Глава 28
Утро встретило Никиту головной болью и ярким солнцем, палящим прямо в глаза, даже через закрытые веки. Он тихонько застонал и накрылся с головой подушкой, пытаясь спастись одновременно от всего. Слепящий свет исчез, а вот голова продолжала раскалываться с прежней силой. Маленькие злобные чертята стучали в барабаны и танцевали чечётку в воспалённом мозгу, а в висках громыхало так, что Ник поморщился от шума.
Медленно открыл глаза и стянул с головы подушку, привыкая к безжалостному свету. Горло пересохло настолько, будто из организма испарилась вся жидкость, и парень осторожно, чтобы резкое движение не вызвало новую волну боли, повернулся на бок, мысленно прикидывая насколько он в состоянии дойти до кухни, чтобы выпить всю имеющуюся там воду.
На журнальном столике возле дивана стоял стакан воды. Чистой, свежей, абсолютно прозрачной и настолько желанной, что даже дыхание перехватило. Она до безумия вкусно пахла, напоминая аромат ранней весны, когда после холодной и долгой зимы начинает греть теплое солнце, и под его лучами подтаивают сугробы и бегут первые ручейки. Запах самой жизни, пробуждающейся ото сна. Никите и в голову не приходило, что вода вообще может пахнуть, причем, настолько опьяняюще прекрасно.
Рядом со стаканом лежал блистер с таблетками аспирина. Никита расплылся в улыбке и, сев, закинул в рот таблетку и залпом выпил стакан воды. В этот момент он кажется понял, что же все-таки его друг нашел в Жене и почему эта девушка так легко и прочно вошла в его жизнь.
Через полчаса головная боль стала отступать, а мир вокруг снова приобретать яркие краски и четкие черты. Мысли перестали разбегаться по самым отдаленным уголкам сознания, а постепенно выстраивались в ровные цепочки. Никита нашел в себе силы подняться и, осушив еще один стакан воды, направился в душ. Несколько минут под обжигающе ледяными струями помогли ему окончательно прийти в себя.
Из ванной он вышел почти что бодрым и полным сил, оставалось только выпить чашечку крепкого кофе. На кухне уже была Женя, которая как раз засыпала в кофемашину зерна. Нажав на кнопку, она повернулась к Никите, усевшемуся за барной стойкой, и, слегка наклонив вбок голову, спросила:
— Ты как?
— Почти отлично. Спасибо. Я словно умер, а потом опять воскрес. Никогда больше не буду напиваться.
— Так всегда говорят, — Женя рассмеялась и, взяв чашки с готовым кофе, поставила на столешницу, а сама опустилась напротив Ника. — Но это состояние быстро забывается, а вот желание выпить так легко не исчезает. Мой отец бросал пить каждые выходные, но к следующей пятнице уже не вспоминал про свое обещание.
— Надеюсь, я до такого не дойду, — пробормотал Никита и сделал большой глоток кофе. Приятное тепло поползло вниз по пищеводу, и он глубоко вдохнул.
— Не дойдешь, конечно, — уверенно тряхнула головой Женя и тут же спросила: — Что собираешься делать?
— Хочу поехать к Соне. — Это решение пришло неожиданно, вместе с нахлынувшим ощущением жизненного обновления. Захотелось прислушаться к Жене и, наконец, начать принимать взрослые решения. А еще потому, что глубоко внутри мучительно ныло из-за того, что Соня была не рядом, а за возможность просто обнять ее и вновь ощутить под руками нежность ее кожи, можно было и рискнуть.
— Я тобой горжусь, — заявила Женя и неожиданно, соскочив со своего стула, крепко обняла. Никита неуверенно обхватил ее в ответ, но девушка уже отстранилась и похлопала его по плечу: — Давай, у тебя не так много времени. Поторопись, и передавай Соне привет.
***
Никита стоял на остановке уже минут тридцать, успев за это время протоптать вокруг небольшого киоска с кофе дорожку и пару раз зайти внутрь — погреться. На кассе сидела девушка лет тридцати с небольшим, и Никита любезно перекинулся с ней парой слов и даже немного пофлиртовал, чтобы она не так расстроилась, что он в конце концов так ничего и не купил.
Приехавшему, наконец, автобусу он был рад не меньше, чем блуждающий по пустыне несколько дней человек — найденному оазису. Имея машину, он никогда бы не подумал, что добраться до загородного коттеджного поселка, где находился его дом, настолько сложно. И сейчас, когда за окном мелькали сначала поля, занесенные снегом, а затем и стройные ряды домиков всех форм и размеров — от низеньких и почти что крошечных до огромных особняков в три этажа — все больше понимал, как было узко его представление о жизни. Он, конечно, знал, что не все живут также, как он: есть те, кто пользуется общественным транспортом, тратя уйму времени и сил, чтобы добраться с работы до дома, живет в скромной хрущевке от зарплаты до зарплаты, которой едва хватает, чтобы свести концы с концами.
Но никогда о них не задумывался, потому что какое вообще ему дело до чужих проблем? Мало кто думает о деньгах, пока они есть, о них вспоминают лишь, когда их не становится. Никто не тонет в чьем-то горе, пока оно не становится своим собственным. Не сопереживает всем неизлечимо больным, пока сам не оказывается на больничной койке. Всегда кажется, все самое плохое случится с кем-то другим.
А потом для Никиты открылся целый новый мир, в который он рухнул с головой. И оказалось — можно быть счастливым и на старой обшарпанной кухне с продавленным диваном, и замерзая на автобусной остановке ранним утром. Просто потому что рядом нужный человек.
Двери автобуса со скрипом распахнулись, выпуская его на морозный воздух. Раньше его нисколько не смущало, что их дом располагался в самом конце улицы, вдали от шума трассы и случайных прохожих. Обычно он проезжал это расстояние за несколько минут, а теперь пришлось брести по засыпанным снегом тропинкам не меньше пятнадцати. Ноги утопали в сугробах, и Никита сквозь зубы ругался, что его родителям посчастливилось купить именно самый дальний дом.
У знакомых металлических ворот он остановился и, немного помедлив, нажал на звонок. Почти сразу раздался громкий щелчок — это открылась калитка, гостеприимно приглашая его войти. Никита пересек двор, еще издали заметив в дверях дома отца — он так и выскочил на мороз в одной футболке, спортивных штанах и домашних тапочках. Парень ускорил шаг и, взбежав по ступеням крыльца, поскорее затолкал мужчину обратно в дом.
— С ума сошел? Выскочил на улицу совсем раздетый, — недовольно проворчал он.
— Не поверил своим глазам, когда увидел тебя по камерам. Новогоднее чудо? — И он крепко обнял Никиту, не обращая внимания на холодную куртку и подтаявший снег, который тут же начал капать с капюшона прямо на его футболку.
— Пап, ну ты чего?
— Рад тебя видеть, сынок.
— Я тоже.
Лев Антонович тяжело вздохнул, а потом, выпустив сына из объятий, позвал:
— Пошли выпьем кофе, я как раз собирался.
Никита согласно кивнул, сбросил куртку и пошел следом за мужчиной на кухню. Опустился на свое любимое место за столом прямо возле окна, куда падало больше всего света и откуда открывался самый лучший вид на двор. Это сейчас он был почти весь занесен толщей снега, а летом мама разрабатывала целый проект, согласно которому высаживала цветы и кустарники. Страсть к ландшафтному дизайну — едва ли не единственная вещь, от которой женщина получала истинное удовольствие, и поэтому вовсю творила на отведенном ей участке. И где-то под сугробами прятались причудливые альпийские горки, небольшой прудик с прогулочной зоной вокруг и фонтанчик со статуей ангелочка. Но каждую зиму буйство зелени и красок сменялось однотонным унылым пейзажем, мама впадала в очередную депрессию и улетала подальше от ненавистного белого цвета и дома без своего любимого сада.
Никите всегда нравилось смотреть на это чудо, сотворенное ей, куда она вложила всю свою душу. Наверное, потому, что к своему собственному сыну она никогда не относилась с такой же самоотдачей, а так он чувствовал себя хоть немного ближе к ней. Он часто думал о том, что, наверное, не всем женщинам дано быть хорошими матерями. И как бы некоторые не старались, все равно в их жизни были вещи, которые приносили им куда больше удовольствия, чем общение со своим детьми.
— Как ты? — осторожно спросил отец, ставя перед ним кружку со свежесваренным черным кофе. Себе же привычно добавил молока и опустился напротив сына.
— Все хорошо, пап. Как ты?
— Нормально… Я сегодня улетаю к маме. Она сказала, что ни за что не вернется в, цитирую, эту проклятую зиму. Особенно в праздник. Сказала, ей осточертел этот холод.
— Это так на нее похоже, — усмехнулся Ник.
— Я решил, что слетать к ней и отметить Новый год вместе выйдет дешевле, чем еще курс сеансов психотерапевта. Полетишь со мной?
— Нет, — парень покачал головой, и Лев Антонович помрачнел. Не хотел показывать виду, но плечи его опустились, и он уткнулся взглядом в стол.
— Как знаешь, — пожал он плечами и снова поднял глаза на Никиту. — И я хочу извиниться перед тобой. Я не должен был так поступать, и уже сто раз пожалел, что выгнал тебя из дома. Я ужасный отец, потому что заставил тебя расплачиваться за свои же ошибки. Нужно было, конечно, думать намного раньше, а не устраивать тебе шок-терапию, но тогда показалось — это единственный выход. И давно надо было позвонить тебе и вернуть обратно, но меня останавливала мысль — неужели все-таки получилось?
— Да, пап, ты совершил немало ошибок, но кто их не совершает? Я тоже не образцовый сын, надо признать. И во многом не хотел даже попробовать тебя понять. Но, знаешь, я хочу сказать тебе спасибо за то, что случилось. Потому что я, наверное, правда изменился, и даже намного больше, чем ты думал.
— Никит… — Глаза Льва Антоновича широко открылись. Он явно не этих слов ожидал от сына, но Никита поднял руку вверх, останавливая его.
— Я не в обиде на тебя, правда, — продолжил Ник. — И я не поеду с тобой не потому, что не хочу отпраздновать Новый год с тобой и мамой, а потому, что должен исправить кое-что здесь.
Глаза Льва Антоновича подернулись еле заметной дымкой. Его охватила острая гордость за сына, который встал на верный путь, причем не благодаря вложенным в него стараниям, а скорее вопреки. Он крепко зажал ладонь Никиты в своих руках.
— Ты даже не представляешь, как я рад это слышать, мой мальчик. Я могу тебе как-то помочь?
— Вообще-то да. Мне очень нужна моя машина.