогу.